Имя твоё несёт беду

Девица жалась к косяку двери и неловко топталась на пороге, не решаясь заглянуть внутрь. На чумазом лице отчаяние сменялось решимостью и так по кругу. Рё наблюдал за ней боковым зрением уже с добрых полчаса, но не подавал виду. Он предупреждал местных, что по четырнадцатым лунным дням больных не принимал, каким бы сложным случай не был. Никаких исключений. Он краем полотенца вытер вспотевший лоб и на несколько секунд прикрыл глаза, оставив руки машинально разминать корень ладоги. Слабость брала своё и силы в пальцах поуменьшилось. Пора было заканчивать дела и ползти в кровать, по-другому у него просто не получалось в дни подобные этому. — Ну что ты там топчешься? — спросил глухо, ощущая, как стальные щупальца обхватывают обручем голову. Девица сделала испуганный вдох и замерла, словно была уличена в чём-то неприличном. Рёкок её знал. Дочь местного старосты, вредная, непокорная, злая, что на язык, что на поступки девица. Таких бы шлёпать и шлёпать, да только беда в том, что помогало мало. К нему она приходила только раз и с явным намерением уличить во лжи, чтобы доказать окружающим, что местный знахарь не более чем мошенник. Прихрамывая на правую ногу, она достаточно бесцеремонно и с трагическим видом зашла внутрь и плюхнулась на лавку. — Арь, нога болит, сил никаких нет. Знахарь вытер руки о висящее на плече полотенце и прищурился. С виду абсолютно невинная мордаха, только в глазах затаился злобный огонь. Он подошёл поближе и опустился перед ней на колени. Девица затаила дыхание и сжав пальцы в кулаки. Рё осторожно ощупал ногу, покрутил из стороны в сторону и вздохнул. — Что такое? — встревожилась пациентка. — Тяжёлый случай, — покачал головой арь, поднимаясь. — Придётся отрезать ногу. — Что?! — возмутилась дочь старосты, мгновенно вскакивая и забывая о своей боли. — Как отрезать?! — Вот так. Иначе пойдёт заражение выше и Морок явится к вам раньше положенного срока. Красивое лицо покраснело, позеленело, вновь покраснело. — Да вы, господин арь, оказывается мошенник, — прошипела девица. — Никакая нога у меня не болит! — Ай-яй-яй, так вы соврали? — скучающе спросил знахарь, не особо впечатленный чужим гневом. — Да соврала, и что? — с вызовом спросила девица. — Зато все должны знать правду, что вы просто морочите голову деревенским! Рёкок примерил в руках древко метлы и кивнул ей: — Хорошо бегаете? — Неплохо, — мгновенно насторожилась та. — Сейчас и проверим, — хмыкнул знахарь, наподдавая метелкой ей по заду. — Явишься ещё раз, превращу в сороку, будешь сплетни по округе собирать! С тех пор прошло уже около полугода и рисковать с визитами дочь старосты больше не решалась. Если и сейчас задумала какую злобную шутку, то ему вовсе не радовало учить мелкую провхостку хорошим манерам. Лучше сразу гнать со двора. — Арь, — жалобно пропищала девица, делая маленький шаг вперёд и вытягивая перед собой руки с кучей тряпья. — Посмотрите, прошу вас… Рё мысленно поморщился, но всё же стряхнул с ладоней кусочки ладоги и приблизился. Девичья рука схватила верхнюю часть тряпья и откинула в сторону. Маленькое создание шевельнулось, издав слабый писк. Рёкок вздохнул. Зверёныш талура. Ещё маленький, ему от силы недели две. Хотя глаза уже открыл, значит, может и все три-четыре. Худой, взъерошенный и с печатью на лбу. — Он не жилец, — сказал, отворачиваясь. — Но арь! — с отчаянием воскликнула девица, делая к нему ещё подшаг. — Только вы можете ему помочь! Я пыталась, правда, но у меня ничего не выходит!.. Он угасает с каждым днём. Прошу вас, арь! Что угодно сделаю! Хотите золото? Я принесу вам! Или камень драгоценный! Что пожелаете! — Душу твою. — Мою… что? — запнулась дочь старосты. — Душу? — Да. Детёныш талура очень редкое и драгоценное явление в данном мире. Лучше и вернее защитника не сыскать нигде, а то, что он ещё устанавливает ментальную связь с хозяином, так вообще возносит его на самый верх среди многих магических существ. Но попасть в такие злобные и нечистые руки?.. Лучше уж дать Верховной Матери забрать его душу. Девица замялась, широко распахнув испуганные глаза. Красивые, словно грозовое небо. Прикусила пухлую губу. — Я… — сказала она и замолчала. — Решай быстрее, у меня нет времени разводить сопли. — Я… Я согласна, — обреченно произнесла девица, опуская голову в покорном жесте вниз. Даже так. Удивленный взгляд, брошенный на нее вскользь она не заметила, лишь сделала глубокие вдох и выдох и вновь протянула свёрток Рёкоку. — Позаботьтесь о нём… — и тише добавила: — Пожалуйста. Знахарь устало передёрнул плечами, слабость забирала тело пядь за пядью, стоило поторопиться, потому что скоро он вообще перестанет соображать кто он и где. Рё взял свёрток, тонкие руки обречённо повисли вдоль тела. — Я сделаю всё, что в моих силах, но ничего обещать не могу. Придёшь через четверо суток, не раньше. А теперь брысь отсюда. — А… — Я сказал вон! — повысил голос Рё и девицу словно ветром сдуло. Талур вновь жалобно пискнул и попытался встать на лапы. Попытка не увенчалась успехом. — Нам предстоит с тобой долгий путь, — слабо улыбнулся ему знахарь, чувствуя, как от головной боли мутится зрение. Надо успеть, пока треклятое забытье не схватило его в цепкие пальцы. *** Это была даже не боль, ему не было больно в прямом смысле слова, но ощущение собственной беспомощности, ватное тело, а самое главное — ватные мысли доводили до исступления. В такие дни он не то, что воды не мог сам себе налить, а даже до туалетного ведра был не в силах дойти. Несколько раз были особо паршивыми и Рё решил уже, что Морок смилостивился и все-таки за ним явился, да куда там, наверное, души подобные ему не заслуживали мягкого перехода. Слишком просто. Получай по заслугам. Только вот… за что? Иллюзии прочно держали свои покрывала забытья. Он не помнил ни своего настоящего имени, ни то, откуда родом. Бледнолицый, беловолосый чужак, явившийся одним дождливым днём с западной стороны, да так в деревне и оставшийся. Его нарекли Рёкоком, «осенним дождём» по местному наречию, и позволили поселиться на окраине, щедро выделив развалившуюся избушку, в которой когда-то жил прежний лесничий. На вполне закономерный вопрос, куда тот делся, помощник старосты колупнул пальцем ветхое дерево и пожал плечами: — Морок унёс. Наверное. Как выяснилось позднее, Морок частенько любил пошалить, на его шалости спихивали всякие разные исчезновения, в которых, чужак была уверен, если хорошо покопаться, можно найти много занятных деталей, но лезть в чужой устав, знать не зная, кто он, что он и откуда — это верх глупости. Он молча принял правила игры. Пять лет назад избушка более походила на развалины: крыша прохудилась, между щелями во всю резвился ветер, забрасывая внутрь комки пыли и грязи. После того, как он тут поселился и стал врачевать, селяне помогли привести развалины в более-менее жилой вид: замазали стены, постелили свежую солому на место старой и прогнившей, сколотили на скорую руку грубую мебель: кровать, стол и пару стульев. Дали даже два комплекта постельного белья и еще всякую кухонную утварь. Не за просто так, конечно, в обмен за то, что помог спасти сына кума старосты от пожирающей изнутри хвори. Поначалу к нему относились настороженно, чужак да еще и события появления оставляли желать лучшего, так что ничего удивительного в этом не было, но постепенно пообвыкли, перестали коситься на его светлые волосы и бледную кожу, как на чудо-чудное или же проклятье какое, детвора первой стала переступать порог его дома, несла всякую живность, то лапа сломана у котенка, то понос у щенка. Следом потянулись женщины, а потом уже и мужчины. Своим он не стал, ни в коем случае, но приобрел заметное уважение среди населения. Жил себе тихо, никого не трогал, на общие сборы или праздники так ни разу и не появился, хотя после того, как отъелся и перестал иметь болезненный вид, девушки стали все более и более обращать на него свое заинтересованное внимание. Рёкоку же оно было в тягость, он всегда торопился скрыться либо под густой кроной леса, либо за стенами своей избушки. Тело пришло в норму, раны зажили, а вот память… С ней оказалось сложнее. Прошлое упорно пряталось за непреодолимой стеной. В дни, когда тело становилось безвольным и слабым, редко, но мелькали проблески странных событий, от которых дрожь ужаса перехватывала дыхание. Впрочем, они быстро утекали из памяти, оставляя после себя гнилое послевкусие. Слабость же обвивала своими холодными руками и даже не требовала, нет, она просто подчиняла его волю, мурлыкая на ухо незамысловатый мотив. Пульс замедлялся, сердце тоже. На него словно навешивали стеклянный колпак, останавливающий его жизнь и время. Длилось такое состояние обычно от трех дней до недели, и на это время он оставлял все дела, наглухо закрывая дверь на замок. Сворачивался калачиком на кровати и делал вид, что его больше для этого мира не существует. Увы, полностью мир его не отпускал. Как и сейчас. Талур пошевелился, требуя внимания. Не получил. Выждал еще секунд десять и вновь пошевелился. Пискнул глухо. Рёкок тоже заворочался, неохотно открывая глаза. Предметы вокруг потеряли свои изначальные краски и какую-либо ценность, ему понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что это его дом. Его дом… Следующий писк вышел более болезненным. Рё перевел взгляд на зверёныша. Маленькая пасть, в будущем обещающая обрасти тысячей острых зубов, сейчас беспомощно распахивалась, пытаясь ухватить немного дыхания. Грудь тяжело вздымалась, глаза закатились… Осталось ему недолго. Рёкок пошевелил рукой, с трудом приподнял, нащупал возле подушки нужную склянку и открыл её. В воздухе тут же поплыл сладковато-резкий запах забродивших ягод аспинны — яд для обычных людей и зверей, одной капли хватит, чтобы убить всю деревню. Рё облизал губы и дрожащими пальцами поднёс горлышко бутылки к маленькому рту. Полторы капли, ни больше, ни меньше. Вновь закрыл склянку и вернул на прежнее место. Понадобилось несколько долгих минут, прежде чем яд разогнался по венам, достигнув сердца, скрытого под правой лапой. Еще несколько судорожных вздохов и талур затих, грудь перестала ходить ходуном, глаза закрылись — опасное чудовище вновь заснуло. Рё накрыл его уголком одеяла и тоже провалился в сон. *** Ночью с юга наползли тучи, глухое ворчание Дживараты, сталкивающего небесные камни друг с другом, было слышно на многие со вокруг. Кажётся, Рё приходил в себя, но лишь затем, чтобы влить в глотку очередную порцию яда и вновь провалиться в объятия слабости. Свет звёзд скрылся за тёмным пологом, а едкие разряды молний бороздили практически чёрное небо. *** Писк. Задушенный хрип. Отчаянное шевеление, больше похожее на судороги, под боком. Откинув одеяло, Рё смотрел в замыленный Мороком глаз, из которого медленно утекали капли жизни. Звёрныш издал ещё один хрип и затих. *** Сон этот не был чем-то новым и пугающим, как раньше, но он не снился ему уже около шести месяцев, что Рё принял за хороший знак, и вот… опять. Он проснулся весь в поту, тело мокрое, липкое, сердце колотится о реберную клетку… Рёкок судорожно сделал вдох и на несколько минут задержал дыхание, возвращая цепкую хватку реальности обратно. Это его дом или то, что он называл своим домом. Арь ногами стянул одеяло вниз кровати и поднялся. Несколько минут смотрел на свои дрожащие ладони, а потом перевел взгляд на окно. Сквозь незакрытые ставни пробивался робкий луч рассвета, своим золотистым сиянием разрезая серый сумрак раннего утра. «Сегодня будут гости», — пришла внезапная мысль, и в этот момент черная бойкая птица уселась на подоконник и вперилась в него своими черными глазами-бусинками. Она склонила голову набок, чирикнула что-то, словно предупреждая, взмахнула крыльями и была такова. Рё с неожиданной тоской проводил ее взглядом, понимая, что вот так вот запросто сам улететь не может. Да и куда лететь-то?.. Он повел шеей, разминая мышцы. Слабость прошла, словно ее никогда и не было. Она всегда так делала. Рёкок покосился на свёрток с правой стороны кровати, покачал головой и поднялся. Пора начинать новый день. *** — Арь… — дочь старосты мялась, что есть сил сжимая складки обычного платья, которое было более присуще служанке, нежели девице её положения. Волосы взъерошенны, в глазах безумная надежда. С такими глазами обычно берут крепости или даже целые города. Не повезло девице родиться в глухой деревне или же наоборот, повезло, кто его знает. Рё отложил в сторону нож, вытер о полотенце руки, а потом полез в карман передника, что-то осторожно доставая из его недр. Дочь старосты подалась вперёд, крепко сцепив зубы. Арь разжал ладонь и в ней обнаружился свернувшийся чёрным клубком зверёныш, который мгновенно открыл свои любопытные глаза и зевнул во всю ширь пока ещё маленькой пасти. Губы девицы дрогнули, послышалось недостойное ее положения шмыганье. — Арь… — хрипло пробормотала она, аккуратно помогая талуру перебраться к себе на ладонь. — Благодарю вас, арь… — Будешь давать ему аспинну раз в три дня в течении одного лунного цикла, и только по полтора капли, больше, сколько бы он не просил, нельзя. Запомнила? — Рё сунул ей склянку. — Следи за ней, попадёт не в те руки, всей деревне придётся худо. — Да, конечно, — отозвалась девица, словно и вовсе не слушая его, она не сводила восторженных, но все еще влажных глаз с талура. — Сарьяна! — повысил голос Рёкок и та вздрогнула, больше от удивления, что знают ее имя, нежели настоящего испуга. — Я запомнила, арь, не переживайте, — сказала тихо, убирая звереныша в меховую сумку на груди. — Не считайте меня настолько легкомысленной. — Тогда всего хорошего, — Рё вновь вернулся к своему прежнему занятию. Сарьяна замешкалась, и он недовольно спросил: — Что? — Но разве это… всё? Разве я вам больше ничего не должна? — Ты хочешь отдать мне свою душу? — едко спросил знахарь. — Нет. — Тогда брысь отсюда, пока не передумал. — Спасибо ещё раз, арь, — крикнула она ему уже на ходу. — Пускай Морок обходит ваш дом стороной! Усмешка скользнула по тонким губам и скрылась в их уголках. Обходит стороной? Уж лучше бы он наконец-то соизволил явиться.