Dein Weg ist Mein Weg

— Леди Нисидзуми отрекается от неё и настоящим разрывает все связи с ней и её потомками навсегда.       Слова тяжело повисли в летнем воздухе, погрузив смотровую площадку в гнетущую тишину. Никто не произнес ни слова. Никто не пошевелился. Никто даже не дышал. Летнее солнце, низко опускающееся за горы на горизонте, всё ещё купало их в своём свете и тепле, но это не могло помешать им застыть на месте, вся картина застыла в несуществующем янтарном ореоле. И всё же мысли Саори лихорадочно прокручивались.       Мать Махо отреклась от неё. Саори знала, что Махо и её мать не ладили, это был один из немногих фактов в её жизни, который Махо не хранила в строжайшем секрете, и она почувствовала, как по её спине пробежал холодок, вспомнив тот день в комнате Юкари в начале года, когда Махо показала им следы жестокости матери. Вид спины Махо и более дюжины неприглядных шрамов, пересекающих её, всё ещё отпечатывался в памяти Саори. Она всё ещё не могла этого понять. Чтобы мать вот так вот отреклась от дочери… лишив её семьи, наследства, даже имени… это было словно из сериала, а не из реальной жизни с реальными людьми. Ни с теми, кого она знала… ни с её друзьями… Конечно, Хана и её мать не разговаривали с тех пор, как поссорились из-за выбора ею сенша-до, но это была всего лишь ссора… Каждый ребёнок время от времени ссорится с родителями, но всё всегда налаживается, верно?       Саори взглянула на Хану, ища поддержки, но её лицо было таким же спокойным и загадочным, как всегда. Невозможно было понять, о чём она думает.       Она почувствовала ком в горле и попыталась сглотнуть, переводя взгляд с Махо на Кикуйо, но безуспешно. Она вспомнила все моменты, когда её волнение и воображение брали верх, и все вопросы, которыми она бомбардировала Махо; и с каждым мгновением она чувствовала, как в груди нарастает непреодолимое чувство вины. Вместо того, чтобы относиться к ней как к человеку и другу, она прежде всего видела в Махо диковинку; кого-то, чьё присутствие могло стать для неё источником волнения и интриги, кто мог позволить ей пережить всё то, чего никогда не случалось в реальной жизни, а лишь выдумывалось за письменным столом. Она так жаждала романтики и драмы, что проецировала всё это на Махо, убеждая себя, что у новенькой в классе обязательно должна быть какая-то таинственная и трагическая предыстория.       Только сейчас она осознала, насколько душераздирающе ужасающей была эта мысль, когда подобное происходило в реальной жизни. Когда это случалось с близкими людьми, а не с экранными персонажами. Она вздохнула и тихо прокляла себя за то, что не поняла это раньше, пообещав себе искупить вину в будущем, если Махо позволит.       Глядя на Махо, опустившую голову, Саори заметила, как её плечи слегка покачиваются вверх-вниз, и если прислушаться, то наверняка услышит всхлипывания. — Мапорин… — осторожно сказала она и начала медленно, маленькими шажками приближаться к подруге. — Всё в… то есть… — продолжила она, нежно протягивая руку к плечу Махо. — Всё будет хорошо, я обеща… — ПХАХАХАХАХА! — Махо запрокинула голову и разразилась смехом, сжимая руки на животе, явно пытаясь удержаться от разрыва от смеха. — М-махо?! — воскликнула Юкари, отпрыгнув назад от неожиданности. — Она окончательно сошла с ума… — пробормотала Мако, пожав плечами. — Махо? Ты в порядке? — спокойно спросила Хана. — Всё хорошо, всё хорошо, — пробормотала Махо сквозь слёзы смеха и ободряюще помахала рукой товарищам, и её смех сменился весёлым смешком. — Ты уверена? — спросила Хана и, шагнув к ней, положила руку на плечо Махо. — Вполне понятно, что это тебя так затронет. — Ага! — добавила Саори и положила руку на другое плечо Махо. — Любой бы свихнулся от такого! — Да, не беспокойся. Всё хорошо, — сказала Махо, выдохнув остатки смеха, а затем повернулась и одобрительно кивнула подругам. — Это просто очень смешно. Вот и всё… — Смешно? — спросила Юкари, растерянно кивнув. — Почему… Почему? — Всю свою жизнь я мечтала быть кем угодно, только не Нисидзуми… — она замолчала и посмотрела на Кикуйо. — А теперь я должна воспринимать это как наказание, как будто это должно меня нервировать, что я не должна видеть в этом монстре свою мать… — она склонила голову, покачала ею и снова усмехнулась, бормоча себе под нос. — Она что, совсем меня не знает, да? — Ладно… — осторожно сказала Юкари, тупо глядя на Махо, словно не могла понять, как кто-то может добровольно стать кем-то, кроме Нисидзуми. — Тем не менее, — с улыбкой сказала Хана, — мы всегда будем рядом, если ты захочешь об этом поговорить. — Да! — воскликнула Саори, сжимая кулаки и напрягая мышцы. — Для этого и нужны друзья! — Если только друзья не нужны ещё и для долгой прогулки до побережья, нам пора идти, — пробормотала Мако. — Она права, — сказала Юкари и опустила взгляд на телефон. — Поезд скоро отправляется. — О нет! — взвизгнула Саори и побежала на месте. — Нам пора, но было приятно познакомиться! — Д-да, это такая честь! — Юкари выпалила и, несколько панически склонив голову, низко поклонилась, после чего они с Саори бросились к лестнице, ведущей вниз, к платформам. — Было приятно познакомиться, госпожа Идегами, — гораздо спокойнее сказала Хана и почтительно поклонилась Кикуйо. — Но, боюсь, нам пора уходить. — Ох, так приятно было вас видеть, — спокойно и почтительно ответила Кикуйо и ответила Хане поклоном, после чего Хана пошла вслед за Саори и Юкари. Мако, похоже, тоже поплелась за ними, поскольку её нигде не было видно. — Было приятно снова видеть вас, Кикуйо, — тихо сказала Махо, прежде чем наклониться и быстро обнять её. — Я тоже была рада вас видеть, госпожа Махо… — торжественно сказала Кикуйо, отвечая на объятие. — Жаль только, что в неудобных обстоятельствах… — Махо?! — крикнула Саори с лестницы. — Ты идёшь?! — Мне пора… — пробормотала Махо, желая сохранить этот последний кусочек близости ещё немного, хотя и знала, что времени нет. — Ну… — тихо сказала Кикуйо и улыбнулась. — Надеюсь, найдете время остаться — мне поручили помочь вам заполнить кое-какие бумаги. Теперь ведь, ваша… ситуация… изменилась… так сказать. — Махо! — снова позвали Саори и Юкари, явно стремясь успеть на поезд вместе с остальными оараевцами.       Махо посмотрела на них, на мгновение замерла, посмотрела на Кикуйо и понимающе кивнула. — Вы, ребята, идите! Мне нужно кое-что поделать! — крикнула она своим товарищам по команде. — Увидимся позже! — добавила она с улыбкой и ободряюще кивнула, чтобы избежать дальнейшего обсуждения, которое могло бы привести к тому, что остальные опоздают на поезд, и наблюдала, как макушки Саори, Ханы и Юкари исчезли под видимым горизонтом, когда они бежали вниз по лестнице. — Спасибо, что рассказали мне… — сказала она, поворачиваясь к Кикуйо. — Рада видеть вас снова… — Я просто рада, что у вас всё хорошо, мисс Махо. Вы так выросли с нашей последней встречи, — гордо сказала Кикуйо, взглянув на Махо. — И, похоже, у вас появились замечательные друзья. — Да… — без усилий ответила Махо и выдохнула, глядя в сторону лестницы, словно её товарищи по команде вот-вот снова появятся у входа. — Похоже, на то…

***

— Хорошего дня, сэр! — Благодарю. — Рента Тсудзи передал деньги водителю, и убедившись, что его не обсчитали со сдачей, схватил портфель и вышел из машины. Семь размеренных шагов привели его к двери здания Министерства, а ещё тринадцать — к лифтам в вестибюле. Он провел картой, и через шесть секунд двери лифта со звоном открылись. Войдя внутрь, он нажал кнопку пятого этажа и стал ждать.       Весь день он колесил с одной встречи на другую по всему Токио, не давая себе ни минуты отдыха, пока летнее солнце раскаляло город своим теплом. Сейчас Рента хотел только добраться до своего кондиционированного офиса, закончить отчёт и отправиться домой. Двери открылись на пятом этаже, и он вышел в бухгалтерию, где раздавался успокаивающий белый шум клавиатур. — Добро пожаловать, сэр, — окликнула Сетсу Такаяма, когда Рента вошёл в комнату, и встала из-за стола, чтобы сесть рядом с ним, пока он проходил по отделу. — Совещания прошли успешно? — Можно сказать и так, — ответил Рента. — Я что-то пропустил, пока меня не было? — Директор назначил ещё одно совещание на завтрашнее утро, и Министерство судоходства и морской промышленности хотело, чтобы мы обсудили с ними некоторые данные, — ответила Сетсу, начиная передавать ему различные факсы и отчёты. — Ах да! Вы просили меня последить за национальными соревнованиями по сенша-до среди старшеклассниц. Полуфинал закончился около часа назад. — Точно, это было сегодня… — рассеянно сказал Рента, просматривая таблицы. — Полагаю, Святая Глориана выходит в финал? — Нет, сэр.       Это заставило Ренту оторваться от стопки документов и замереть как раз у двери своего кабинета. — Что? — Похоже, они были очень близки, но в итоге проиграли. Финал будет с Куроморимине и… и… — Сетсу огляделась и щёлкнула пальцами, задумавшись. — Ох, как же их там называли… — Оарай, — буднично сказал Рента, отчётливо вспоминая школу. — Спасибо, Сетсу. С этими словами он вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и положил документы на один из многочисленных для таковых шкафов, стоявших вдоль стен. — Ну-ну-ну… Это, конечно, интересно… — сказал он, включив компьютер и открыв запись сегодняшнего матча. Отчёт мог подождать; это было гораздо важнее.

***

— Спасибо. — Махо кивнула официанту, немного отпила кофе из чашки, которую он только что поставил перед ней на стол, и ждала, пока тот заберёт посуду.       Они с Кикуйо сидели в семейном ресторане недалеко от вокзала в Одаваре, за столиком в дальнем углу, чтобы уединиться. Впрочем, риск, что кто-то их услышит или заметит, был невелик, поскольку ресторан был практически пуст. Как только официант снова отошёл, Кикуйо достала из сумки стопку бумаг и медленно начала передавать их Махо, объясняя их значение и указывая, где и как её подписать. Махо всё же не торопилась, чтобы не попасть в очередную ловушку, расставленную матерью, но Кикуйо, похоже, не возражала и не обижалась. Вместо этого она просто позволила Махо не торопиться и отпила из своей чашки зелёного чая, пока визави не кивнула, разрешая ей продолжать. — Итак… — сказала Кикуйо, протягивая Махо очередной листок бумаги на подпись. — Ты… думала о том, какую фамилию выбрать? — Не знаю… У меня не было времени подумать об этом… — ответила Махо, бегло просматривая документ. В голосе Кикуйо послышался странный намёк на тревогу, но Махо не могла понять, что не так. — Могу ли я подать заявление на получение старой фамилии отца? До того, как он женился, я имею в виду. — Думаю, это возможно, да, — что бы Махо ни услышала в словах Кикуйо, это исчезло так же быстро, как и появилось. Должно быть, ей просто почудилось. — Конечно, это будет решать правительство, но родственных связей должно быть достаточно для разрешения любых споров. Госпожа Нисидзуми всё ещё может возразить… — Хорошо… — рассеянно пробормотала Махо, кладя бумагу на стол и начиная её заполнять. — Если это её раздражает, то это приятный бонус… — Я… — сказала Кикуйо, но оборвала себя, чтобы на несколько мгновений приняться за чашку чая. — Кажется, я никогда не рассказывала тебе, как я оказалась на службе у госпожи Нисидзуми…       Махо отложила ручку и посмотрела на Кикуйо. Она не понимала, почему это может быть важно, но в сочетании со всеми странностями, которые она заметила в поведении и речи Кикуйо сегодня, она не могла не думать об этом. Как будто она должна была что-то заметить, но не заметила. — Ни разу… — медленно проговорила она, кивнув Кикуйо, чтобы она продолжила, и сделала ещё глоток кофе. — Ну… — Кикуйо выдохнула и, казалось, собралась с мыслями, поправив рукава кимоно и отпив чай. — Я выросла в детском доме, — наконец сказала она с почти непринуждённым безразличием. — Мои родители умерли, когда я была совсем маленькой, и у меня не было семьи, какая должна быть у любого человека. Но когда мне было семь или восемь лет, меня удочерили и отвезли в поместье Нисидзуми. Когда я приехала, меня представили госпоже Сихо, хотя тогда она была ещё девочкой, как и я. Тогда мне сказали, что я буду её служанкой.       Кикуйо сделала паузу, сделала ещё глоток чая и взглянула на Махо. Рассказывая свою историю, она не отрывала взгляда от стола между ними, словно одновременно испытывая смущение и предаваясь воспоминаниям. — Мне… Мне очень жаль… — Махо поправила позу, слегка откинувшись на спинку стула, но снова кивнула Кикуйо, чтобы она продолжила. Кикуйо явно предлагала ей закончить рассказ, но Махо всё ещё не давало покоя предчувствие, что ей предстоит услышать больше. — Не стоит, — спокойно сказала она с загадочной улыбкой. — Госпожа Нисидзуми, мать госпожи Сихо, относилась ко мне как к своей, так что обо мне заботились более чем хорошо. Даже несмотря на то, что официально я была всего лишь служанкой. Я была рядом с госпожой Сихо, куда бы она ни шла, заботясь обо всех её нуждах и желаниях. Неважно, была ли она в школе, дома, занималась ли сенша-до или чем-то ещё; я была рядом, всегда на два шага позади неё. Полагаю, вполне естественно, что мы стали довольно близки. Настолько близки, насколько это вообще возможно между слугой и госпожой. — Кикуйо на мгновение замерла, увидев, как Махо удивленно и недоверчиво подняла бровь, и взглянула на один из многочисленных вентиляторов на потолке, а затем снова посмотрела вниз и встретилась взглядом с Махо. — Тогда она была совсем другой, мисс Махо. Уверена, вы понимаете, как время может изменить человека.       Не отреагировав на это язвительное напоминание, Махо просто жестом попросила Кикуйо продолжать. — Да, она была серьёзной и сдержанной даже тогда, но и не только. Она смеялась и резвилась, как любая другая девочка её возраста, и получала огромное удовольствие, нарушая правила и расширяя границы дозволенного. Она была как камень из горячего источника; жёсткая и непреклонная, но с невероятной теплотой. Она была моей госпожой, да, но также и моей лучшей подругой. Когда она уехала из поместья Нисидзуми в Куроморимине, я поехала с ней, а когда она поступила в университет, я последовала за ней туда же. Куда бы она ни шла, я следовала за ней в двух шагах. То есть, пока она не встретила твоего отца.       Упоминание об отце заставило глаза Махо широко раскрыться от страха и любопытства, и ей пришлось напомнить себе, что нужно дышать, прежде чем кивнуть Кикуйо. — Л-… ладно… — сказала она и отпила кофе. — А потом… Нет, каким… Каким он был? В те времена, я имею в виду.       Кикуйо усмехнулась, сделала ещё глоток чая и несколько секунд задумчиво смотрела на потолочные вентиляторы, прежде чем ответить. — Он был таким же, каким и тогда, когда покинул нас. Добрый, честный, наблюдательный, возможно, немного прямолинейный, но прежде всего хороший человек. Он был третьим сыном фермера из Ямагаты. Его семья была небогата, но он усердно учился и старался изо всех сил, чтобы поехать учиться в Токио и найти лучшую жизнь. — Я… Я никогда этого не знала… — пробормотала Махо, опустив взгляд на пол и сжав кулаки на коленях. Она не знала почему, но чувствовала, как лёгкие сжимаются в узел, когда боль и печаль, которые она испытала после смерти отца, снова вернулись к ней. И всё же она не могла сдержать любопытства, поэтому сделала несколько глубоких вдохов и жестом попросила Кикуйо продолжать. — С самого первого дня их знакомства госпожа Сихо не могла отвести от него глаз, и всякий раз, когда они были вместе, она, казалось, теряла всякое самообладание. Я провела много ночей, слушая, как госпожа Сихо восторженно отзывается о нем, и, похоже, он был к ней так же привязан. Они начали встречаться через несколько недель после первой встречи, и вскоре я оказалась для них компаньоном. Впрочем, меня это не волновало… — на мгновение Махо готова была поклясться, что видит, как Кикуйо краснеет. — Тсунео был красивым и хорошим человеком, да, но у меня не было никаких претензий на него, и если госпожа Сихо была счастлива, то счастлива и я. Когда мы начали заканчивать учёбу, госпожа Сихо сделала ему предложение, несмотря на возражения матери, и он согласился. — Правда? — спросила Махо, хотя её это не слишком удивило. Учитывая статус и богатство, присущие семье Нисидзуми и её имени, ей казалось совершенно очевидным, что её матери не позволили бы выйти замуж за человека из такой же бедной семьи, как её отец. Это была одна из многих причин, по которым она просила Тиёми хранить их отношения в тайне. — Верно, — кивнула Кикуйо. — Однако госпожа Сихо не позволила этому остановить её. Она твёрдо решила выйти замуж за Тсунео, несмотря на желание матери, и так и сделала. Они оба очень заботились друг о друге и надеялись на долгую и плодотворную совместную жизнь. К сожалению… — Кикуё на мгновение замолчала и вздохнула. — К сожалению, вскоре после свадьбы всё изменилось…       Махо посмотрела на Кикуйо, заметив на её лице явную и очевидную боль. — Что… Что ты имеешь в виду? — наконец спросила она. — Что случилось? — Вскоре после окончания церемонии из дома Нисидзуми пришёл посланник. Мать госпожи Сихо скончалась, и, будучи единственным ребёнком и единственной наследницей, она стала главой семьи Нисидзуми. — Кикуйо помолчала, наливая себе свежую чашку чая из чайника, словно чтобы успокоиться, и сделав долгий и задумчивый глоток, прежде чем продолжить. Эта новость преобразила Сихо. Со смертью матери ей пришлось управлять всеми активами семьи Нисидзуми без какой-либо страховки, обучения, предупреждения и времени на горе. И, думаю, это что-то сломало в ней. Она спряталась от мира и самых близких, с головой погрузившись в работу в качестве новой главы семьи. Больше года она почти не появлялась в Кумамото, проводя недели, а то и месяцы в командировках по стране или за границей. Мне бы хотелось быть рядом с ней, поддержать её и помочь ей справиться с горем, но она не позволила. Мне пришлось управлять поместьем Нисидзуми и его многочисленной прислугой, пока она путешествовала по миру одна. В те редкие разы, когда я её видела, она становилась всё холоднее и озлобленнее с каждым разом. Я изо всех сил старалась устроить всё так, чтобы она осталась довольна, когда она посещала поместье, но из-за частого отсутствия Сихо дом становился тихим и пустым. И в её отсутствие… Ну… — Кикуйо замолчала, нервно отпивая чай. — Не имея никого, с кем можно было бы поговорить или провести время… Мы с твоим отцом… Мы… Стали… ближе… Ближе, чем следовало…       Сначала слова Кикуйо и их смысл не до конца осознавались. Но когда Махо пересеклась с ней взглядом, и понимание стало формироваться внутри Махо, мир вокруг их стола замедлился до неузнаваемости. Или, может быть, он ускорился до неузнаваемости, вращаясь так быстро, что казался неподвижным, словно колесо машины на шоссе. Она не была уверена. Ей казалось, что их столик полностью покинул ресторан и дрейфует в одиночестве по открытому океану. Махо чувствовала, как её тело напрягается и сводит судорогой от эмоций, а мысли бурлили и кипели так бурно, что она не могла понять, где кончается одно и начинается другое. — Прошли месяцы, и… — сказала Кикуйо, и дрожь в голосе едва прорывалась сквозь показное спокойствие, которое она пыталась излучать. — Со временем стало невозможно скрывать правду от Сихо, и… ну… Если от моей подруги и осталось хоть что-то, и радостное тепло, которое она приносила с собой, куда бы она ни шла… мы «убили» её в тот день, и это будет преследовать меня вечно. Она не кричала. Не плакала. Она ничем не швырялась. Она даже не казалась открыто расстроенной. Она просто посмотрела на нас с ледяной яростью и предоставила нам выбор. Либо мы с Тсунео исчезнем из её поля зрения и будем страдать от последствий наших поступков, либо… Либо… — она глубоко вздохнула и медленно выдохнула. — Или она усыновит ребёнка и воспитает его как Нисидзуми…       Над столом повисла тишина, густая и непроницаемая, как цемент, пока Махо пыталась, несмотря ни на что, собраться с мыслями. Кикуйо больше ничего не сказала, лишь смотрела на стол, изредка отпивая чай и время от времени поглядывая на Махо, пытаясь оценить её реакцию. — Я… Поняла… — наконец произнесла Махо почти роботизированным голосом. В голове царил такой хаос, что голос выражал лишь пресную бесстрастность. Будь она танком, от откровений Кикуйо из каждого её сантиметра тела вырвались бы белые флаги. Но затем, словно маяк, сквозь бурю эмоций что-то пробилось и на мгновение прояснило её мысли. — А… А Михо… А как же Михо?       Кикуйо несколько мгновений смотрела на Махо и вздохнула, прежде чем ответить. — Твой отец, каким бы хорошим человеком он ни был, так и не смирился… с тем, что произошло. Он провёл остаток жизни в поместье Нисидзуми, пытаясь помириться с Сихо… а мисс Михо стала… следствием… его попыток…       Махо молчала, безучастно глядя в одну точку на столе. Всё это было слишком, чтобы осознать, не говоря уже о том, чтобы принять. Вся её жизнь, всё, что она делала и что, как ей казалось, считала правдой и незыблемым фактом, было не более чем вымыслом. Она не знала, что сказать. Не знала, что думать. Не знала, что делать. Она чувствовала, что вообще ничего не знает. Она просто сидела, уставившись в пустоту и ожидая, безразличная и отсутствующая, когда хотя бы крошечная часть её разума остановится и даст ей что-то, за что можно ухватиться. — Итак… — наконец проговорила она. Она говорила медленно и размеренно, пока разрушенный и измученный войной ландшафт её разума затихал, оставляя внутри лишь пылающее пламя яростной ярости. — Ты знала… — она впервые за целую вечность посмотрела на Кикуйо. — Семнадцать лет, и ты мне ничего не сказала… Семнадцать лет, и ты ничего не сделала… Ты заставила меня семнадцать лет жить в аду… Просто потому, что тебе было слишком комфортно жить в этом шикарном поместье… — Это неправда… — сказала Кикуйо с мольбой в глазах. — Всё, что я делала, я делала, чтобы защитить тебя. Я всегда делала только то, что считала лучшим для тебя и мисс Ми… — ЗАТКНИСЬ! — закричала Махо и ударила кулаком по столу, поднимаясь на ноги. — Ты лгала мне всю мою жизнь! Ты лгала мне и заставляла меня сталкиваться с пытками каждый божий день моей жизни! Ты лгала мне всю мою жизнь, а отец даже не задержался, чтобы посмотреть, как я страдаю из-за твоих ошибок! Так что даже не пытайся сказать мне, что ты обо мне заботишься!       Она повернулась и быстрым, решительным шагом вышла из ресторана, игнорируя Кикуйо, окликнувшую её и попросившую подождать. Несмотря ни на что, она чувствовала, как в уголках её глаз собираются слезы, и она скорее умрёт, чем позволит Кикуйо увидеть их.

***

— Хммм…       Накадзима потёрла подбородок и присела, разглядывая измятые остатки левого крыла Панцер IV и смятые колёса, наклоняя голову из стороны в сторону, словно пытаясь заметить любую мельчайшую деталь, которую иначе могла бы упустить. — Ну что там? — с горечью спросила Момо и скрестила руки на груди, но Накадзима не обратила на неё особого внимания. Она продолжала разглядывать повреждения, проводя рукой по разорванной гусенице. — Хмм… — снова пробормотала она, поднимаясь на ноги и быстро тряхнув головой, прежде чем снова обойти немецкий танк. — Ну что там?! — снова спросила Момо, на этот раз гораздо более взволнованно. — Это можно починить или нет?! — Всё можно починить, — с энтузиазмом сказала Цутия со своего места на М3 Ли, где она как раз пыталась добраться до моторного отсека. — Вопрос лишь в том, сколько потребуется времени. — И денег, — добавила Сузуки, протягивая Цутии отвёртку. — И опыта, — закончила Хосино, подготавливая кран из грузовика автоклуба. — Ладно… — рассеянно пробормотала Накадзима, забираясь на Панцер IV и слегка пнув башню. — Хммм… — Если ещё раз скажешь «хммм», клянусь, засажу тебя на домашнее обучение до твоего тридцатилетия! — взорвалась Момо. — Милочка, уверена, она тебе всё расскажет, как только закончит осмотр, — спокойно, но с насмешливой улыбкой сказала Юдзу, на мгновение оторвавшись от планшета, в котором что-то записывала. — Не называй меня милочкой! — Ну, это, конечно, осуществимо, если вы об этом, — наконец сказала Накадзима, снова заговорив со своей обычной скоростью. — Если, конечно, мы сможем раздобыть детали, но посмотрим, что можно сделать с теми мелочами, что они хранили внизу, так что мы должны будем вернуть их в строй достаточно скоро, если, конечно, не возникнут непредвиденные повреждения, расходы, нехватка деталей или другие проблемы, — сказала Накадзима, пожав плечами.       Момо лишь вздохнула и потерла переносицу, прежде чем быстро повернуться к остальной команде. — Отчёт в 7 утра в понедельник. Все свободны! — рявкнула она и направилась к школьным зданиям. Поскольку Андзу сразу же после высадки с парома отправилась в офис студенческого совета, капитан Тёно отправилась на встречу с федерацией, а Махо не присоединилась к остальной команде на обратном пути, Юдзу осталась единственным представителем студенческого совета и высшего руководства команды. Она вздохнула, спрятала планшет под мышкой и повернулась к остальным членам команды. — Вы все сегодня молодцы, — сказала она с улыбкой, пытаясь добавить немного благодарной теплоты, которой так не хватало в обращении Момо. — Выспитесь и возьмите заслуженный отпуск завтра, а увидимся в понедельник, — она слегка поклонилась команде, оставив их устало ворчать и болтать друг с другом, а затем направилась к Панцеру IV, чтобы поговорить с Накаджимой. — Мне жаль Момо. Просто… когда на кону всё, она может быть довольно… резкой… — она сделала паузу и извинительно поклонилась механику. — Сколько времени потребуется, чтобы вы смогли всё это починить? — Хм… Восемь дней. — видя, как глаза Юдзу широко открылись от ужаса, Накадзима быстро добавила: — Но у вас же нет восьми дней, так что мы сделаем это за два.       Когда момент смятения прошёл и Юдзу пришла в себя, она отступила на шаг и с вопросительной улыбкой посмотрела на Накаджиму. — Мисс Накадзима… — тихо сказала она через мгновение, наклоняясь ближе, так что слышала только Накадзима. — Вы всегда умножали смету на ремонт в четыре раза? — Конечно! — Накадзима ухмыльнулась. — А как же нам ещё поддерживать репутацию чудотворцев? — Ваша репутация в безопасности, — Юдзу улыбнулась, быстро покачав головой, и отошла от танка. — Но, пожалуйста, убедитесь, что вы все тоже как следует отдохнули. — Будет сделано, мисс Вице, — Накадзима кивнула, быстро и небрежно отдав честь, прежде чем снова нырнуть в башню Панцер IV и продолжить возиться с проводами и механизмами, пока Юдзу направлялась к школьным зданиям. Хотя она ничего не сказала вслух, Накадзима вздохнула про себя, сделав мысленную заметку приостановить реставрацию и попросить Хосино пополнить запас энергетиков.

***

— Fioriva a maggio un'altra primavera, chiedeva aiuto allor l'Anzio intera. «— Anchovy mia, soccorrimi! Aiutami anche tu!» — напевала себе под нос Тиёми, смывая шампунь с длинных волос, напевая то, чего не знала или не помнила, чтобы текущая вода из душа не сбивала её с ритма. Ближе к концу, хотя она, вероятно, уже дважды пропела куплет-другой и подпрыгивала, принимая душ, она выключила воду и вышла, схватив полотенце с вешалки и завязав им волосы, прежде чем взять ещё одно, чтобы вытереться, напевая несколько тактов песни «Funiculi Funicula». Высохнув, или почти высохнув, она схватила с полки сложенную пижаму, оделась и наконец вышла из ванной. Что, как оказалось, она сделала как раз вовремя. — Нет, нет, нет, нет! — воскликнула она и бросилась на кухню, едва успев схватить прихватки и снять кастрюлю с пастой с огня, прежде чем она выкипела. Схватив вилку и вытащив кусочек из воды, чтобы проверить, она успокоенно выдохнула. — Идеально, — паста была в аккурат аль денте, а соус, медленно кипящий в другой кастрюле, был густым и ярко-красным, с редкими зелёными травами и коричневыми фрикадельками. Слив воду с пасты, она добавила её в соус и разделила еду на две тарелки, а затем натёрла на одну из них щедрую порцию пармезана. — Всё, ужин готов, — сказала она и, взяв по тарелку в каждую руку, вышла из кухни в небольшую комнату, служившую одновременно коридором, гостиной, кабинетом и спальней. Поставив тарелку без пармезана на пол, она села, скрестив ноги, на кровать. — Эй, Паскуччи? — добавила она с заманчивым свистом. — Давай ужинай. Твоё любимое блюдо.       Услышав это, Паскуччи зевнул и поднял голову, чтобы лениво оглядеться со своего места в углу. Увидев миску с пастой, коричневая такса встрепенулась и, переваливаясь, подошла к своей тарелке. Анчови невольно хихикнула, наблюдая, как в целом послушный Паскуччи с жадностью голодного волка уплетает пасту и фрикадельки, но быстро вернулась к еде.       Несмотря на то, что она ела блюдо не спеша, смакуя каждый кусочек, Анчови умудрилась доесть свою порцию почти одновременно с Паскуччи, поставив пустую тарелку на тумбочку как раз в тот момент, когда такса запрыгнула на кровать и улеглась ей на колени. Он снова зевнул и несколько раз покачал головой, пытаясь убрать одно из своих висящих ушей с лица, прежде чем уткнуться головой в пространство между её бедром и голенью. — О-о-о, тебе понравилось? — спросила она ласковым голосом, одной рукой ослабляя полотенце вокруг волос, а другой почёсывая Паскуччи за шею, отчего тот бешено мотался взад-вперёд в явном восторге. — Кто хороший мальчик? Кто хороший мальчик? Да, ты хороший! — продолжала она, пока Паскуччи радостно тявкал у неё на коленях, а другой свободной рукой схватила расчёску из ящика прикроватной тумбочки. Она ещё несколько раз почесала Паскуччи, пока он снова не зевнул и не закрыл глаза, чтобы уснуть. Его хвост всё ещё тихонько вилял, даже когда Анчови отдёрнула руку, чтобы начать расчёсывать её волосы.       Она не успела уйти далеко, как её прервал телефонный звонок. — Алло, — сказала она, отвечая, переключив телефон на громкую связь и положив его на тумбочку, продолжая расчёсывать волосы, но ответа не последовало. — Алло? — Привет… — голос на другом конце был тихим и кротким, смиренным, безвольным и твердым, но Анчови всё равно узнала бы его где угодно. — Махо? — удивлённо спросила она. — Что случилось? — Это… Это… — начала Махо, останавливаясь и снова вздрагивая, словно ей нечего было сказать, и в то же время слишком много. — Ничего… Это… Уже поздно, извини, что побеспокоила… — Эй! — крикнула Анчоуи, заставив Паскуччи поднять голову и обеспокоенно посмотреть на неё. Она бросила расчёску и бросилась к телефону, поднося его к уху. Она не понимала, что происходит, но знала, что не может позволить Махо повесить трубку. — Что случилось? Поговори со мной, Махо. — Нет… всё… всё в порядке… Ты, наверное, занята… — Я не занята, а даже если бы и была занята, это неважно. Тебе плохо, Махо, я слышу. Так что происходит?       Махо сначала не ответила, но и трубку не повесила, что, по мнению Анчови, было хорошим знаком, и поэтому она не стала настаивать. — Это… Я… — голос Махо снова затих, и, несмотря на все усилия, Анчови услышала её всхлипывания на другом конце провода. — Эй, всё в порядке. Не торопись, — успокоила её Анчови. — Я никуда не тороплюсь, — подложив подушки за спину, она откинулась назад и прислонилась к стене, ожидая, когда Махо будет готова. Паскуччи, похоже, не понравилось, что она разбудила его своим шарканьем, но он смирился, когда Анчови погладила его по спине, пока он двигался и снова устраивался у неё на коленях. — Я… Я опять облажалась… — наконец проговорила Махо, её голос дрожал и хрипел, когда она пыталась оправиться от слёз. — Я… Я просто так разозлилась, и я… Я ничего не могла с собой поделать… — Всё будет хорошо, Махо. Просто… Просто расскажи мне, что случилось, по порядку, хорошо? Ты можешь это сделать? — Д-да… — покорно ответила Махо. — Конечно…       Пока Махо объясняла, что произошло, Анчови всё больше и больше теряла дар речи. Быть отречённой от семьи потрясло бы любого до глубины души, но потом узнать, что твоя семья никогда не была твоей, и всё, что ты, как тебе казалось, знала, было ложью… Она даже не могла понять, как Махо вообще может связно говорить. Но как бы ужасно всё это ни было, Анчови казалось, что Махо ещё не до конца осознала это, и теперь главным источником её боли было то, как она сама с этим справилась. — Зачем я это сделала? — спросила Махо, хотя было не совсем понятно, искала ли она ответа или нет. — Она была единственной, кто заботился обо мне, а я просто так накричала на неё… Прямо как Комэ… Прямо… Прямо как папа… Почему я продолжаю причинять боль всем, кто обо мне заботится?! — Всё… Всё будет хорошо, Махо… — сказала Анчови, стараясь, чтобы её голос звучал убеждённо и ободряюще. — Я уверена, она поймёт и простит тебя. — А что, если нет?! — воскликнула Махо, и в её голосе начала проступать горечь. — Я просто… я просто продолжаю это делать… Раз за разом… Каждый раз, когда кто-то заботится обо мне, я просто продолжаю причинять ему боль… Сначала Эми, потом Комэ, потом тебе, потом… Потом… Папе… — Эй, — сказала Анчови чуть более настойчиво. — Всё наладится, хорошо? Она твоя мать, и она простит тебя. Обещаю!       Она никогда не встречалась с Кикуйо, но, судя по рассказам Махо и по тому, как она о ней говорила, служанка Нисидзуми была для Махо настоящей матерью, когда она росла. И даже если Анчови не поняла, что Махо только что сказала Идегами, казалось совершенно очевидным, что она глубоко заботилась о Махо и её благополучии. Кикуйо непременно поймёт и простит Махо её выходку. По крайней мере, так сказала себе Анчови, и ей нужно было заставить Махо поверить в это. — Да? — тихо спросила Махо через несколько мгновений, её голос дрожал, словно она хотела поверить, но не могла. — Да! — уверенно кивнула Анчови. — Она заботилась о тебе всю твою жизнь. Ты правда думаешь, что что-то такое заставит её перестать? — Да… Наверное… Наверное, ты права… Но… а что, если… — Махо на мгновение замолчала. — Что, если всё повторится, как с моим отцом… У меня… У меня даже не было возможности перед ним извиниться… — Нельзя так думать, Махо. Ты ещё увидишь её, поговоришь, и всё будет в порядке. Хорошо? — Да… Наверное…       Голос Махо всё ещё звучал не совсем убеждённо, но Анчови готова была сказать всё, сможет. Однако она чувствовала, что у неё заканчиваются слова для утешения, поэтому решила попробовать другой способ подбодрить Махо. — Ты отлично сыграла сегодня, — сказала она, прерывая недолгое молчание, прежде чем Махо успела снова погрузиться в свои мрачные мысли. — Было невероятно захватывающе смотреть! — Ты… Ты смотрела? — Конечно я смотрела, дура, — рассмеялась Анчови. — Я же говорила, что буду болеть за тебя до самого финала, разве нет? — Да… — Махо хихикнула. — Я… наверное, просто подумала, что ты это только что придумала. Извини… просто… после всего, что я сделала, и того, как ты на меня злилась, я просто… — Всё в порядке, Махо, — перебила Анчови. — Я же говорила, что всё в порядке, и я никогда тебе не вру. — Верно… Спасибо, Тиёми… — нежно сказала Махо. — Ты… Ты лучшая… — И всё же в финал выходит Оарай, — сказала Анчови с самоуничижительной улыбкой. — Ты сегодня в ударе, Махо. Ты даже чуть не выбила Виктори. Не говоря уже о твоей команде М3. Это был невероятный манёвр в конце! — Да… Адзуса действительно начала втягиваться… — сказала Махо с ноткой гордости в голосе. — Она, кстати, недавно умудрилась победить меня в тренировочном матче. Она дала задний ход после того, как налетела на нас, и засыпала так меня песком. Это был показательный матч, так что мы с ней обошлись помягче, но она всё равно молодец… Погоди… Я тебя не беспокою, да? Я… Я уже более-менее в порядке, так что, если хочешь, я могу повесить трубку и… — Нет. Нет, всё в порядке, — тихо сказал Анчови. — Я расчёсывалась, когда ты позвонила, но сейчас уже нет. Сейчас я просто сижу на кровати с Паскуччи. — Ладно. Я… Я тоже лежу в постели… Передай привет Паскуччи от меня, ладно? — Почему бы тебе самой ему не сказать? — спросила Анчови, тихонько хихикая, снова переводя телефон на громкую связь и держа его перед Паскуччи. — Хочешь поздороваться с Махо? — заманчиво спросила она, и Паскуччи коротко, но радостно тявкнул в трубку. — Привет, Паскуччи, — хихикнула Махо. — Ты хорошо заботишься о Тиёми, да?       Паскуччи снова тявкнул, и Махо с Анчови немного посмеялись, прежде чем Анчови снова приложила телефон к уху. После этого они ещё долго разговаривали по телефону, обсуждая разные маловажные вещи. Как дела в школе, что недавно приготовила Анчови, о новых друзьях Махо и обо всём остальном, во что в итоге превратился разговор. Иногда они возвращались к разговору о сенша-до и о том, как пройдёт финал, но редко задерживались на одной теме надолго, просто переключаясь на что-то другое. — …и Амаретто случайно принесла васаби вместо песто для общего обеда. Никогда не видела, чтобы команда выпивала столько воды за один присест, — рассмеялась Анчови, но ответа на другом конце провода не получила. — Махо? — спросила она через мгновение, но ответом ей по-прежнему была тишина. Спустя мгновение она лишь различила храп, и оттого пазл в её голове сложился. — Похоже, уже довольно поздно, — сказала она, глядя в окно. Солнце давно зашло, и луна освещала Аквилу сверху, заставив Анчови улыбнуться. Прошёл почти год с тех пор, как они в последний раз так разговаривали. Из-за строгих нравов семьи Нисидзуми и большого расстояния они редко виделись, встречаясь лишь на короткие встречи во время школьных каникул или когда их пути случайно пересекались благодаря сенша-до. Поэтому их отношения в основном ограничивались такими вечерами: поздними телефонными разговорами до самого разгара ночи. Во всём этом чувствовалась ностальгия, от которой у неё слегка сжималось сердце, когда она гладила Паскуччи по спине и шепнула в трубку последнее пожелание на ночь. — Спокойной ночи, Махо.