Сказка на всю голову

      Лёша       Мощные лапы несут вперед, когти вонзаются в землю, но я знаю — по лесу не разносится ни звука. Мимо пролетают высоченные деревья, что сегодня, в свете полной луны искрятся особенной, неведомой обычно силой, словно мой лес ожил, расцвел.       Чую запах добычи. Петляет, путая следы, но чуткий слух, средь шелеста листвы четко улавливает суетливые, нервные прыжки.       Запах становится сильнее — добыча ближе. Ступаю тише, более осторожно, ни одна веточка не должна треснуть под моими лапами.       Слышу дыхание. Думает, оторвался, сидит, ничего не подозревая, и тут я, отпружинив, прыгаю вперёд и смыкаю зубы на мягкой шерстке — ещё до того, как лапы вновь касаются земли.       Зубы, прорывая плоть, проникают в шею зайца, и я чувствую, как тельце напрягается в последний раз. Давлю все сильнее, пока он не перестает трепыхаться, и, опустив тушку на землю, прижимаю лапой, чтобы резким движением вырвать клок сладко пахнущий кровью.       Насытившись, улавливаю шорох и, рыкнув, поднимаю морду.       Прямо передо мной, в голубоватом сиянии, стоит обнаженная человеческая самка. Ее длинные, зеленоватые волосы едва прикрывают яркие ареолы сосков, что будто маячки приманивают взгляд.       Прижав лапой останки зайца, откидываю его в сторону — мои кости! И только после делаю мягкий, осторожный шаг вперёд. От нее пахнет желанием и неуловимо чем-то ещё, не могу понять, и мне это не нравится.       Она не пытается сбежать, так и стоит, улыбаясь, когда утыкаюсь мокрым от заячьей крови носом в мягкий живот. Запах… очень знакомый, такой желанный…       Она опускает руки на макушку и оглаживает, задевая ухо. Мне неприятно. Я не хочу, чтобы она меня трогала. Я хочу…       Рычу и, встав на задние лапы, с силой толкаю ее на землю, сразу нависая. Она вскрикивает, когда я скалюсь, приходится прижать лапой грудь, показывая, что не приму сопротивления. Я сильнее. Она чувствует.       Обнюхиваю ее всю, не понимая откуда идёт запах, после чего, рыкнув, велю перевернуться, а стоит ей шевельнуться, впиваюсь зубами в волнистые волосы и отпрыгиваю, вырывая клок.       Она кричит, пугая птиц, но я не обращаю внимания, сплевываю мокрый комок на траву, и разминаю лапой, принюхиваясь. Запах точно отсюда… и мне он нужен. Мне срочно надо!       Дую, сдувая ненужное, и замечаю тонкие, длинные нити, что вплетены в волосы. Что-то знакомое, так пахнет… человек. Мой? А она кто?       Поднимаю взор, и обманщица, испугавшись, пятится назад. Прыжок, и вот я снова на ней, царапаю когтями кожу. Человечишка кричит и теряет личину.       — Кикиана! — рычу и, фыркнув, отскакиваю, отряхивая лапы.       Мне нужна не она.       Мне нужен тот, кем она пахла.       Мне нужен мой человек.

***

      Евлампий       Зевая во весь рот, выхожу из душевой, где мыл руки после туалета и чистил зубы. Что-то я сегодня заработался от нечего делать. Так-то спать давно пора, да просек поздно — уже начал загрузку файлов, так что выключать ноут не вариант. Придется чаи гонять.       Внезапно что-то мелькает сбоку, и я, только и успев голову повернуть, вижу Лёшу, что здоровенным волком перемахивает забор. Только радости от встречи вот вообще не испытываю. Даже икаю, представляя, как он меня сейчас сожрёт. А он встаёт передо мной и рычит. По идее, обратно бы забежать надо, только ноги к земле приросли и слушаться отказываются. Стою как идиот, пялюсь на погибель свою, ощущая себя трусливым зайцем, а Лёша, с которого по-любому оборотни-то в ужастиках и писались, медленно, очень по-хищнически, меня обходит и смотрит так, что кровь в жилах стынет. Пизда вообще, приплыли. Ночь, я и волк-неадекват. Может, когда-нибудь друзья тревогу и забьют, приедут, хоть похоронят по-человечески. Почему я не озаботился завещанием?       Лёша ещё ближе подбирается и новый круг наворачивает, порыкивая, я даже шерсть рукой чувствую. И вот явно поздно бежать-то, но я почему-то делаю пару шагов вперед, со двора выходя. До меня даже не сразу доходит, что это он меня вывел. Хотя какая разница, где мои косточки обгладывать?       Волчара ещё во дворе и только лапу поднимает, намереваясь шагнуть, как из дома черный вихрь вылетает и на него кидается. Понимаю, что Домовой это, больше некому, но и думать сейчас не могу. Не смотря на них, забор перепрыгиваю и бегу к крыльцу. Влетев, дверь распахиваю, и тут меня за штанину цапают, назад дергая. Падаю, но вцепляюсь пальцами в косяк. Бля, я жить хочу!       — Лёш, отъебись от меня! — ору на рычащего волка и пытаюсь себя в дом хоть как-то затащить, но чувствую себя канатом, который перетягивают. Ткань, зажатая меж клыков, трещать начинает, и он меня отпускает. Я подаюсь вперед, в доме оказываясь, но тут зубищи на лодыжке смыкаются, не насквозь, но ощущения не слишком приятные. Вскрикиваю и, наплевав на ногу, в конце концов и без нее жить можно, снова дергаюсь, второй ступней отталкиваясь от ступеньки.       Собака эта лесная сильнее челюсть сжимает и на себя тянет, но я держусь. Ему придется откусить мне пальцы, чтобы я отпустил дверной косяк. Нет уж, хуюшки.       Монстрище рычит так, что волосы дыбом, а потом почему-то становится темнее, словно луна за облако зашла, а поясницу придавливает огромная лапа. Дурацкие, просто отвратительные суперспособности Лешего! Меня прижимает к полу так сильно, что дышать тяжело. Ну все, кранты… А Домовой-то жив? Или он и его, того?       Ногу, которая уже неметь начала, отпускают да и лапа со спины пропадает, но я даже рыпнуться не успеваю, как меня в зубы берут, как косточку. Клыки больно впиявливаются в живот и спину, даже в глазах темнеет от непередаваемых ощущений. И меня несут, наплевав на то, что я еще держусь за косяк… Кажется, я ноготь содрал, больно теперь еще и пальцам. Пока меня выносят со двора, вижу Домового своего — лежит на травке, не могу понять дышит ли, но, надеюсь, что живой.       — Лёш, не надо меня есть, а? — предлагаю ему, в зубах болтаясь и траву внизу разглядывая. — Я же нравился тебе, помнишь?       Лёше похуй, Лёша в лес бежит и меня не выплевывает.       — Лёш, — продолжаю взывать к его адекватности, которая явно этой ночью свинтила. — Ну отпусти, я тебе ещё пригожусь.       В лес мы вбегаем, точнее, Лёша, у меня-то выбора никакого, болтаюсь сухой былинкой, подвывая, и куда-то несемся. Все эти сказки, где с кем-нибудь договориться можно, тут, походу, не работают. Он не слушает меня совсем, словно речь не воспринимает ни капельки.       Меня выплевывают, и, только оказавшись на земле, я понимаю, что мы на той самой поляне, что Сердцем зовется. Она сегодня вся сияет, в свете луны переливаясь, и Лёша, кстати, тоже, словно светится.       Меня оглядывают так, словно я стейк медиум прожарки для оголодавшей собаки.       — Иди, зверей жри, монстр! — кричу и задом, задом отползаю, куда подальше. А волчище садится и смотрит на меня как кот на мечущуюся в ведре мышку. — Эй, я тебя разлюблю! Вот как умру, так и сразу! Будешь без меня жить!       Так себе угроза, но сейчас вообще ничего путного в голову не приходит. Мне реально, блин, страшно. И не как в том домике, а как в ожившем хорроре. Не хочу я умирать, мне и тридцатник ещё не стукнул!       Полюбовавшись на то, как я пытаюсь от него свалить ползком, он, видно, не выдерживает и прыгает, валит, к земле прижимая, и одежду сдирает… Прям рвет, порой когтями кожу задевая. Кричу, толкаю эту махину, которая больше меня в разы, но ему как об стенку горох.       Он останавливается лишь когда я совсем голый оказываюсь и, двумя лапами меня придавив, рычит.       — Да пошёл ты, — говорю и отворачиваюсь. Вот и люби его после такого…       А он начинает меня лизать, шершавым языком проходясь по израненной коже, морщусь, но понимаю, что там, где проходится, боль уходит. Он меня всего вылизывает, особенно живот, где зубищами жестко прихватил, пока нес сюда, потом к ноге спускается, что тоже пастью-компостером попорчена. Жалеет? А вот не хуй, я всё равно этого не забуду!       Закончив с лечением, обходит меня, а я раздумываю лежу, жизнь пытаясь всю вспомнить, в голову, правда, хрень одна лезет, например, как я тонкий ледок на лужах бил. В бок тычется влажный нос, намекая, похоже, чтоб перевернулся, но я этого не делаю. Что я, совсем псих, что ли, к агрессору спиной поворачиваться?       Он вздыхает, не дождавшись от меня никакой активности, и сам переворачивает, сильнее носом толкая. Теперь и с этой стороны начинаются вылизывания. Предпринимаю попытку отползти, но меня снова лапой придавливают и приглушенно рычат.       А потом я, к своему удивлению, начинаю чувствовать возбуждение. Только это странно… Не хочу я с волком-то. Тем более таким психованным.       — Ебать ту Люсю, — выдаю пораженно, понимая, что это всё его штучки. Ну не мог я сам сейчас возбудиться. Я так не хочу!       А внутренний пожар всё сильнее и сильнее, уже и член ноет, и пальцы слабеют, и мысли о том, что домой хочу, исчезли. А когда его язык меж ягодиц проходится, я, вместо того чтобы ноги сжать, наоборот шире их развожу. Понимаю, что нужно что-то делать, что происходящее — дичь полная, но вот почему и не помню. Да и не думается мне ни о чем, кроме жара внутри, кроме ощущений, что язык его дарит, скользя меж ягодиц. Меня ведет все больше, я даже поскуливать начинаю и бедра выше задираю. Очень хочется, так сильно, что сам готов в себя что-нибудь засунуть.       Меня больше не держат, но я не могу вспомнить, почему это так важно и зачем мне это вообще? Какая разница?       Как же нестерпимо хочется… Я потираюсь изнывающим членом о траву, но этого так мало, совсем-совсем недостаточно. Чужой язык исчезает, отчего недовольно мычу, и надо мной кто-то нависает. Как неуправляемый на четвереньки встаю, будто тело само по себе живет. Меня обхватывают по бокам… но уже не здоровые волчьи лапищи, а внутрь толкается крупный сильный член. Волк или полуволк или не совсем волк — меня уже ничто не смущает. Желание близости настолько сильно, что завладевает всем мной. Оно невыносимо и подталкивает качнуть бедрами навстречу. Горячий член входит до конца, слышится рык, а потом я чувствую, как лапы окончательно превращаются в руки, твердые, как кора, но мне все равно. Я, без понуканий, сам подаюсь и скользить начинаю. Не могу, очень хочу, внутри аж пылает всё.       Непонятно кто из нас толкается навстречу, или оба. Я могу только стонать, переходя на крик, когда совсем нестерпимо и близко к оргазму. Чувствую, как его член становится больше, как горячее семя наполняет нутро, как сам изливаюсь на траву. Но у меня даже после этого не опадает, все каменно стоит, будто и не кончал вовсе, и удовлетворенности нет, хочу ещё, и он тоже хочет. Снова двигается, и все сливается в дикую карусель наслаждения. Я уже не понимаю где я, кто я, чувствую только, как меня переполняет и хочется еще, кажется, что теперь всегда так будет. А после, когда дрожу весь и руки затекают, он отстраняется, а я, распрямившись, чувствую, как по бедрам течет влага, но мне всё равно, мне мало — я сам на Лешего забираюсь, сам на член огромный залезаю, сам двигаться начинаю, пускаясь вскачь.       Я не понимаю, сколько раз это происходит — один или сотню — всё как в тумане и по замкнутому кругу. Реальность — что это? Я не перестаю его желать ни на секунду, только тело всё больше меня подводит, начинает ныть так, словно перетренировался с непривычки. А потом, кажется, что посветлело или нет, не знаю, вообще ничего не понимаю, просто глаза закрываю и всё, темнота.

***

      Открываю глаза и смотрю в звездное небо, ко мне медленно приходит осознание того, что я натворил. Точнее, творил не я, а кто-то за меня, потому что я, даже бухой в нулину, такого бы не учудил.       Я всё на той же поляне, чувствую по сладковатому запаху цветов, что облепили меня пестрым ковром. Ощущаю тёплый шелковистый комочек у себя на животе, мне даже думать не надо о том, кто это — и так знаю. Тело, что странно, вообще не болит, даже не ноет нигде.       Пытаюсь встать, не совсем понимая, как из цветов выбираться и не поломать их, но добиваюсь лишь того, что своим шевелением бужу задремавшую ласку. Леший ошалело смотрит на меня своими зеленючими глазами и тут же с меня соскакивает, а стоит ему отойти, как и с меня эта клумба сползает. Поднимаюсь, отмечая, что и правда ничего не болит, а он в человека перекидывается и смотрит затравленно, всем своим видом вину излучая. Молчу, знаю, что стоит челюсть разжать, и наговорю много всего.       Он, развернувшись, убегает, но я даже с поляны сойти не успеваю, как возвращается, ставя передо мной корзинку с едой и бутылкой воды, и стопку чьей-то, точно не моей, одежды. Живот урчит, да и по ощущениям понимаю, что слона бы съел, но стойко игнорирую то, что он принес, и иду искать свои шлепки. Они точно были на мне, когда меня сюда приволокли. О, нет, лучше не вспоминать. Шлёпки! Мне нужны мои тапочки! Всё, ни о чём другом я думать сейчас не буду!       Он подскакивает и из кустов мне мои тапки притаскивает. Мысли этот маньяк лесной, что ли, читать научился? Или у меня на лбу всё написано? Потому что уверен, нет такого чувства, чтобы он, меня просканировав, понял, что мне нужна обувь.       — Евлаш… Пожалуйста, давай поговорим?..       — О чем? — почти не разжимая челюсти, спрашиваю и тапки обуваю. О чем тут можно разговаривать, мать твою?!       — Хочешь, я каждое полнолуние буду в город уходить и наручниками себя к батарее пристегивать? Только прости, пожалуйста…       — Я не хочу с тобой разговаривать.       Потому что ещё чуть-чуть и начну орать.       Он вздыхает, так тяжело, словно на похоронах кого-то близкого и, взмахнув рукой, тропинку мне открывает. Сразу же к ней и отправляюсь, прямо так, голышом.       — Домовой в порядке, ждёт тебя… — говорит мне в спину. — Прости меня, если сможешь. Когда-нибудь…       А я не знаю. Я больше ничего не знаю. Домой хочу и плевать, что чистый, всё равно в душ горячий надо, съесть что-нибудь и лечь, и вообще больше из дома не выходить. Уже потом, чистый и сытый, кутаюсь в плед и, глядя в стену, благодарю вслух своего Домового за то, что попытался. Не струсил. А потом просто лежу, пялюсь в абстрактный узор на обоях и не думаю ни о чем, потому что понимаю, что не могу.