Сказка на всю голову

      Лёша       Ночная мгла постепенно рассеивается, уступая место зареву золотистых лучей, что пробиваются сквозь густую сочную зелень.       Словно из-под земли начинает подниматься свет, озаряя траву и просыпающиеся цветы пестротой оттенков: от насыщенно-зелёного до бирюзового и бледно-розового. Красочное шоу, что дарит энергию всему живому, будто создано для того, чтобы нести радость. Но не мне. Если раньше, с рассветом, моя душа начинала петь вместе с птицами, переполняясь счастьем, то теперь в ней одна сплошная непроглядная тьма.       Четвертые сутки прошли с той ужасной ночи, в которую мои желания вырвались, уничтожая доводы разума. Двое из них мой человек провел в Сердце, восстанавливаясь. Я не отходил от него ни на шаг, забив и на обязанности, и на потребности. Лесана ругалась, звала, даже пыталась прогнать с поляны метелкой, но я говорить с ней не мог, все слова куда-то испарились, и лишь Сердце леса меня понимало: на второй день просто спрятало, закрыв цветочным покровом от чужого гнева и претензий.       Я понимаю своего человека. Возможно, не до конца, но догадаться-то могу. Он чувствовал страх той ночью, и запах его ужаса подстёгивал мое естество ещё сильнее. Если бы он не сопротивлялся так активно, я бы, скорее всего, совладал с собой, но откуда бы ему знать, что таким поведением он лишь раззадоривал моего внутреннего зверя, которому позарез стало забрать свое, угомонить, доказать, взять? И не было мне тогда никакого дело до того, что с людьми это не работает, разумность затаилась глубоко-глубоко, поглощенная неистовым желанием близости. Единения.       Инстинкты просты. Убегает — поймай. Сопротивляется — подчини. Подомни и силой докажи свое право. Главенство.       А, очнувшись наутро и вернув разумность, я взвыл от воспоминаний, а потом долго, медленно умирал внутри, слушая его сбитое дыхание.       Это моя и только моя ошибка. Я должен был продумать все. Проверить фразу запрета, зацепиться за тот момент, что, отзывая приглашение, он запретил входить лишь в дом, отдельно это отметив.       Кикиана свое ещё получит. Но не ее вина, что я так помешался на человеке, и был так глуп и наивен, чтобы не защитить его от самого себя.       Подхожу к загороде, но не смею перешагнуть черту, хоть и чувствую, что запрет на вхождение во двор так и не поступил. Евлаша прячется в доме, и хоть я чувствую, что он не спит, все равно не произношу ни звука.       Не знаю, как за такое можно вымолить прощение, но пока делаю единственное, что пришло в голову: собираю самые редкие лесные дары и, сложив их в крупную, собственноручно сплетенную корзину, отношу к его дому, оставляя у калитки. То, что принесенная мной вчера корзина исчезла, вселяет крупинку надежды, что когда-нибудь, возможно очень не скоро, но Евлаш немного оттает и решится хотя бы на разговор.

***

      И вновь я иду к нему, на этот раз, помимо корзины, несу и букет лесных цветов. Я вычитал, что люди, когда просят прощения, дарят букеты, но не думаю, что в моем случае это поможет.       Подойдя к калитке, я завороженно замираю, так как впервые за эти дни имею возможность увидеть его. Он сидит на крыльце, кутаясь в плед, из-под которого торчат голые коленки да стопы в тапочках.       Вид болезненный: усталый, будто давно не спал, кожа побледнела, под глазами залегли тени. Я замечаю кружку рядом, хочется сказать, что из сбора тех ягод и трав, что я приносил, можно заварить вкусный отвар, дарующий телу энергию и поможет наладить сон, но молчу, боясь спугнуть мгновение. Когда мне ещё вновь удастся его увидеть?       Он тоже смотрит на меня. Молча. Я не смею шелохнуться, но вот он шевелится, поправляет плед и говорит, тихо-тихо, но я отчётливо слышу каждый звук, будто все остальное потеряло для меня значение:       — Иди ко мне.       Выдыхаю. Мне не верится, мне чудится, что все происходящее — игра моего воображения, подстегнутого желанием. Когда чего-то сильно хочется, оно же может начать видеться?       Рассматриваю внимательно его профиль, а потом ловлю взгляд ореховых глаз и понимаю: не почудилось. Действительно позвал.       Аккуратно и медленно, боясь спугнуть, перехожу черту, к которой сам себе запретил подходить, и осторожно иду вперед, тормозя на расстоянии двух вытянутых рук. Ставлю корзину на землю и, подняв взгляд, вижу, что он вытянул в мою сторону ладонь.       Неужели?..       Мне хватает мгновения, чтобы оказаться подле него и прижаться к груди, обнимая, вдыхая аромат, что так манил, лишая возможности думать. Чувствую, как он обнимает меня в ответ, утыкаясь носом в мои волосы, и от этого, ранее привычного, а теперь такого ценного действа, мне кажется, что сердце разлетается тысячью осколков, которые ранят-пронзают острыми зазубренными краями. К глазам подкатывает влага, пытаясь вырваться наружу, словно хочет избавить от боли, затаившейся в глубине души.       Жмусь к нему сильнее, пытаясь впитать в себя его аромат, прочувствовать и запомнить, пронести с собой это ощущение теплоты, что дарят его объятия.       Мой человек тянет меня к себе на колени, практически самостоятельно перетаскивая мое вмиг ослабшее тело. Слышу, как со ступенек скатывается кружка, мне не до нее. Эмоции рвутся прочь, и я не в силах их удержать — слезы градом катятся по щекам, вырвавшись на свободу.       Прячу лицо в его футболке, чувствуя, как дрожит мое тело, как сбивается дыхание. Сжимаю в пальцах плед, натягивая ткань на его плечах, и чувствую, как постепенно, очень медленно, тяжесть, что давила меня, мешая дышать, уходит.       — Прости… — шепчу, когда ко мне возвращается способность разговаривать, хотя слезы и не думают останавливаться, так и льются беззвучными прозрачными ручейками, моча ткань.       — Я понимаю, ты был не в себе… Да и мне нужно было в доме сидеть. Не хочу это вспоминать, оно и так перед глазами стоит.       Он сильнее меня к себе прижимает. А меня аж стукает — это шанс! Попробовать вернуть хотя бы часть наших отношений. От этого озарения ещё больше колбасит, но все равно чувствую — эмоции выходят и легче становится.       — Так плохо без тебя, будто ночного зрения лишили и в темную клеть упрятали, в полном одиночестве, — признаюсь, понимая, что не могу больше плакать, но и успокоиться окончательно не в силах, страшно его отпустить, страшно даже на миллиметр отодвинуться. — Этого больше не повторится никогда, я все меры приму! Обещаю…       Что угодно сделаю, реально в город уеду, чтобы перекинуться не было возможности, и пусть меня в ванной запрет. Так точно спокойнее будет.       — Да уж… Не хотелось бы, — вздрагивает, но не отстраняется, даже рук с моей спины не убирает. — Побудешь со мной? Мне без тебя тоже ужасно плохо.       — Если меня Дом твой не прибьет, побуду, — улыбаюсь в мокрое плечо и вздыхаю. Смогу ли я когда-нибудь теперь его доверие заслужить?..       Он шевелится, пытается подняться вместе со мной, но не получается, тяжело. Я мог бы отстраниться, отойти, но для меня это сейчас слишком сложно. Поэтому, просто в ласку перекидываюсь, на его бедре оседая.       Мой человек проводит по мне рукой, от макушки до кончика хвоста, и я прогибаюсь, в надежде урвать ещё нежности, но он уже поднимается, подхватив и меня, укладывает на сгибе локтя, где я и устраиваюсь, свернувшись клубочком. Он наклоняется, подбирает кружку, кладет в корзину и вместе с ней в дом идёт.       Но когда за ручку берется, чтоб дверь открыть, чувствую, как меня потоком неприязни обдает. Но Дом ничего не делает, повинуясь воле хозяина. Ничего, главное, у своего человека доверие возвернуть, а с Домовым я разберусь как-нибудь…       Поставив корзину на стол, он проходит в комнату, где скидывает с себя плед, оставаясь в трусах да футболке, и ложится в кровать, меня с собой занося и укладывая на подушку рядом. Сразу же прижимаюсь к нему поближе, а он обнимает, по шерстке гладит, да так приятно, ласково, что урчать довольно начинаю.       Но нежности длятся недолго, уже через десяток минут он засыпает, а я так и лежу, его рукой укрытый. Пусть отдыхает, ему надо, совсем измаялся. Рядышком побуду, сон посторожу…

***

      Евлампий       Открываю глаза и встречаюсь с его, зелёными. Как же я скучал по нему. Нет, я не смог за эти дни просто взять и всё забыть. Это оказалось нелегко. Оно как на повторе крутится и крутится, заставляя чувствовать себя грязным. Да, больно не было, но ведь не только в этом дело, главное — меня заставили. Заморочили. Понимаю, он не виноват, это всё из-за полной луны. Он был не в себе, да и я хорош — не поставил запрет на территорию, еще и в туалет вышел, когда спать должен был, но… Всё сложно.       Ласка гладится головой о мою ладонь и глаза прикрывает. Хороший мой…       Наверное, если бы такое произошло по первости, я бы умотал в самый центр города, чтобы даже парка рядом не было, а теперь не могу. Я его уже люблю.       Провожу пальцем по светлой шее с мягким, словно шелковым, мехом.       — Не перекидывайся при мне в волка, пожалуйста. По крайней мере пока, — прошу тихо, продолжая его гладить, переходя ладонью на спинку.       Он смотрит на меня внимательно, а затем кивает.       — Есть хочешь? — спрашиваю, хотя сам не особо хочу. У меня вообще последние дни аппетит пропал. Понимаю, что надо, только поэтому и ем. Через не могу.       Он перекидывается в человека и ладонь мою целует, после чего я сгребаю его в объятья и к себе прижимаю. Побудь со мной, мне от самого себя тошно. Я не понимаю, как это самому себе объяснить. Я и с ним быть хочу и о той ночи забыть не могу. Он прощения просил, но я-то понимаю, что он ни при чём и всё равно… Возможно, это и правда обида или разочарование, не знаю. И как все назад вернуть, тоже не понимаю. А хочу. Очень хочу как раньше.       Мне приходится его отпустить, чтобы подняться и пойти умыться на кухне, тут и зубы почистить перенесенной в дом щёткой.       — Хочешь, приготовлю что-нибудь вкусное? — спрашивает он, а я, рот прополоскав, к нему оборачиваюсь и отвечаю, честно:       — Я не уверен, что смогу сейчас оценить вкус.       — Но есть надо… — отмечает он, склонив голову набок, и идет к электрической плите, готовить, а я на табуретку сажусь и наблюдаю за тем, как он грибы обжаривает.       — Думал, ты меня убьешь, — говорю и сам себя мысленно за это ругаю. Ну вот зачем поднимаю эту тему?!       — Я бы не смог причинить тебе сильного физического вреда. Я вообще больно тебе делать не хотел, даже в том состоянии.       Киваю, хоть он и отвернулся к сковородке, на которую взбитые яйца выливает. А я, только сейчас сообразив, что завтракать будем, включаю чайник греться и спрашиваю:       — А ты так… Только со мной? Или нет?..       — Я так вообще впервые в жизни, — отвечает, и на кухне повисает молчание. Он накрывает крышкой омлет и любуется им через прозрачное стекло, а потом, не поворачиваясь, поясняет: — Я не кидаюсь на всех подряд, если ты об этом, я вообще обычно не агрессивный. Ну, по крайней мере не злее любого дикого животного. На зверей да, могу охотиться, но только когда голоден, или азарт находит. К людям не приближаюсь.       Ага, а тут я. Логично, что если он меня в обычные дни хочет, то и в этом состоянии тоже.       Достаю тарелки с вилками и завариваю чай, а когда омлет уже разложен и он стоит рядом, снова обнимаю. Не могу. Это будто я хочу, чтобы он меня пожалел, поддержал, хоть что-нибудь… Мне просто нужно его трогать, вот такого нормального, не съехавшего.       — Я… я много думал, пытаясь понять, что это было вообще. В том состоянии все желания усиливаются, чувства обостряются. И… Я, когда бежал к тебе, не хотел секса-то. Это не то было. Просто зверь внутри меня требовал, чтобы ты моим был. Как оказалось у меня и нет ничего важнее… А ты от меня убегать стал, ну и… то, что не идёт само, зверю надо силой взять. Прости ещё раз. Если б знал, принял бы меры…       Накрываю его щеку рукой и лицо чуть выше поднимаю, чтобы до губ докоснуться. Я скучал…       — Помоги мне, — прошу шёпотом в самые губы.       — Как?.. — и он шепчет точно так же, дыханием своим теплым опаляя, и взгляд к моим глазам поднимая.       — Не знаю… Как-нибудь… Давай новое воспоминание сотворим, такое хорошее, чтобы я то отпустил.       Я не представляю, что это должно быть, но снова хочу быть счастливым.       — Я попробую что-нибудь придумать, — говорит и накрывает мои губы своими, целуя, заставляя тучи, что нависли над моей головой, чуть расступиться и пропустить солнечный свет.

***

      Весь оставшийся день мы проводим вместе. Ни о чем таком не разговариваем, но мне легче от того, что он близко, что могу его обнимать и целовать. Но, естественно, ему приходится уйти на закате, пора в лес, заниматься своими важными делами, а я остаюсь дома, один. Ну, не совсем один, но Домовой ко мне не выходит и вообще никак себя не проявляет, поэтому, можно считать, что тут никого кроме меня и нет.       Я снова загружаю себя работой, но за последние дни и так переделал куда больше, чем требовалось, поэтому много времени это не занимает. А потом я теряюсь, не зная, что делать. Можно лечь спать, только пока не хочется. Или в лес, но не уверен, что смогу. Вроде вот сами деревья с кустами мне ничего не сделали, но… Боязно, что воспоминания нахлынут-навалятся, и я просто сбегу.       Так, хорош себя накручивать. Ничего чересчур ужасного не произошло. Я жив, цел и у меня ничего не болит. Да, неприятно от всего случившегося, но я справлюсь.       Из раздумий над кружкой чая вырывает стук в дверь. Открываю и вижу его, он держит в руке плетеную корзиночку с полевыми цветами или лесными… Не особо в них разбираюсь. Да, одуванчик от ромашки отличить могу, но тут таких нет. А во второй руке — лукошко из черной бумаги, в нём ягоды крупные, красивые такие.       — Я бы очень хотел пригласить тебя на свидание, — сообщает он. — Можно?       — Можно, — улыбаюсь и принимаю из его рук презент.       — Завтра, в двенадцать дня. Сможешь?       — Смогу… — отвечаю, слегка теряясь. Привык уже, что у нас свидания после захода солнца, а в полдень им и не пахнет.       Он улыбается счастливо, отчего внутри всё теплеет, и говорит:       — Я за тобой зайду! Готовься! — и, чмокнув в щеку, перекидывается в птичку и улетает.       А нормальный поцелуй зажал, негодник!       Но я тоже со счастливой улыбкой на лице, потому что сейчас думается только о хорошем. Я закрываю дверь и иду ставить неизвестные мне цветочки в банку с водой. У меня уже второй букет. Кто бы мог подумать, что мне вообще хоть один когда-нибудь подарят!       Убрав ягоды в холодильник и почистив зубы, ложусь спать, пытаясь догадаться, что же такого он придумал днем, но так ни к чему и не придя, засыпаю.