Считай до ста

Юра начинает разговор с того, что у него всё в порядке, но от помощи бы он не отказался. Игорь прижимает телефон к своему уху плечом, и говорит, что отец сейчас на улице, но он может его позвать. — Нет, не зови, просто передай ему кое-что, — Юра шипит в трубку, и Игорь спрашивает, точно ли у дядь Юры всё в порядке. — Всё хорошо, но передай, что я до вечера сегодня у вас побуду. Знаю, где спрятаны запасные ключи. Воспользуюсь ими. Если он против, то пусть позвонит на ваш домашний, ладно? — Ладно, — Игорь пожимает плечами. Это ведь не проблема, — но я не думаю, что он будет против. Я ему всё передам. — Спасибо. Надеюсь, у вас там всё хорошо… — Да, всё отлично. — Рад. Бывай, малец. Игорь подсчитывает: если дядь Юра будет до вечера, то они могут разминуться. Наверное, дядь Юра на это надеется? Или нет? Игорь выходит на улицу и зовёт отца. Из гаража Костя ему кричит «иди сюда, я всё равно ничего не слышу». Когда Игорь подходит к открытому гаражу, он поначалу чувствует запах машинного масла, а потом слышит, как Федя ругается. Ругается нехорошо, и Костя одёргивает его «ну, Федь». — Тут бардак такой, словно не я расставлял инструменты. Вот ты мне скажи, как это возможно? Костя разводит руками, и к сыну выходит, сжимая грязное полотенце. Видимо, источник этого запаха именно оно, потому что Игорь морщится и отступает на шаг. — Звонил дядь Юра. Сказал, что он до вечера погостит у нас. — Он в порядке? — Костя недовольно щурится. — Не знаю. Сказал, что да. Ага, так Костя и поверил. Он бросает полотенце на одну из полок и смотрит на Игоря, как на взрослого. — А что тебе интуиция подсказывает? Игорь сначала пожимает плечами, а потом, подумав, говорит, что, наверное, у дядь Юры всё же небольшие проблемы, о которых он не хочет говорить. Но он точно справится, он же взрослый. — Он сказал, что если ты против, чтобы он оставался у нас, то ему можно позвонить. Федя слышит разговор, и встревает в него, когда Игорь уже уходит обратно в дом: там Леночка печёт блины и запахи там намного приятнее, чем здесь. — Всё хорошо? — Федя приподнимает бровь. Костя пожимает плечами. — Если волнуешься, то можешь съездить, а мы за Игорьком последим. Волноваться за Юру — это дело пустое. Он никогда не бывает в порядке и в безопасности, поэтому Костя принимает позицию ожидания. Юра слишком сильно любит свою жизнь, чтобы не суметь попросить о помощи, когда она действительно ему нужна. По крайней мере, Костя рассчитывает на то, что Юра умеет давать трезвую оценку своего состоянию. Когда Костя закрывает глаза, ему почему-то представляется кровь. Будто весь пол в его доме залит густым и красным, и запах металла пропитывается в мебели. И Костя по запаху пытается идти — но Юры нигде нет. Это тревожное ощущение проходит почти сразу, как Костя открывает глаза, а Федя на него смотрит, всё ещё не опуская брови. — Давай займёмся порядком, — просит Костя. И Федя возвращает свой взгляд на сооружённые своими же руками полки. Смотрит на этот небольшой бардак своего собственного имени, и неожиданно понимает, почему некоторые инженеры-строители говорят, что проще снести и построить заново, чем чинить и реставрировать. — Я не знаю, кто всё это сделал, но это точно был не я! Костя над ним смеётся искренне и без зла, и когда Федя снова ругается на вещи, кладёт руку ему на плечо: нужно ведь начинать с малого. Зачем они здесь? Чтобы смазать качели, навести порядок и освободить несколько полок для Лены, которая собирается поставить там пустые банки и то, что она называет «так, по мелочи». Эта «мелочь» потом заполонит каждый угол, но пока они берутся переставлять вещи и рассматривать находки со времён молодости ещё фединого отца. — Ты его вообще помнишь? — Костя находит старую фотографию из их молодости. В те времена Феде всегда говорили, что он очень похож на своего отца. Только вот снимки почти не сохранились. Даже снимки из их молодости — и то находки. И все они здесь, потому что Федя память хранит даже получше своих вещей, которые носит годами. Из сезона в сезон. Стоит взглянуть на его кожаную куртку, и всё становится ясно. Леночка бы могла его узнать по ней. Единственное, что меняется в Феде — это его лицо. Больше морщин, больше седых волос. — Кого? — Федя забирает снимок. — Нас что ли? — Нет. Своего отца. Федя задумывается. Помнит ли его? А когда бы успел забыть? Он старенькую фотографию вставляет в зеркальную раму, и к Косте поворачивается лицом. — Да помню, ясно дело. А ты чего о нём заговорил? — Не знаю, — Костя пожимает плечами. Самое сложное в этом жесте и памяти — это восприятие. Есть условные жесты, которые считываются подсознательно и есть условные обозначения. Условно должно любить родных, но можно считать оттенки других эмоций. Можно считать, как Костя сводит брови при упоминании некоторых вещей. Некоторых людей. Время становится тяжелее, если сравнивать и вспоминать. Видеть, что всё может быть иначе. — Своего вспомнил? — догадывается Федя. И Костя кивает. Ага. Вспомнил. А лучше бы не вспоминал. — Не сравнивай себя с ним. Костя говорит, что и не думал сравнивать. Чаще всего это выходит без его ведома. Просто отрывки одних воспоминаний накладываются на настоящее. На то, где Костя что-то Игорю говорит, а звучит это голосом другого человека. Федя рукой проводит по его спине, от основания шеи до поясницы, и подталкивает двигаться дальше. — Ты найди, пожалуйста, чем смазать качели, чтобы мы тут с ума не посходили. Костя берётся за дело. От тревожных мыслей его спасает работа, и он доводит её до ума, что, когда Игорь запрыгивает на качели, те не издают ни звука. — Вот это да, — Лена выходит на улицу, чтобы посмотреть, какой бардак они развели, пытаясь прибраться, но, к её удивлению, ад не разверзся у них на даче. — А вы молодцы. Федя говорит, что, конечно, они ведь с Костей потому и напарники, что вместе хорошо работают. И он не говорит о том, сколько они просто ходили кругами, рассматривая то мотоцикл, то старые вещи. — А я вот что сделал, — Игорь вертит своей рукой, гипс разрисован карикатурными людьми. Или монстрами. Тут уж с какой стороны смотреть. Костя, по крайней мере, лиц от задниц там не особо отличает, потому просто хмыкает. А Федя говорит «молодец». И раз уж они все такие деятельные, то пора бы и поесть. Время до вечера проходит быстро. Работы на даче никогда не бывает мало, а если уж сидеть и отдыхать, то это тоже как работа — то от мошки какой отмахнуться надо, то вспомнить о цветах, которые бы можно и немного полить. А пепельница? Снова переполнена! За час до отъезда Костя садится на качели сам. Федя присаживается неподалёку, как только замечает, что Костя снова уходит в свои мысли. — Как тебе выходные? — спрашивает Федя. Костя ведёт плечом и бормочет «нормально». На секунду его охватывает паника, потому что именно на этом месте посреди ночи он говорил с Леной об их отношениях. О том, что он Федю отталкивает сам. И, если честно, он думает об этом иначе. — А тебе как? — Хорошо. С вами здесь гораздо веселее, — Федя улыбается. — Нужно Игорька сюда, когда ягода пойдёт. — Обязательно. — У тебя всё хорошо? Костя сначала кивает, а потом качает своей головой. — Не знаю, Федь. Странное чувство. Будто бы всё по-прежнему, но смотришь — всё не так. Не на своих местах. — И что же не на своих местах? На этот раз он только качает головой и пожимает плечами. Хочет сказать: я. Хочет сказать: я не на своём месте, Федь. Понимаешь? Только он. Из всех них, только он выделяется так, что делает кадр неправильным. — Я надеюсь, что это ощущение у тебя пройдёт, — Федя снова касается плеча. День маленьких тактильных открытий. Уже садясь в машину, Костя ловит себя на мысли, что, наверное, поступает как-то жестоко. Сначала по пьяни лезет к Феде, а потом старается лишний раз не задеть, но реагирует, если Федя касается сам. Игорь на заднем сидении устраивается так, чтобы сразу лечь спать. Лена стоит у забора ещё некоторое время, пока машина совсем не скрывается из виду. Федя и Лена. Костя слишком много думает о них, будто других людей поблизости и не существует. Очень вовремя на ум всплывает Юра. Что касается его — у Кости нет определённых мыслей. Он знает, что может на него полагаться, но он знает, что не во всех вещах. Просто понятен список того, в чём Смирнов может оказать помощь. Но всё остальное — это что-то из ряда редких исключений, о которых сразу и не вспомнишь. Даже ужин был исключением. Даже перекур под уличным фонарём. — Не нравится мне, Кость, когда ты такой поникший, — сказал ему Юра тогда. — Я не поникший. — А какой тогда? — Обычный? Юра усмехнулся, но спорить не стал. Поцелуй и вовсе Косте кажется их общей выдумкой. Федя ничего не говорит. Юра ничего не говорит. Лена даже не знает. Выходит, Костя один думает и знает. Один варится в этом кипящем котле из мыслей. Костя ожидает, что увидит Юру в квартире, но, когда они с Игорем шагают внутрь — там пусто. Нет даже никаких следов его недавнего присутствия. Костя осматривает диван и пол, и даже не знает, он хочет или не хочет увидеть кровь. Хоть какие-то размытые ответы на свои вопросы. На телефонный звонок Юра никак не реагирует. И тут важны две вещи: либо Юра не дома, либо Юра не может подойти. Второй вариант делает ветку событий слишком уж большой, чтобы Костя мог сказать наверняка, что всё в порядке. — Слушай, а ты не помнишь, что именно дядь Юра тебе сказал? — Костя подходит к Игорю, сидящему на полу у дивана. Нет бы на самом диване устроится, а он всё на пол. Ещё сядет так, согнувшись в три погибели… Костя заставляет себя это никак не комментировать. — Какой у него был голос? Игорь на отца оборачивается и пожимает плечами. — Он просто сказал, что всё в порядке и что он до вечера побудет у нас. Но голос был… неважным. — Как у человека, который заболел? — осторожно начинает Костя. Игорь же выдаёт простое: как человек, которому, видимо, больно. Будто ударился и говорит, присвистывая, потому что сжимает зубы и дышит через рот. Ага, понятно. Костя валится на диван и думает: ну не идти же ему в чужой дом к самой ночи? Да и, возможно, нет там никого сейчас. Иначе бы Юра ответил… ответил же? — А что у нас есть перекусить? — Игорь спиной упирается в диван, и голову откидывает так, что виском задевает костино колено. Бодается ещё, когда Костя ворчит, что у Феди нужно было наедаться. — Ну, па! А Костя, может, и шутит, но в каждой шутке… — Хочешь яичницу? Игорь морщится. — Картошку? Игорь не расслабляет лицевые мышцы, и уголки его губ тянутся всё ниже и ниже. Хотя если смотреть на его перевёрнутое лицо, то ничего — улыбается ещё как. Костя сдаётся: «а что ты хочешь на ужин?» Время показывает, что это уже будет нихрена не ужин. А Игорь жмёт плечами, а потом предлагает чай с пряниками, и Косте становится понятно, чего он морщится при упоминании обычной еды. — У тебя слипнется. — Ничего у меня не слипнется! Костя ставит чайник, а Игорь с пола перебирается за кухонный стол. — Пап, а тебе нравится тёть Лена? Вопрос заставляет, мягко говоря, опешить. И Костя поворачивается с лицом «какого чёрта, Игорь, ты задаёшь такие вопросы», а Игорь, как ни в чём не бывало, мысль свою поясняет так. Во-первых, Костя не особо дружелюбен. Во-вторых, с людьми он сходится тяжело. Об этом говорит тот факт, что друзья у него остались только те, которые ещё с учёбы. Новых он не завёл. Ну, а, в-третьих, как-то знакомство с тёть Леной не сразу заладилось. Стоит ли думать, что теперь всё хорошо, или Костя пояснит свою лояльность иначе. Если лояльность эта, конечно же, есть. — А, — выдаёт Костя, что значит «ты об этом». — Ну. Да? Она хорошая. И Феде с ней хорошо. В голове Кости голосом Игоря звучит совсем детский вопрос: ты поэтому её поцеловал? Ему кажется, что он способен это услышать наяву, но Игорь молчит, удовлетворённый самым простым «ну да». — Тебе самому-то тёть Лена нравится? — Костя улыбается. Лучшая тактика — нападение. И он собственные чувства переводит на сына. Игорь, прихлёбывая чай, с улыбкой отвечает «очень». — У тебя теперь не Федя любимчик? Игорь смотрит осуждающе: как ты можешь сравнивать? Это Игорь в детстве избежал вопросов, кого он любит сильнее — папу или маму (потому что некого было выбирать, был только Костя), чтобы теперь, будучи подростком, слышать о том, кто ему дороже, дядь Федя или тёть Лена. — Не смотри так, я же пошутил, — Костя снова улыбается. — Да и дядь Федя не обидится… не всё ему лидировать. Игорь ещё больше раздувает ноздри, когда шумно дышит. Не любит он, когда попадается в эти ловушки. Если спорить начнёшь, то ещё больше увязнешь. Поэтому Игорь просто ест свои пряники и смотрит на отца исподлобья, пока Костя не начинает говорить про врачей, про осмотр и снятие гипса. «Ты его не оставишь, зачем нам лишний хлам дома?» «Ты посмотри, что я на нём нарисовал! Повторно не получится». Спор приводит к тому, что Игорь моет посуду одной рукой, а Костя обещает взглянуть на ситуацию под другим углом. Может, где-нибудь и найдётся место для гипса, например, в коробке из-под обуви и строго под чужой кроватью, чтобы на глазах не маячило постоянно. Это для Игоря был интересный опыт. А у Костя и без того седина на висках просвечивает его возрастом. Он думал, что рехнётся, пока сидели в очереди, а Игорь всхлипывал, а в кабинете врача и вовсе разрыдался. Последний раз, когда приходилось вот так успокаивать от крокодильих слёз, можно было просто пообещать мороженое или качели перед сном. А теперь уже возраст не тот. И Костя совсем растерялся — что говорить, что делать? Боль-то никак не забрать при всём своём желании. И Костя пообещал единственное, что мог — поехать к дядь Феде на дачу. Всем хвастаться рукой. Оно же заживёт скоро, Игорёк, вытри слёзы. — Я отдыхать, — делится Игорь, и идёт сначала умываться (всё той же одной рукой), а потом устраиваться спать. Костя всё это время сидит за столом и обдумывает, стоит ли ему что-либо предпринять. Он пробует ещё раз дозвониться до Юры, и, не выдержав, тихо одевается и уходит проветрить мозги до чужой однушки. В сторону явочной квартиры Костя даже не думает: оно ему и не нужно. Правила для всех одинаковы, и неважно, друг ты, коллега или товарищ — есть места, которые нельзя посещать по правилам. Юра не любит распространяться о своих адресах, чтобы снизить уровень искушения. Говорят, что знания — сила, но Юра говорит: «меньше знаешь — крепче спишь». Свет у подъезда горит тускло. Лампочка сегодня-завтра перегорит окончательно. Костя поднимается до третьего этажа. У двери, которая ему нужна, стоит мужчина. Он перебирает связку ключей, видимо, пытаясь отыскать нужный. — Эй, мужик, — Косте остаётся переступить всего две ступеньки, чтобы быть вровень с ним. — Ты что здесь забыл? — Видимо, тебя забыл спросить, — он даже на него не поднимает взгляд. Костя перешагивает — раз. Перешагивает — два. — Это не твоя квартира, — говорит Гром. — И не твоя. Да, разговор таким темпом не пойдёт, понимает Костя. А мужчина, тем временем, открывает юрину квартиру и шагает за порог. Из приоткрытой двери Костя видит, что никого дома нет. И он рукой свей не даёт этому козлу закрыться. — У тебя какие-то проблемы? Костя понимает, что у него действительно проблемы, потому что мужик смотрит так, словно сейчас пырнёт его ножом. — Я уже сказал, что это не твоя квартира. — И не твоя. Это мы выяснили. Что дальше? Костя прикидывает, что если бы этот человек был вооружён, то, наверное, уже бы достал хоть что-то, а он только брови хмурит, да смотрит на Костю, как на назойливую муху, от которой никак не может отмахнуться. Она всё летает и жужжит. И не даёт закрыть дверь. — А дальше ты ответишь мне, откуда у тебя ключи и что ты собираешься в этой квартире делать. — Кошку пришёл покормить. Врёт и не краснеет. Костя ухмыляется — у Юры с роду животных не было. Костя дверь дёргает так, что мужик выходит обратно на лестничную площадку, и останавливается с ним нос к носу. — Если ты не отстанешь, я тебе что-нибудь сломаю. — Взаимно, — усмехается Костя. И во взгляде чужом мелькает не то удивление, не то осознание того, что, видимо, действительно придётся драться. В глубине квартиры нечто, непохожее на кота, издаёт «мяу». — Откуда там кошка материализовалась? — хмурится Костя, заглядывая через чужое плечо. Мужик со смешком смотрит на своего сфинкса, и говорит ему, как собаке «марш на кухню». Кот, пофыркивая, уходит. Кот, блять, в одежде. Это какая-то кофта по размеру для новорождённого ребёнка. Лысая задница кота (у Кости язык не поворачивается его так называть вообще-то) только из стороны в сторону слабо виляет. — Где хозяин этой кошки? Мужик со смешком говорит: «перед тобой, это я». Ну, началось. Хотя бы Гром прав в том, что у Юры животных не водится. Но также это наводит на мысль, что Юра сам дал этому мужику ключи от своей квартиры. Костя спрашивает спокойно: — А где хозяин квартиры? — Ты снова за своё? Кто ты вообще такой? Сосед? Друг? Мент? — Попадание два из трёх. Мужик снова смотрит так… словно узнаёт его. И от недовольства отслаиваются целые куски. — Ладно. Давно Юру знаешь? — Давно, — говорит Костя, и технически, он даже не врёт. — Значит, не так вы близки, раз он о своём лучшем друге тебе ни слова не сказал. Костя чувствует себя задетым. А мужик повторяет: — Сейчас я здесь живу. Юра в курсе. И мы либо расходимся, либо кто-то кому-то сломает нос. За излишнее любопытство. Знаешь, почему у слонов хобот, а не нос? Костя знает. Костя такой вопрос Игорю задаёт, когда он лезет в пакеты всей своей головой, будто со стороны не видно, что он принёс молоко да хлеб. — Раз ты его лучший друг, то должен знать, где он сейчас находится. — Работает он, ясно? Когда вернётся, не знаю. Но сообщу ему, что приходил… как тебя звать? — Костя. И снова этот взгляд. Чем больше отслаивается раздражение, тем больше этот мужик расправляет плечи и смотрит на него почти в упор. Костя? Это имя вертится у него на языке, ровно до момента, пока не прогружается полное осознание. Ещё по первому взгляду он догадывался, что что-то не так. А теперь… теперь он понимает! — Гром? — чуть сощурившись, спрашивает мужик. И Костя смотрит в его лицо, как заглядывают в зеркало, когда не узнают самих себя. Может, отражение врёт? И сколько не корчь рожу, не получается, как в фильмах ужасов — всё повторяется идентично. — Гром! — повторяет мужик, понимая, что попал в точку. — Волков? — с сомнением спрашивает Костя. И мужик разводит руками — Давид Волков собственной персоной. Со страшным котомонстром в детской кофте, с нахмуренными бровями и целой связкой ключей, на пороге квартиры Смирнова. Между желанием треснуть Костю и желанием его по-дружески приобнять. — Мне тебя в квартиру Юры приглашать-то? Костя не вампир — он и без приглашения может войти. Но всё же ждёт, пока Давид кивнёт ему, как своему коту, в сторону кухни. — Я не знаю, есть ли у Смирнова тут чай. Но давай поищем чего. Дверь закрывается за спиной, перед носом квартира Юры, в которой Костя не то, чтобы часто бывал. А за кухонным столом он и вовсе оказывается впервые. — Ты здесь нечасто бываешь? — догадывается Гром. — Да нет. Только помыться да поспать. Сейчас ещё и этого монстра здесь оставил на время, поэтому заглядываю покормить. Хоть в чём-то они с Волковым сходятся. Например, во взглядах на котов. — А Юра? — А что Юра? Он здесь и не появляется почти. Я за месяц один раз с ним пересёкся. Вот тебе и лучший друг. Давид ставит чайник и усаживается неподалёку. — Ну, Кость. Рассказывай. А что рассказывать? Костя смотрит на Давида. Сколько прошло лет? С чего начать? Им вообще есть о чём говорить? Костя смотрит на него — Давид изменился. Бороду себе густую отрастил, это раз. Два — это заново вспомнить, как звучит его голос. Три — осознать, что он был лучшим другом Юры. Четыре — понять, что Давида он и раньше плохо знал, а теперь это знание ушло в минус. Пять — замяться с ответом. Волков понимающе кивает. И начинает с малого: — Ты сейчас в полиции? Костя кивает. — Как тебе там? Вот это другое дело. Пока на стол опускаются чашки, Костя говорит, что работы нынче если приваливает много, то какой-то странной. Не бытовуха, а какие-то рассказы о богах и монстрах. И в академии такое не представлялось возможным. Жизнь вообще оказалась мало похожей на рассказы. — Мы ведь ничего о тебе не слышали после того, как ты ушёл с учёбы. Чем ты теперь занимаешься? — Костя смотрит на Давида. Давид смотрит на стол. Квартира Юры не пахнет уютом. Но здесь хотя бы тепло. Кот сидит под старенькой батареей и смотрит на них двоих. — Я как-нибудь потом тебе расскажу, — уходит от ответа он, и Костя говорит «ладно». Костя, по крайней мере, помнит, почему у слонов нет носа. В чужие дела ему нечего соваться. Он и о себе говорит неохотно, вспоминая всё больше и больше, что им с Давидом не приходилось водить дружбы. Они просто знали о существовании друг друга. Костя делится только двумя вещами: Федя работает вместе с ним. А Лена, с которой Давид во время учёбы встречался, теперь встречается с Федей. Это кажется таким предупреждающим фактом. Давид смеётся и делает вид, что это его не задевает. Это же прошлое. — Если Юра объявится, то пусть свяжется со мной, — просит Костя. Давид говорит «без проблем», и недопитый чай остаётся на столе. Переваливает за три часа ночи, когда Костя снова оказывается на улице. Чувство такое странное. Паршивое. Будто говорил с человеком — и ничего не сказал. Ни из того, что хотел, ни из того, что посчитал важным. Ясно для Кости только одно: он как не знал Волкова раньше, так не знает его и сейчас. И это оставляет чувство настороженности. Мало ли, что у Давида на уме и чем теперь он промышляет. И где теперь Юра, у которого «всё в порядке».