Считай до ста

Отпуск Федя проводит с Леной на даче. Поначалу вдвоём, но к концу недели, а именно в пятницу, приезжает Костя и говорит: — По чём возьмёте в работу две молодые руки? Федя смеётся, мол, у кого это молодые руки? А Костя не теряется. Он стучит по стеклу задней дверцы, и из машины выходит Игорь, показывая гипс. Федя не успевает заволноваться, потому что Костя бодро продолжает: — Руки, конечно, не в идеальном состоянии, есть изъяны, но работают на подзатыльниках исправно. — Эй! — Игорь возмущённо отца в бок гипсом пихает, и ойкает, потому что неприятно пальцами вообще что-либо задевать. — Не слушайте его, дядь Федь. — Как ты так умудрился? — Федя указывает на гипс. Игорь разводит руками, мол, ну, как, как. Вот так оно и получилось. Костя заверяет, что это было точно не в драке, и Феде становится спокойнее. Лена встречает их у самого порога, и с тем же удивлением, что и было на лице Феди, спрашивает о том, как Игорь себя чувствует. — Да я работать сюда приехал. Одной рукой я вам всю дачу перекопаю. Вы пока двумя раз-два, я своей одной раз-раз, раз-раз. Игорь показывает, будто копает по-собачьи яму, и Лена смеётся. Они так и не узнают, как Игорь умудрился повредить запястье, но решают: не хочет говорить прямо, значит оно и не нужно. — Мы к вам на все выходные, а потом обратно. Игорю нужно ещё сходить в травмпункт, Косте нужно сходить с ним. А потом — на работу. Это Федя счастливый в своём отпуске и плевать, что «он первый за последние три года, Кость». Федя отдых этот точно заслужил. — Ну, планы у нас такие, — Федя ставит на плиту небольшой казан. Если уж дача, то без овощного рагу никуда. Гостей сначала нужно накормить, а потом уже заставить съеденное отрабатывать. Избавиться от сорняков. Для посадки ещё не время. — Навести порядок у дома. И садовые качели туда поставить. Федя эти качели ещё в прошлом году купил, Костя это прекрасно помнит. Собирался поставить их ещё тогда, но руки не дошли. Теперь он собирается их поставить сегодня. Прямо у дома. «В четыре руки-то будет всяко проще». Подумав, Федя, конечно, добавляет, что в пять рук будет проще. Обязательно в пять. Игорь за столом смеётся. И они ставят эти качели после обеда часов пять. Потом бездельничают и делают только вид активной работы. Этот принцип прозвали ИБД. Имитация бурной деятельности. Начинает темнеть. Впервые за эту неделю ужин готовит Лена. — А я уже думала, что разучилась. Быстро привыкаешь к хорошему. Федя, значит, на даче её не подпускал к плите, потому что решил строго: сейчас отпуск — он всё сам. Этот отпуск же нужен был не для него. Для неё. Чтобы время вместе провести. Чтобы она отдохнула. Он же не просто так отпуск не брал: у него нужды не было. А теперь есть, и от этого греет внутри. — А что у нас на ужин? — Костя любопытствует, и в кастрюлю заглядывает прямо ей через плечо. — Еда, — весело отзывается Лена. И Гром её от этой плиты переставляет, как шахматную фигуру. За талию. Лена забавно взвизгивает, и на этот шум прибегает Федя. — Паука увидела? — интересуется, запыхавшись, оглядывая сразу стену и пол. Костя смотрит в кастрюлю, то, что в кастрюле, смотрит на него в ответ. Какая-то новая форма жизни. — Это борщ с галушкой, — поясняет она. — Нет, Федь, всё хорошо. О. С галушкой. Интересно, говорит Гром. Он отходит, а она поправляет своё платье. Федя стоит поодаль, и смутно пытается понять, что случилось. Гром. Лена. Визг. Отсутствие пауков. — Константин Игоревич прибег к тому, чтобы вас пощекотать? — Федя с улыбкой пальцами пробегается по её рёбрам. Она смеётся. И она переходит на тон повыше, если эту пытку не прекращать. Вооружившись лопаткой, она просит, нет, она требует их успокоиться. — Ужин скоро будет готов. А так как я у плиты, я бы вам двоим не советовала меня злить. Федя понимает, что в этом случае ему действительно не стоит идти на риск. Они с Костей отступают. На улице становится совсем темно. Игорь с качели не слезает. Он в плед кутается и слушает этот тихий скрип. — Надо будет её смазать, — задумчиво говорит Костя. — У тебя ж в гараже, вроде, было много всего. Завтра поищем. — Конечно. Так что у него с рукой? — Да он со своим другом этим, Игнатом, — Костя не скрывает неприязнь, он даже нос морщит, когда произносит имя, — полез в какую-то заброшку. Упал. Припёрся домой, с трудом слёзы сдерживая. Ну я его в травму. Теперь вот… в гипсе. Ну, хотя бы не подрался, говорит Федя. Для него это становится действительно важной вещью. Будто, если подерётся и пострадает — это беда. А вот если упадёт так, что и конечностей своих не соберёт — это ничего, жить можно. Как-нибудь самостоятельно всё пришьют. Ноги с руками не перепутают. — Да, знаешь, лучше бы дрался, чем с Игнатом ходил. Федя хмыкает недовольно. И когда Костя за сигареты хватается — хмыкает второй раз. — Не говори глупостей. Это раз. А, во-вторых, поменьше кури. — Ты мне ещё не начальство, — улыбается Костя. — Простите, ФёдорИваныч, но я покурю. Костя отходит в сторону. Он курит молча, и Федя только в спину ему смотрит. Это напоминает тот вечер, когда Костя с Юрой из его дома уходили. Прошло уже больше двух месяцев. За это время успели и ещё раз поужинать, и о чём только не поговорить. То есть, много о чём поговорить, но не о том, что чувствует Костя. — Будешь дышать дымом? — Костя выдыхает в сторону, когда Федя подходит к нему. Ветра нет, поэтому Федя остаётся без облака дыма вокруг себя. — И минуты без меня уже не можешь? Лена выглядывает на улицу и громко зовёт на ужин. Игорь подрывается первым. Он даже плед оставляет на качелях. — Мы сейчас, — кричит Федя. Дача у него небольшая. Цветов здесь посадили немного и не в сезон, но они всё равно в этих старых шинах всеми цветами пестрят. Феде нравится то, как преображается дача. — Как там Юра? Работы много? — Не поверишь, но Юра задал тот же вопрос: как там Федя, отдыхает нормально? Отвечаю вам двоим: всё нормально. Всего в меру. Федя отчего-то чувствует себя неловко. Костя между ними не посредник, но почему-то выходит так, словно Юра с Федей говорить не могут (хотя Федя знает, что это не так). Они просто не взаимодействуют. Просто Юра, как и всегда, предпочитает азартные игры и работу. А Федя предпочитает… семью? Можно ли это, правда, назвать семьёй, он не знает. Не уверен, какой смысл обычно вкладывается в это слово. Но когда Игорь приезжает с Костей. Когда Игорю надоедает ждать и он кричит, приоткрыв дверь «вы скоро?», он чувствует, что какой бы смысл в этом всём не был, у Феди найдётся несколько моментов, которые точно впишутся. Он за уши может притянуть это понятие к ним. Костя, наверное, будет отфыркиваться: какая они семья? Феде придётся вступить в этот спор. Отстоять эти чувства, чтобы Костя смирился: ну, да, семья. Её самое настоящее подобие. А потом, в самом скверном настроении, Костя скажет ему, что семьёй пора обзаводиться своей. Ты, Федя, не туда смотришь. У тебя вон там семья, а не здесь, с Игорем и со мной. Очень невовремя Федя вспоминает поцелуй. — Нас уже заждались, — Костя об камень тушит свою сигарету. Окурок оставляет в банке под окном. За столом Игорь с Леной обсуждают школу. Когда Костя садится за стол, разговор неожиданно смолкает. — Пап, ты руки не помыл. Костя цокает, поднимается и уходит мыть руки. Федя смеётся над ним, потому что он сначала моет руки, а потом уже садится за стол. — Вам просто нравится его гонять, — замечает Лена, но сама улыбку не может сдержать. Федя подмигивает ей: когда у него ещё будет шанс посмотреть на то, как Гром беспрекословно что-то выполняет. Условно ужин проходит хорошо. Игорь снова говорит о школе, и Лена слушает его внимательно. Честно, даже Федя пару раз выпадает из разговора, задумавшись о своём. А Леночка слушает. Ему интересно, неужели, она и его разговоры о работе слушает с таким же вниманием? Золото. Она у него просто золото. Игорь после ужина отправляется в спальню. Ему нужно изрисовать гипс, чтобы он не был таким скучным. Без него разговор за столом не звучит так живо. Лена предлагает перебраться на качели и проверить, выдержат ли они заявленный вес в две с половиной сотни кило. Они усаживают её ровно посередине — Федя прижимается к одной стороне, а Костя, наоборот, старается не прижиматься к другой. Лена на ноги накидывает им оставленный Игорем плед. — Скрипит так, будто развалится, — хмурится Костя. Он ногами упирается в траву и отталкивается. — Проверим в действии. Лене страшно слышать этот скрип, Феде страшно смотреть на крепления. Косте страшно представить, кого первым поднимать, если они упадут. — Кажется, всё нормально, — резюмирует Федя спустя минуту. Леночка улыбается: — Я буквально чувствую, как расслабляются ваши плечи. Феде преступно много хочется её касаться, в особенности — щекотать. Она так реагирует, что он не знает, как остановиться. Лена видит его руку, незаметно пытающуюся добраться до её ребер, и чуть отодвигается. — Федя, не смей! Федя посмеет. Бог видит, что он посмеет. И она, спиной вжимающаяся в Грома, точно не будет спасена. Костя растерянно за плечи её приобнимает. — Фёдор Иванович, — Лена, пальцы растопырив, ждёт момента, чтобы руку его поймать. — Богом клянусь! Я что-нибудь с тобой сделаю! Федя, совсем как мальчишка, припугивает её. Делает выпад в одну сторону, в другую. Качели скрипят. Костя ловит его руку сам, прежде чем Федя успевает что-то сделать. — Вот тебе и напарник, — щурится Федя. А Костя что? Костя ничего. Костя большим пальцем запястье Феди гладит. Лена перестаёт так сильно в него вжиматься, за что уже Костя готов благодарить. От Лены пахнет кухней: специями и цветами. Она в этих платьях, хотя на даче можно было бы и надеть федину футболку. Но она аккуратная. Такая приятная. Точно такая, которая Феде бы подошла. Костя с тоской думает о том, что действительно рад за него. За них двоих. — Ладно уж, двое против одного, — Федя с улыбкой тянется к Лене. Она сильнее спиной в Костю вжимается, но от поцелуя увернуться не пытается. Костя пальцы расслабляет, и Федя его руку обхватывает сам. Цепляет в замок. Никто не может этого увидеть, но он так ощутимо, что фантомно кажется, будто бы это ощущают сразу все. Даже Лена. Хотя они так увлечены поцелуем. И Федя гладит открытое колено. Постепенно, давления становится меньше — Лена перестаёт вжиматься в него, и прижимается поближе к Феде. Они прекращают это. И слава богу! Костя отводит взгляд. — Ты Костю нам засмущал, — улыбается Лена. — И не стыдно? — Не знаю. Не я прижимался к нему, — поддевает Федя. И Костя горло прочищает, чтобы заметить, что они двое, да, именно они, просто-напросто невыносимы. — Я отказываюсь с вами контактировать, пока у вас двоих не спадёт градус напряжения! Костя встаёт под их смех, и улыбается. Чтобы он сейчас ни чувствовал — он улыбается. — Пойду отдыхать, а вы двое — ведите себя прилично, — Костя вспотевшие ладони втирает о штаны. Это так странно и не в его стиле, ощущать все эти чувства. На работе настолько проще, что он хочет, чтобы эти выходные поскорее подошли к концу. — Хороших снов. Костя уходит в дом. Лена на улице Федю подталкивает в плечо. — Ты не думаешь с ним поговорить? — спрашивает она. Федя не знает, как правильно на это всё ответить. Если бы эти угловатые слова могли бы передать хоть что-то… Федя качает головой. — Рано или поздно мы поговорим. Но ему нужно отойти от эмоций, да и мне прекратить думать об этом всём с позиции, что всё в порядке. Потому что, ну, ты сама посуди. То, что мы имеем сейчас — всё это в порядке? Лена обхватывает его руку. — Я не знаю, что у нас в порядке, а что — нет. Я только знаю, что любить — это всегда в порядке вещей. Федя вздыхает. Если бы только этот романтизм можно было намазать на их жизнь, как тонкий слой масла на тост. И было бы всем вкусно и сытно. Но у Феди тошнота от собственных чувств. Их перемазали таким слоем, что он уже не переваривается у него в желудке. — Я тоже пойду отдыхать. Ты со мной? Лена качает головой. — Ты включи мне уличный фонарь, пожалуйста. Я тут почитаю. А потом приду. Федя уходит, а свет для неё оставляет поярче. Он видит, как она достаёт с полки в прихожей старенькую книжку, наверное, со сборником рассказов. Ничего нового — что-то из школьной программы. Но Леночка читает перед сном, потому что так ей легче спится. Если подумать об этом с другой стороны, то Федя бы тоже мог перед сном открыть книжку и погрузиться в чужие проблемы и мысли, только на свои он бы всё равно отвлекался. Ну не умеет он вот так, чтобы думать не о том, что творится у него перед носом. А Леночке как-то удаётся абстрагироваться от мира. И порой Федя смотрит на неё и даже не знает, а о чём она думает в эту минуту. Он говорит всегда: чужая голова — потёмки. А в собственной приходится ходить с фонариком, чтобы не заблудиться. Федя проходит мимо гостевой спальни. Игорь уснул на полу, как и всегда, укрывшись не одеялом, а подушкой. Эта такая забавная странность. Костя перекладывает его на кровать и укрывает одеялом, чтобы по-человечески. При взгляде на Федю он вздрагивает, а после мягко улыбается. — Ты чего тут? — спрашивает шёпотом. Из спальни он выходит и дверь закрывает тихо, но плотно. На полу остаются валяться карандаши: завтра Игорю придётся доставать часть из-под кровати. — Да решил пойти отдыхать. — Это ты правильно. Федя давно не чувствовал между ними такой неловкости. Кажется, что если знаешь кого-то треть жизни, как минимум, то уже не может быть никаких тайн. Не может быть такого, что ты стоишь перед человеком и чувствуешь, что должен что-то сказать, а в горле только ком. В голове — какое-то минное поле из неправильных мыслей. Это же неправильно, да? Неправильно думать о нём в контексте стены, рук под одеждой и поцелуев в шею? — Я рад, что вы с Игорьком приехали. Пусть и только на выходные. Хочешь, достану завтра мангал? — Значит, работать мы не собираемся? — Костя усмехается. Федя с улыбкой разводит руками. Когда они вообще приезжали на дачу, чтобы только исключительно работать. — Ну, днём я немного вас поэксплуатирую, а вечером накормим вкусно. — Раз так, то можно и достать мангал. Федя говорит: да. Федя говорит: конечно. Он вообще-то с радостью. Он и этот разговор шёпотом готов продолжить ещё хотя бы на пять минут. — Ты спать шёл, — напоминает Костя. Федя снова говорит это «да». Снова произносит «конечно». — Я мешаю? — Костя спрашивает это шёпотом, но в голове звучит оглушительный взрыв. Ну как ты можешь мешать, хочется спросить Феде. Ну как? Но он качает головой. — Нет, Кость, просто… смотрю на тебя и… взгляд у тебя какой-то непривычно мягкий. — Я просто рад за тебя, Федь. Я всегда так смотрю, когда у тебя… что-то получается. — И что же получается у меня сейчас? Костя пожимает плечами. Он всё прекрасно знает, но он берёт и приподнимает плечи, берёт и опускает их. Феде становится горько от осознания, что взгляд этот не только мягкий, но и грустный. Как у человека, которому хочется взвыть, но он знает, что на празднике жизни не воют. — Кость, — Феде стоит больших усилий смотреть ему в глаза. — Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю? — Знаю, — тем же шёпотом. Только очень хрипло. — И я тебя, Федь. Поэтому я за тебя рад, и поэтому… тебе нужно пойти сейчас спать. Костя руку перехватывает, не давая коснуться своей щеки. Он целует тыльную сторону ладони. Он целует запястье. И отступает в сторону. Напоследок только повторяя «пожалуйста, иди спать, Федь. Иди». Пожалуйста. И Федя уходит в спальню на ватных ногах, падает в кровать и не может поверить, что вот это — это его жизнь. Жизнь в контексте каких-то правил, которые придумал даже не он. Это даже не регулируется законом. Порицается обществом? Возможно. Но что только этим обществом не порицается. Даже в лучших вещах эти люди находят изъян. И они точно не будут управлять его жизнью. Только Гром его отталкивает так нежно, что это напоминает прощальные объятия: всё также тепло, важно, только очень и очень грустно. Федя засыпает в кровати поверх одеяла, в домашних вещах, которые в идеале бы переодеть. Проходит, наверное, с час, когда он просыпается от того, что его просят приподняться. И становится так тепло, потому что Леночка его укрывает и устраивается рядом. — Почитала? — сонно спрашивает Федя. Лена говорит ему «да», очень тихое. Потом звучит «спокойной ночи». Щеки у неё всё ещё горят. И она никак не может уснуть. И только в голове прокручивает, как страница за страницей перелистывалась книга. Она читает здесь повести Тургенева, на которые оба Грома морщат нос. «И Гоголь ваш ничуть не лучше» — заявляет Игорь. «И Достоевский» — добавляет Костя. — Ничего вы не понимаете, — Федя вздыхает. — Это бессмертная классика. Классику, говорит Костя, выбирают люди. Одни люди, значит, диктуют другим людям, что читать. А лучше бы право взяли в руки, почитали законы, поучили бы то, как мир вокруг работает. Этот спор ни о чём, но, как и любые бессмысленные споры — он отвлекает. А в ночной тишине только и слышно, как Лена перелистывает страницы. И как с тихим скрипом открывается входная дверь. Костя не поворачивается к Лене, он закуривает в стороне, так, чтобы при лёгком порыве ветра, дым уходил подальше от неё. — Тебе не спится? — спрашивает она, когда окурок оказывается метко брошен в пепельницу, а Гром остаётся на месте. — Можешь посидеть со мной. Костя вместо ответа пожимает плечами. Не спится? Возможно и не спится, только чтобы знать наверняка, нужно сначала попробовать уснуть, а Гром и не ложился. Просто ходил по дому, а потом пошёл перекурить. — Тебя что-то тревожит? Костя отрицательно качает головой. Он опускается рядом с ней и носками галош упирается в землю. Отталкивается и наконец-то смотрит ей в глаза. — Нет, Лен. Просто захотелось покурить. А ты чего не спишь? — Мне просто захотелось почитать. Вечером тихо, хорошо. — И прохладно, — добавляет Костя. — Ты не замёрзла здесь? — Нет. Если холодно, я достаю плед. Федя, наверняка, его купил, думает Костя. Кто ещё, если бы не Федя, замечал такие детали и вместо вопросов, просто бы их исправлял. Костя, конечно, тоже человек не слова, а дела, только вот смотрят они с Федей на вещи совершенно разные. — Тебе действительно нравится эта классика? — Костя кивает на книгу. — Да, почему нет? У всех тут свои взгляды и интересы. Отлично прописаны конфликты героев друг с другом, — Лена закрывает книгу, предварительно загнув край страницы. Утром Федя вместо закладки даст ей сложенный фантик от конфеты: всё лучше, чем каждую страницу так портить. Хотя портить ли? Тоже интересный конфликт, на её взгляд, по отношению к вещам. — Тебе совсем не нравится классика? — Мне её в жизни хватает. — В жизни всё иначе, — Лена качает головой. — За тебя не пишут одну линию действий, у тебя больше выбора. Свобода воли, говорит Костя, может и наше право, только не работает оно в жизни так, как об этом говорят. — Если ты вырос в бедном районе, то, скорее всего, твоё выживание будет напрямую зависеть от твоего умения выкручиваться или воровать. Вся эта свобода воли — красивые слова, но мы ограничены нашим опытом и воспитанием. Чем это отличается от хорошей книжки? Всё эти семейные конфликты, основанные на конфликтах поколений. Любовные неурядицы, основанные на страхе перед осуждением общественности. И хождение по кругу. Костя говорит, что это всё списано с людей другими людьми. Это не только выдумки, это ещё и наблюдения. И Костя сам в состоянии видеть эти тонкости в своей жизни, и ему неинтересно читать про эти тонкости в книгах. — У тебя интересный взгляд на это, — Лена книгу кладёт позади себя, а сама садится чуть ближе к Косте. — Всё, о чём ты сказал, ты это видишь и чувствуешь в своей жизни? Костя пожимает плечами: может быть. — А ты не думал, что все сложности стоит оставить книжкам? И что в жизни некоторые вещи можно решить проще. — Например? — Костя приподнимает бровь. — Ну, например, попытаться быть смелее и не думать о том, как всё выглядит для других со стороны? Костя всё ещё смотрит немного удивлённо. Лена ждёт от него ответа, а он, отводя взгляд, снова отвечает хмуро: — И вся эта демагогия тоже бесит, как книжки. Со временем перестаёшь понимать, что изначально было темой разговора. Не хочу притягивать за уши какие-либо ответы. Ты хочешь спросить у меня о чём-то прямо? Костя смотрит себе под ноги. Качели отклоняется на какие-то жалкие градусы то в одну, то в другую сторону. Они покачиваются на них, как на расшатанных нервах. И Лена кладёт свою тёплую ладонь (видимо, действительно не замёрзла) ему на плечо. — Да, я хочу спросить, почему ты отталкиваешь Федю? Костя сначала смотрит удивлённо, потом усмехается нервно. — Тебе не понравится этот разговор, Лен. — Я думаю, — Лена большим пальцем поглаживает плечо. Это совсем не расслабляет, но, может, от этого становится спокойнее ей. Поэтому её руку он не пытается скинуть с себя. — Что твой внутренний конфликт основан на твоих страхах и желаниях, но он не соответствует тому, что думает и что чувствует Федя. Не пытайся о нём заботиться с позиции «так будет лучше для тебя», лучше спроси его о том, что же действительно для него будет лучше. — Философствование, — хмыкает Костя. — В книжках своих вычитала это? — Нет, это не из книжек. Просто наблюдения. — И много чего ты уже увидела? — Костя смотрит на неё, и чувствует животный ужас, когда она кивает и говорит, что да. Что она многое знает. И даже то, чего Гром бы хотел, чтобы она не знала. — Лен? — То, что ты любишь его и то, что он любит тебя — это ни для кого не секрет. — Это не ответ, Лен. — Кость, ты думаешь, что можно жить под одной крышей с человеком и ничего о нём не знать? Я же не слепая, я всё вижу. Костя хочет возразить: можно жить и спать с человеком, и ничего о нём не узнать. Жёны серийных убийц могут даже ничего не подозревать и описывать своих мужей, как добрых семьянинов. Это всё ненадёжно. Но Лена просит на неё посмотреть, и когда Костя это делает, она тихо, но строго повторяет: — Я всё знаю, Кость. Всё, что связывает вас с Федей. И Костя почему-то только теперь ловит себя на мысли, что всё это время Федя от неё ничего не скрывал, и она всё равно осталась с ним. Наверное, она ещё лучше, чем Костя о ней думает. Наверное, и Федя намного лучше, чем Костя может предполагать. Он накрывает её руку своей и поджимает губы. — Ничего не отвечай мне на это, — говорит она. — Я просто хочу, чтобы ты перестал переживать. — Это ничего не меняет. То, что было в прошлом, в нём и остаётся. То, что они имеют сейчас, не изменится. Выходит, даже это откровение — просто разговор. — Разве? — Лена смотрит, как сжимает он руку на её ладони. — Нет ничего, что нельзя было бы решить откровенным разговором. Косте не о чем говорить и нечего сказать — ни на это, ни вообще. Поэтому он просто пожимает плечами. Может, совсем немного ему и становится спокойнее, ведь выходит, что Леночку он ни в чём не обманул. И все эти тайны, что в моменте будоражили кровь, а потом не давали спать, теперь раскрыты и не будут его преследовать ночами чувством вины. Если честно, Косте бы не хотелось обманывать Лену. Костя думает, что она не заслуживает ничего такого. — Тебе стало легче? Костя кивает, и она улыбается ему: «хорошо, очень хорошо». Он выпускает её руку, чтобы она могла встать, но она ждёт, что первым спать отправится Костя. «Ты иди уже, поздно». «Нет, иди ты». — Думаю, я и правда хочу спать, — Костя усмехается. — Этот разговор останется между нами? — Этот разговор яснее безоблачного неба. О нём даже не надо говорить, чтобы его понять. Костя понимает: она расскажет об этом Феде, и Федя ничему не удивится. — У вас нет никаких секретов? — с сомнением хмыкает Костя. Он, может, и верит, что отношения могут быть крепкими и здоровыми, но он не верит в непогрешимость и в абсолютную честность. Даже когда он говорит, что чувствует перед Федей или Леной вину — он не особо честен. Ведь можно было бы не делать некоторых вещей, чтобы не разгребать последствия, но Костя сознательно делал шаги, от которых потом мерзко тянуло в груди. Он и сейчас делает. Он спрашивает: совсем никаких секретов? Полная откровенность? И даже если он утянет её в поцелуй? Даже если позволит себе лишнее? Они просто потом будут это обсуждать за семейным столом? Так, невзначай, она Феде расскажет, что, кстати, да, Гром неплохо целуется, ты был прав. Костя смотрит, как меняется её выражения лица. Как она приподнимает бровь. Костя же несерьёзно? Эй, Кость? — Я думаю, этот разговор нужен был не столько мне, сколько тебе, — тихо отзывается Костя. Лена пожимает плечами: может быть, он прав. И когда он наклоняет голову к ней, она замирает, сама медленно прикрывает глаза, позволяя этому поцелую случиться. И Костя весь тот интерес и напряжение, ловившее весь день, передаёт через сплетение языков. Он целует её не так, как целует её Федя. И не так, как он сам его целует. Это ни на что не похоже. Оно замирает в моменте, и когда он отстраняется, он просто поглаживает её колено. Можно бояться коснуться человека, но в момент, когда этот страх уходит, от человека не хочется отстраняться. Именно это он чувствует к ней. Как прикоснуться к картине, провести по ней пальцем и, вопреки ожиданию, ничего не испортить — ни в себе, ни в картине. — Это будет честно по отношению к вам двоим, да? — Костя хмыкает. Она говорит: нет. Она говорит ему, что это не те категории. Сколько же мусора в голове у Константина Грома? Человека очень умного и внимательного, но совсем не замечающего важное: всё то, что касается его самого. Он уходит первым. Через несколько минут в дом заходит она. В спальне Федя уже спит, и ей приходится достать из-под него одеяло, прежде чем устроиться рядом. — Почитала? — сонно спрашивает Федя. — Да, — тихо отвечает она. Потом звучит «спокойной ночи». Но она никак не может уснуть. И только в голове прокручивает, как страница за страницей перелистывалась книга. Она читает здесь повести Тургенева, на которые оба Грома морщат нос.