Минсоны про любовь

Тихий скрип оповещает о прибытии. Минхо шагает в дом, пустой и безжизненный, несмотря на снующих туда-сюда слуг. Деревянные половицы до блеска начищены, из кухни тянется приятный аромат свежесваренного риса, но Минхо одолевает тоска. Он привык к шуму университета, к постоянным спешкам, экзаменам и суматохе, которая несётся за тобой от умиротворения покоев до душных комнат для занятий. А сейчас, стоя в родном доме, куда Минхо прибыл на каникулы, он ощущает пустоту. Всё это богатство, золотые статуэтки на тумбах и дорогие шелка на стенах не делали убранство уютнее, так что юноша снимает кат, кладёт его на низенький столик и проходит вглубь, вдыхая знакомый аромат детства. Слуги низко кланяются и приветствуют своего молодого господина, забирая вещи из рук, провожая в столовую. Минхо кивает в ответ, но не хочет дольше положенного оставаться среди них. В университете тоже были слуги, но их присутствие затмевалось количеством студентов, и Ли позабыл, как много взглядов он ловил раньше на себе. А, учитывая, как он возмужал, заинтересованные взгляды молоденьких девушек были вполне понятны и в той же мере противны. Минхо слишком богат и слишком послушен, чтобы обратить внимание хоть на одну из них, сколь бы красивыми они ни были. Родители писали, что не смогут провести эти каникулы с сыном, потому что уехали по делам на кенвонскую ярмарку, где будут налаживать отношения с Японией. Минхо торговля не сильно волнует, потому после обеда он берёт небольшой холст и чернила, чтобы порисовать в саду. Учёба в университете отягощала, забирала свободное время, поэтому Ли решает заняться искусством на каникулах. Солнце радует обжигающими лучами, яблони и груши питаются их энергией, расцветая всё больше. Минхо любит сладость этих фруктов, потому, устроившись на траве, принимается запечатлевать пейзаж родного сада. Единственное, чего не было в университете Сонгьюнкван, так это духа родного дома. Находясь тут, Минхо наконец может выдохнуть, прячась в саду от надоедливых слуг, которым родители приказали следить за юным господином. Ему бы в одиночестве посидеть и порисовать, а не отнекиваться от назойливости прислуги. Увлечённый рисованием, Минхо не сразу замечает, как за забором шуршат листья. Сначала шум тихий, похожий на шелест листьев или щебет птиц, но потом Минхо вглядывается и видит светло-зелёные одеяния, бледнее сочной листвы. Какой-то юноша крадётся меж фруктовых деревьев, его пучок совсем растрепан, а манган небрежно завязан на голове так, что сползает на глаза. — Вы потерялись? ― Минхо встаёт, отложив холст, на котором вырисовываются аккуратные силуэты деревьев и далёких домиков. Юноша в зелёном ханбоке, заслышав чужой голос, прячется за грушей. Он пригибается, но это не прячет его румяного лица и круглых испуганных глаз. — Господин? — Минхо подходит к дереву, не давая незнакомцу и шанса скрыться. Ли давно не был свидетелем столь дерзкого поведения. Чтобы осмелиться залезть в сад одной из главных купеческих семей, нужно быть или отважным, или глупцом. — Ой-ёй. — Юноша за деревом прикрывает рот рукой, чтобы не наговорить лишнего, а потом медленно выходит из тени деревьев, низко, насколько позволяют неуклюжие шаги, кланяется в знак уважения. — Извините, что так бесцеремонно влез, моя собака убежала, я пошёл искать её. Юноша, что предстал перед Минхо, совершенно безобразно одет: ханбок испачкался и помялся, некогда белые пачжи приобрели землистые оттенки, а узоры на рукавах чогори стали совершенно нечитаемыми. Ли сроду не видел, чтобы какой-нибудь юный господин позволял лицезреть себя в столь непотребном виде. — Собака? Сначала представьтесь. — Минхо не может оторвать глаз от отвратительного глиняного пятна на чогори, но в то же время и от розовых щёк, почти таких же сладких на вид, как зреющие яблоки. — Ох, прошу прощения, я Хан Джисон, сын купца Хан Донгсу. — Юноша вновь кланяется. Он делает это так часто и так нелепо, что Минхо еле сдерживает смешки. — О, так вы сын купца, с которым мой отец заключил договор? Удивлён нашей встрече, думал, вы тоже отбыли на кенвонскую ярмарку. — Ли кланяется в ответ. Он делает это с изяществом, коего следовало достичь всем янбан Кореи. — А вы, получается, сын купца Ли Ильсона, торгующего лучшими хлопчатобумажными тканями и серебряными изделиями? Мне даже как-то неловко, что предстал в столь нелепом виде. — Джисон склоняет голову, но уже не пытается кланяться телом, только губу нижнюю закусывает, неловко теребя край рукава чогори. — Не отрицаю, что ваш вид может навлечь дурную славу на семью. Позвольте предложить помощь, у меня точно найдется один лишний комплект одежды. — Минхо отходит, берёт холст и чернила, а потом оборачивается на Хана, что так и стоит в траве, непонимающе уставившись на хозяина поместья. Щёки Джисона светятся румянцем, и Минхо находит это очаровательным. А ещё нос у нового знакомого аккуратный, и подвязанная поясом талия кажется слишком уж тонкой, такой не каждая девушка похвастаться может. Спустя минуту гляделок, Минхо ловит себя на мысли, что неприлично долго пялится. — Эм, а моя собака? Да и не смею я вас стеснять, — Джисон первым подаёт голос, разрушая это странное молчание и переглядки. Он переминается с ноги на ногу, а Минхо диву даётся, как может столь неопрятный юноша занимать его мысли. — С вашей собакой разберутся, не могла же она далеко убежать. Вы проходите, а то мне скучно одному тут. Каникулы начались, а вокруг не с кем разделить радость пребывания дома. — Минхо не врёт, но самая настоящая правда в том, что Джисон кажется невинным и простым, такой не может навредить, сколько бы отец не предупреждал, что посторонних не стоит водить в дом. Спустя пару часов Джисон поражает Минхо. Он как распустившийся бутон с каждой минутой удивляет всё больше, то говоря нечто нелепое, то делая неназойливые смущающие комплименты. Минхо с упоением слушает его голос, когда тот перестаёт при каждом удобном и неудобном случае говорить «извините» или кланяться. Джисон забавно морщит нос, когда смеётся, и руки высоко вскидывает, рассказывая, как его собака Син побежала за птицей, да так и потерялась. Минхо почти не говорит, он наслаждается внезапной компанией, скрасившей остаток дня. Тишина куда-то улетучивается, а двери больше не скрипят, жалостливо напевая тоскливые песни. И чай вкуснее, отдавая ягодной сладостью больше обычного, и в груди расцветают цветы.

***

Недели проходят быстро, обещанный месяц каникул летит с неимоверной скоростью, и у Минхо закрадываются мысли, что это из-за одного молодого купца, который своими разговорами может отмести все печальные мысли. Джисон с того дня частенько захаживает во владения семьи Ли, объясняясь тем, что его единственный друг уехал с родителями в Китай по делам. Хана много: в мелководной речушке с босыми ногами, на сочной траве в саду, на ветке массивного дерева с книгой в руках. Он никогда не носит кат, а манган вечно гуляет на голове, не завязанный по правилам. И это привлекает Минхо — свобода, с которой живёт юноша, с его необъятной жаждой жизни. Но есть в этом и что-то мрачное, потаённое, что хочется разгадать. — Джисон-и, а почему ты никогда не рассказываешь о себе? То есть, я знаю какие-то несущественные мелочи, но в целом ты никогда не вдаёшься в подробности. — Минхо привалился к стволу дерева, полюбившегося за каникулы, и теперь рисует Джисона. Почти каждый лист нового альбома украшает изящный профиль с пухлой нижней губой и шелковистые чуть вьющиеся волосы. — Разве мелочи не говорят громче сухих фактов? — Хан оборачивается, сверкнув яркой улыбкой, и Минхо на секунду слепнет от её красоты. Так не должно быть, но при виде Джисона в груди растекается нежное счастье, которое не затмит даже сильная буря. — Да, но мне интересно, кем ты хочешь стать, например, или где учился. — Минхо выводит линию за линией, беззастенчиво любуясь, как лучи солнца играют на лице Джисона. Процесс рисования приобретает новые краски, каких не было в университете. — Ну, моя жизнь не особо интересна. Я учился в школе Сеовон, но теперь, из-за восстаний крестьян и постоянных пожаров, наше семейное дело стало менее прибыльным, и в университет мне не попасть. Да и какой смысл, ведь я… — Джисон запинается, точнее смолкает. Впервые не из-за смущения, а потому что нечто тревожит его душу. Минхо откладывает холст и кисть, передавая свежий рисунок теплу солнца, чтобы тот напитался природной энергией. Он приближается, кладя руку на плечо Хана, поглаживая. Жест, влекущий за собой трепет ресниц и дрожание губ, потому что искры вдруг летят, и это вовсе не одуванчики и не мелкие жучки, выскочившие из травы. — Я не могу. — Джисон склоняет голову, в его глазах застывают слезы, и Минхо делается невыносимо дурно. — Не хочу портить тебе каникулы своими проблемами. Да и кто ты мне? — Джисон-и, посмотри на меня. — Минхо требовательно поворачивает голову юноши, держась за подбородок кончиками пальцев. Это неприлично, нельзя прикасаться к людям, особенно к таким же купцам, хоть и живущим в меньшем достатке. Но почему-то это было сейчас неважно. Важен Хан, боль которого виднеется в слезах, не смеющих упасть на землю. — Я твой друг, верно? Я не осудил тебя за внешний вид в первую встречу, не осужу и сейчас, чтобы ни случилось. — А друг ли? Минхо с недавних пор начал сомневаться в этом. — Я не осуждения боюсь, я боюсь сказать вслух, боюсь ранить тебя. — Джисон касается своей рукой тыльной стороны ладони Минхо, пуская колючие мурашки по коже. Его пальцы подрагивают, почти так же невидно, как плечи, но Ли всё видит. Он удивительно точно чувствует юношу перед собой. — Вижу же, что стал небезразличен, у тебя есть ко мне интерес, и совсем не дружеский. Минхо округляет глаза, на миг останавливая руку, переставая поглаживать щёку, по которой всё же скатывается одинокая слеза. Страх пробегает по спине, холодом отдавая в грудь, замораживая лёгкие так, что дышать нечем. Минхо не должен этого чувствовать — ни симпатию к такому же мужчине, ни страх, ни волнение от сложившейся ситуации. Но он чувствует. Так же ясно, как солнечные лучи и чуть прохладные чужие пальцы на своей ладони. — Чего застыл? Я не прав? — Джисон усаживается поудобнее, его вторая рука щиплет траву, но это не злит. — Наверное, прав. Я и сам не знаю, — безбожно врёт. Ли точно чувствует нечто особенное, космическое, отчего хочется быть ближе к Джисону. Ни одна девушка, даже самая хорошенькая, не привлекала столь сильно. — Так что тебя беспокоит? Джисон заминается вновь. Его только что загоревшиеся озорством глаза тухнут, плечи сникают. Он складывает руки в замок, с силой сжимая ладони, но после нескольких минут молчания всё же заговаривает, подбадриваемый тихим поглаживанием со стороны Минхо. — Я… Я, возможно, ну, скорее всего, никогда не поступлю в университет, даже не женюсь, там, не заведу семью, — Джисон говорит траве, даже глаз не поднимает, всё хмуря брови. Минхо гадает, что же стряслось у человека, которого вечно переполняет счастье. Это же попросту невозможно — обнаружить печаль в бездонном источнике радости. — Но почему? Если сейчас есть трудности с деньгами, то их можно решить. — Ли готов отдать сбережения, даже пожертвовать собственные средства на обучение, и от осознавания своей тяги к другому юноше становится вдвойне страшнее. Родители не поймут, общество не поймёт, но Минхо отчаянно хочется вновь видеть улыбку на лице Хана. — У меня опухоль, она всё сильнее разрастается, уже не остановить. — Джисон наконец смотрит в глаза. Минхо желает стереть это выражение бесконечной скорби с лица, которое стало безумно симпатично. Опухоль… Ли хочет убрать из мира это роковое слово. — Вот видишь, теперь ты грустишь. Давай забудем, не хочу портить твои каникулы. — Хан пытается улыбнуться, но улыбка получается вымученной. — Каникулы? Я уже и забыл, что приехал сюда из другой жизни. — Минхо не может пошевелиться, лишь смотрит в глаза напротив, наконец понимая, что его волнует в этих карих омутах. Вот что за горе скрывается в веселье, и какую тайну носит под ханбоком Джисон. — Не смотри на меня так. — Но Хан не отворачивается вопреки своим словам. — Как? — Будто я твоя печальная любовь. А Минхо соглашается. С каждым словом, даже с теми, которые не произнесены вслух. Университет Сонгьюнкван научил многому, но эти каникулы преподали главный урок — любовь, влюбленность, да даже симпатия — те ещё дьяволицы. Если тебе кто-то небезразличен, будь готов заплатить за это свою цену, даже если просто хотел отдохнуть от учебников, даже если каникулы для многих просто приятное времяпровождение. — А разве это не так? — Минхо приближается ещё, дыша прямо в чужие губы. Его пьянит человек рядом, он становится маленьким невесомым лепестком сакуры, кружащимся в потоках неизведанных чувств. И этот невесомый розовый блик неумолимо падает в темноту глубокого каньона. Глаза Джисона всё ещё мокрые, но он тоже склоняется, неверяще касаясь чужих губ. Ему позволяют. Минхо понимает это в моменте. И пусть неправильно, мерзко, но это для других. Для Ли этот поцелуй прекраснее ярких сновидений и слаще мёда. В груди Минхо с новой силой цветут нежно-розовые цветы груши, но на них как снег падают чёрные хлопья пепла — еле уловимые предвестники скорой разлуки. Они прожигают лепестки, оставляя зияющие уродливые дыры. Ли влюбился. Впервые в жизни столь искренне и осознанно, но эта любовь не имеет продолжения в любом случае, и юноша вместе с первым поцелуем вкушает горечь будущего.

***

Второй месяц пролетает незаметно, как дуновение ветра проходится по идеальной причёске Минхо, что сидит в повозке в бледно-зелёном ханбоке. На его рукавах цветочные узоры, которые обычно не носят мужчины, но это одежды Джисона, он сам отдал их, когда прощался. Сейчас Хан смотрит вслед уезжающему Минхо, не проронив и звука, зато в его глазах можно прочесть всё. «Я буду ждать тебя в лучшем мире» «Я буду любить тебя до последнего вздоха» «Это были лучшие каникулы, хоть и не мои» Они поцеловались украдкой, в маленькой тёмной комнате, и Минхо в этот момент хотел бросить учебу, лишь бы остаться, лишь бы украсть ещё пару дней для них. Но это невозможно. Серое небо обещает дождь, оно такое же блеклое, как увядшая душа Минхо. Каникулы… Лучше бы он остался в Сонгьюнкване вместе с Хёнджином, лучше бы никогда его не манил родной сад, лучше бы он не брал в руки кисть. От каникул только слово, в душе же буря, в руках листы с изображением мягкого профиля Джисона, а на теле часть его пышущего жизнью наряда. Каникулы никогда ещё не отзывались для Минхо тоской, едкой горечью и утекающими в никуда потоками мыслей. Каникулы вовсе не так сладки, как яблочный вкус джисоновых губ.