Лелей пьянку

Глаза-окуляры, глаза-стетоскопы, глаза как ходячие пожирающие сущность мухоморы, скомканные челюстью моляры — Джон пытается просмотреть что-то сквозь них, с помощью них, но получает щелбан от неожиданно жёстких, стойких и плоских фактурных листов — тёмный, от болотного к цвету океанских вод, тон обоев, Джон не знает, знаком ли он ему. Глаза то склеиваются в один заплывший пучок, то разбираются на множество винтиков, Джон раздирает их прижжённые друг к другу слои, натягивает мембранную кожицу, моргает парю сотню раз — пьяная воодушевлённость немного тает, как шарик мороженного, показывает миссис Хадсон, пропускает через себя её бархатное, как цветочный лепесток, ворчание. И огромный мусорный мешок, туда вместится здоровый взрослый лабрадор, да не один, несчастные глаза видят треугольные уши через кожу мешка — Джон сжимает их, как разбивает бинокль — театральные ковры и бархат кресел. Чувствует зубы лестницы, вгрызающиеся в спину, её разомкнутые рты и одурманивающую теплоту куртки, тепло входит в пазы ореховой скорлупы, из которой рождается, неожиданно удобно и совершенно не хочется менять положения рук, первородный орех чуть трещит телом, как деревянной головой. У лестницы оказывается узок рот, Джона толкает в бок острый твидовый локоть — Шерлок распинается про всемирную известность, то проваливаясь, то выныривая из глубокого, за гранью перил, небытия. Джон постукивает по голове — орех отзывается в ответ, всё движется с неспешностью тяжёлой рыбы, Шерлок проваливается снова, выныривает — ладонями по белой от злобы воде — говорит, что ничего не помнит, даже это самое «ничего». Джон слышит «нормально, потом пройдёт» от себя, а затем выдыхает, чьё-то колено выбивает дух из-под ребер, и голос менее хриплый, более бледный, рассыпчатый, как мел — «я лежал на твоей могиле». Фантомный удар в лицо, толчок с края пропасти, выступа горного хребта — падение в воду, в реку, в растаявший горный поток, на иную планету с более разряженной, менее напряжённой гравитацией, с громадной, поросшей лесом горы в плюющийся молодой водопад — он рад и перевернуть, и оттолкнуть, словно сорвавшийся с дерева лист. Ступени складываются в немного промокший земляной пласт, мир горазд наряжаться в миражи, пришпиливать, как брошь на шляпку, детали, рисовать такие виражи перед глазами, что пьяной голове становится худо — Джон осознает, что он не плоский, объёмен, относительно крепок, мелькают очертания ломких веток, аэрозоля постоянно плачущих облаков, всё, от земли до воздуха не плотное, капиллярное, однако мир зубаст. Мгновение — Джон уже не может дотянуться до рыдающих туч, мир чертовски тянуч, грозится раскатами грома, его рявкающей руганью и свирепой грозой — не двигайся, стой, лучше лежи и дыши, а проломит вату призрачного тела — и никто не увидит, что взлетит, щепки костей или всё-таки хлопья. Дух видения рассеивается, просеиваются, как мука, сбившееся в нервный электрический ком небо вгрызается в ладонь камнем могилы, холодным, словно остывшие щёки, и гром ревёт разбитыми зеркалами уже в голове, теперь ничегошеньки нет, только выбитые золотистые буквы. Ни поднятого воротника, ни плотного шарфа, ни натянутых и закусанных губ, ни бесконечного бега по продольным, растянутым, словно рыбьи кишки, дворам, Шерлока взаправду нет — теперь абсолютная пустота, кристальная чистота, прозрачность, точнее чернота, с округлой шляпкой, скромная, без сентиментальных рукописных фраз. Джон изучает гравировку как чьи-то глаза — радужка, зрачок, цвет склер, «близорукость?» — не вырезано ли где-нибудь мелкое, заветное «я жив», «обернись и улыбнись!», нет, ни пушинки, ни отдушины. Джон лежит на вытоптанном, протоптанном газоне и сжимает зубы до просящего пощады визга — внутри бушует лава раздражённого вулкана или океанская безграничная скорбь — кажется, что кудри касаются виска и вкрадчивый шёпот как медный пятак стукается ребром об асфальт. Но как бы не так, это всего лишь трава, всего лишь лист цветка у каменного бруска, сморщенные лепестки цвета мякоти яблока, бронзовый подсвечник полон воды, она льётся через острые края. Джон тоже вбирает её в себя, впитывает и отдаёт, как песок, с костями собственных частиц — слёзы сливаются, с каплями дождя, они самые сплочённые друзья — не отличимые, одинаково хорошо застилают обзор и разъедают глаза, правда, у неба выходят чуть крупнее, но и оно больше Джона. Он сворачивается под его плачущим лицом, плитка упирается в живот, внутри противный кот рвёт и рвёт, сдирает когтями слои с сердца, Джон прикусывает пальцы, чтобы не закричать, хотя не считает, что кого-то может этим напугать. Суставы перекатываются под резцами — как звон колокольчика — Шерлок поднимает пыль, запрыгивая на диван — как кипение внутри брюха чайника — Шерлок бежит по крышам, срывая со ржавых гвоздей группы труб, собирающих дождевую воду — как простая тишина, редкий шорох газеты, уютнейшее пространство для сна, кажется, что никого нет в квартире, но Шерлок есть, и таких пространств не счесть — Джон воет сквозь кости, и не замечает хороший укус, беглый солоноватый привкус, бледная воздушная кровь забегает в рот вместе с прытким дождём, стекает по раскрытым губам, красит зубы, мечется с горечью слёз, её слишком много, чересчур, скептический прищур сквозь мыльную пену видения. Джон пресекает, такого никогда не бывает, ни разгрызенных пальцев, ни полных щёк крови — земля как бисквит, она ёжится и искрит, медленно проседает, как молодая торфяная кочка. Джон ставит точку, понимая, что складывает рассказ, немного театральных слёз у глаз, грим или после взгляда на распалённое солнце — всё-таки от едкого горя мало что остаётся — под ним связывается лестница, стопы обнимают носки и ботинки, куртка с плашками на локтях снова греет, тело не думает о дождях. Шерлок не выглядит заторможенным, полусонным, скорее отчуждённым, склонившим голову на бок, перила впиваются в лоб, но ему это не мешает. Он занят, перебирает гибкую, глубокую память и расставляет нажитые трофеи по полочкам: сотни пальто, надгробие, три живые подруги — одна работает в морге, другая женится на друге, третья выпущена из-под удара палача — связи в наркопритоне и тот самый-самый лучший друг. Шерлок рассматривает странную, незнамо как прикреплённую к нему — страшному волку из безобразных лесов, детищу ведьминских костров, к такому только «мерзкий тип», «фрик» но никак не «друг» — полку, моргает, случайно, но решительно отодвигает, с ней можно разобраться позже или лелеять без разбирательств. Глаза отражают, преломляют пробившийся луч, свет кухонной лампы миссис Хадсон — он тянется, опадает, как горящий пластилин — и из-под толщи пьяной воды — водопад с крыши попадает за воротник, тело лужи расклеивает ботинки, растит в них тростник, брызги из-под стёртой резины машин — тупым китовьим носом стучит вина. Лупит ладонями по стеклу, Шерлок крепко сжимает руку в перчатке, пробивается стойкое, но не доросшее «прости», слишком хлипкое, чтобы защитить от шквальных ветров, пожёвывает губы, подбирает, сплетает капли из океана в слова. Джон перебивает, поднимая скреплённые руки, картинка рябит сквозь пену пьяного сна — «не поверишь, как я по этому скучал».