ᴩᴀзᴧоʍ

Ибо всегда, когда мне одиноко,

Тьма влечёт меня.

Гибель солнца — вот моя отрада.

Каждый раз, когда опускается тьма,

Душа растворяется в наслаждении.

Холодная ночь — вот моя отрада,

Пью черноту жадными глотками.

Rammstein — Schwarz

Тьма встречает её радушно, как старую подругу после долгой разлуки, и совсем не кажется пугающей. Старые ржавые створки приветственно скрипят чёрными листами металла, стоит ей только решиться, вскинуть ладонь к ручке дверей и потянуть на себя. И не будет никакого средства от смерти, если та сейчас окончательно поглотит свою гостью в уютных, благодатно спокойных объятиях. Тьма плещется в лукавых глазах напротив, когда девочка в маске лисы протягивает ей руку, сжимает хрупкие пальцы так сильно, что она не успевает удивиться тому, какие мягкие у неё ладони. И какие мертвецки ледяные.       — Долго будешь бегать? — интересуется её неестественный, словно эхом отскакивающий от чёрных стен голос. Недовольный. Упрекающий. И, в то же время, будто смешливый, заискивающий. — От себя всё равно не убежишь. Девушка пытается разглядеть собеседницу, но та покрыта густым мраком. Из-под полушубка торчат длинные пальцы, нетерпеливо постукивающие по меховому карману. Пальцы небольшие, словно детские, но и не человеческие вовсе — чёрные, скрюченные. Лапы Смерти.       — Ты только позови, и я приду, — почти ласково шелестит в ушах. — Я помогу тебе. Спасу от них. Ты только… решись.       «От кого?!» — так и норовит сорваться с одеревеневших губ, но они не шевелятся, не произносят и звука. Нежданная собеседница растворяется в том же мраке, из которого является каждый раз, и мир вокруг обретает пугающую чёткость: чавкает грязным замёрзшим болотом под ногами, скрипит острыми кривыми ветками по лицу. Голодные пасти скалятся из черноты чащоб, требовательно шипя её имя. И в этот раз тьма не гладит её по белокурой макушке, напевая знакомые мелодии. Не расстилает покрывало иссиня-чёрного небосвода полотном для сновидений. Не убаюкивает. И даже не наступает. В этот раз она сама — тьма.       — Твой час придёт, — певуче тянется из пустоты, будто бы со всех сторон одновременно. — Ты только дыши… Дыши… Земля уходит из-под ног, как илистое дно, и она тонет. На грудь давит тяжесть глубины, а чёрная вода заполняет лёгкие и сминает рёбра, точно гибкие прутья молодых деревьев. Её поглощают тёмные, сумрачные воды, затягивают пеленой обманчивого спокойствия и безмятежности. Где-то на горизонте маячит другой, едва различимый берег. Девушка не видит его, но отчего-то знает, что там хорошо. Там нет места боли и отчаянию, там она может быть счастлива… может быть жива. Если бы только он оказался рядом, вместе они бы обязательно смогли добраться туда. Но его нет, как нет и того берега. И она не сможет переплыть эти мрачные воды, обречённая считать затихающий ритм своего гаснущего сердца. Раз-два… Раз… два… Раз… С последним ударом девушка проснулась, резко садясь на возмущённо скрипнувшей кровати и жадно глотая онемевшими губами спёртый воздух. Сведенные судорогой пальцы вслепую нашарили под подушкой ледяной металл и поднесли к дрожащим губам, чтобы отрывисто вдохнуть вожделенное спасение полной грудью. Горечь лекарства всплеском разлилась по легким.       — Тасенька, тебе нехорошо? — сонный лепет из полумрака был похож на плавный и робкий перезвон колокольчиков.       — Нет, — собственный голос казался ей чужим и хриплым, как шорох наждака.       — Но, кажется, ингалятор щёлкнул… — упорно бормотал детский голос, а маленькая ладошка уже пыталась нашарить выключатель прикроватной лампы.       — Это тебе показалось, я просто повернулась неудачно, и кровать скрипнула. Спи! — шикнула девушка. Дождавшись, пока узкое пространство девчачьей спальни утонет в мерном сопении младшей сестры, Ася сосредоточенно нахмурилась, дрожащей ладонью смахнув с лица остатки кошмара и уставившись на влажную от холодного пота подушку. Приступов за последнее время действительно стало больше. Пугающе больше, учитывая, что «свежий и чистый лесной воздух, не то что эта ваша пропёрженная Москва» никак не действовал. Ася устало привалилась к смежной стене и негромко, чтобы не потревожить маленькую Олю, простучала по выцветшим обоям набор въевшихся в подкорку точек и тире.       С-П-И-Ш-Ь ? Ответом ей была звенящая тишина, а спустя пару мгновений послышался осторожный приглушённый отклик, похожий на эхо.       Н-Е-Т Девушка прикрыла глаза, выдохнув одновременно с грустью и облегчением. Ей живо представился брат за стеной, свернувшийся на боку и поджавший под себя худые колени, тоскливо водящий пальцем по очертаниям своих развешанных над кроватью рисунков и таблицы Морзе, подслеповато щурясь на последнюю без очков. Он только безрадостно фыркнул, когда считал ответ сестры:       Т-У-Т . О-Т-С-Т-О-Й Не то слово — отстой. Хватило недели в этом таёжном захолустье, намертво укутанном в мрачное покрывало бесконечной зимы, чтобы начать лезть на стену от тоски. Поэтому очевидные слова, крутившиеся в головах каждого обитателя дома, не заставили себя долго ждать.       Х-О-Ч-У . Д-О-М-О-Й Ася бессильно поджала губы и подавила тяжкий вздох. Всё, что было в её силах — молчаливое и понимающее сочувствие к участи, выпавшей на их долю в последнее время.       П-О-К-А . Н-И-К-А-К Антон с точностью отзеркалил её жест, даже не наблюдая его, и отозвался неизбежным:       З-Н-А-Ю В поисках того, куда увести тупиковый разговор, Ася окинула тоскливым взглядом погружённую в размеренный мрак комнату и присмотрелась к поблескивающему над дверью циферблату часов.       3 Ч-А-С-А, — обречённо сообщила она брату оставшееся до подъёма на учёбу время, но он на удивление равнодушно отмахнулся:       У-Ж-Е . П-О-Ф-И-Г Девушка коротко провела ногтями по тонкой стенке, что на их языке означало «конец связи», и осторожно, крадучись проплыла по шатким половицам коридора в ванную. Заляпанное клубничной «Чебурашкой» зеркало услужливо отразило бледное вытянутое лицо с застывшей на нём маской скорби и непропорционально большие глаза, которые, впрочем, вполне могли посоревноваться с залёгшими под ними синюшными тенями недосыпа. Ася только фыркнула на эту замученную физиономию и пустила по ладоням благодатно отрезвляющую прохладную воду. Собственное тело в последнее время казалось ей каким-то чужим, неуправляемым, враждебным. Формы стали чересчур угловатыми, неловкими, хотя раньше ей всегда было комфортно в своей ненавязчивой худобе. Волну спадающих на плечи и спину волос постоянно хотелось куда-нибудь деть, убрать, или хотя бы перекрасить. Или завить, как в модных журналах, которые она раньше листала, дожидаясь маму в парикмахерской. Или отрезать к чёрту под мальчика, как у солистки «Тату». Избегая снова смотреться в зеркало, девушка развернулась в небольшом помещении, стараясь не задеть таз с замоченным в нём бельём. Здесь же над ванной болтался пришпиленный к верёвке рюкзак, по настоянию матери тщательно выстиранный от чернильных разводов к первому школьному дню. Машинально понаблюдав за гипнотическими вращениями с минуту, Ася сорвала его с прищепки и забросила внутрь ингалятор. Всё остальное соберёт с утра. Неумолимо истекали два с половиной часа, оставшиеся на хоть какой-нибудь сон. Утро выдалось тихое, промозглое и мрачное, как и настроение скатившихся к раннему завтраку близнецов. Антон безрадостно ковырял постылую манную кашу, бесцельно скатывая в угол тарелки плотные комки и уныло поглядывая за промёрзшее окно. От одной мысли о том, что придется выйти туда, в эту кромешную ледяную тьму, внутренности сжимались в тугой комок тревоги.       — А где мама с папой? — подхватила мотив его невеселых раздумий сестра, приметив на подоконнике ключи от отцовской машины. — Я думала, они с нами пойдут в первый день, особенно после вчерашнего мента. «Мент», как снисходительно обронила Ася, вчера действительно приходил — высокий мужчина в грубой спецовке с большими печальными глазами озабоченно поинтересовался, не видел ли кто из новоприехавших маленького мальчишку. С предъявленной фотокарточки смотрело озорное лицо пацанёнка едва старше Оли, лет девяти. Казалось, вот-вот он спрыгнет с фотографии и с задорными воплями побежит догонять цветастую кошку, которую еле удерживает своими худыми ладошками. Но этого не случится, потому что маленький Вова пропал, затерялся в непроходимой тайге, и теперь его ищут денно и нощно, от отчаяния заходя даже к Петровым, которые переехали меньше двух недель назад.       — Видимо, нет, — покачал головой Антон на её вопрос. — Мы же «уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно добраться до школы», — передразнил он наставительный голос матери. Несмотря на откровенно кислую атмосферу, Ася от этого заявления оживилась.       — Ну вот и славненько, — подытожила она, запрыгнув на стул и с чистой совестью вывалив малопривлекательное содержимое своей тарелки в форточку. Антон сопроводил выходку сестры тихим смешком: к её манерам он привык, а сам только изредка вписывался во всякие её рисковые авантюры, грозившие нагоняями разной степени суровости. Проводив взглядом липкую манку, плашмя ухнувшую в снег, девушка застыла у окна. Она недоверчиво вглядывалась в сгущающийся за их домом иссиня-черный мрак, вуалью накрывающий её собственное отражение в двойном стекле, и невольно поёжилась.       — Летом тут поприятней было, да? — обратилась она к брату, спрыгнув обратно, подальше от неуютного пейзажа за окном. Антон неопределённо повел худым плечом. Раньше, когда бабушка была жива и относительно бодра, близнецов привозили к ней на лето. «Ну хоть с месяцок пускай свежим воздухом подышат, Кариш!» — уговаривала она категоричную дочь, которой, казалось, жизненно важно было держать обоих детей под контролем. Но в итоге мама, поломавшись и поворчав для проформы, всё же отправляла ребят в деревню, где они несколько месяцев кряду отдыхали, бегали на речку, уплетали пышные шаньги и воровали с соседских участков гроздьями свисающую малину. Более тихий и «домашний» Тоша даже на вольных просторах ухитрялся чуть ли не целое лето просидеть в вишнёвом саду за книжками, а вот шебутная Ася иногда ввинчивалась в компанию местных сельских ребят, с которыми они гоняли на велосипедах, на страх лазали по заброшкам, и умудрились один раз даже выловить утопленника из реки. Позже, когда родилась маленькая Оля, летние поездки старших практически сошли на нет, потому что маме требовалась постоянная помощь с хозяйством и младенцем, а папа всё так же работал в несколько смен. Старался, исправно приносил диковинные гостинцы галдящим отпрыскам, но, видимо, упустил что-то куда более важное. Поняв, что перед глазами вновь невольно начинают прокручиваться картины из той — старой, пронесшейся мимо шальной птицей — жизни, Ася решительно тряхнула головой, отгоняя липкую патоку воспоминаний, и испытующе уставилась на брата, подперев острую щёку ладонью.       — Что с лицом, Тоша? — осведомилась она, склонив голову набок. — Ты как будто не манку, а тарелку соплей навернул. Хотя, в общем-то, разницы особо… Массивные очки на его прямом носу едва заметно дрогнули — не в бровь, а в глаз. Врать можно было уставшей, пусть и придирчивой маме, доверчивой малышке Оле, и иногда даже, особо осмелев и извернувшись, отцу. Но Асе врать было невозможно. Последний раз — лет в девять — он ещё храбрился, вздёргивал горделиво рассечённый подбородок и заявлял, что ему не страшно. И тут же деланная его бравада разбивалась о спокойное, не осуждающее, только немного грустное сестринское «Страшно. Я знаю». Тоша невольно вытягивался по струнке, будто силясь высмотреть какие-то невидимые ему признаки, по которым Ася раскалывала его состояние раз за разом. А на его неохотное, бесцветное «Откуда ты…?» ответ был один — «Потому, что мне тоже».       — Мне кажется, тут будет то же, что в старой школе, — наконец выдохнул Петров, сперва опасливо потупив взгляд, а потом проницательно взглянув на сестру. На него, не мигая, уставились точно такие же глаза — прозрачные, ледяные, разве что не раздутые выпуклыми сферами окуляров.       — Значит, и решать будем, как в старой школе, — решительно заявила Ася, но наткнулась на предостерегающий, исполненный почти суеверным ужасом взор брата. Он редко так смотрел, всё чаще соглашаясь с ней, но, когда смотрел — ей самой на миг становилось боязно.       — Нет, давай без этого, — выпалил он поспешно, чтобы не обидеть её благородные порывы. — Не хочу, чтобы тебе из-за меня прилетало… разберусь как-нибудь.       — Разберёмся, — с улыбкой поправила его девушка и, по дороге зацепив из полупустого холодильника солидную ложку сгущёнки, нырнула в расступающийся полумрак прихожей.

***

Школьные коридоры встретили ребят привычным гулом, похожим на рокот неспокойного моря, и отозвавшимся таким же штормом в их сердцах. Да, это не первое (а, может, и не последнее) место, куда они переводятся. Да, они не поодиночке прыгают в жерло неизвестности перед новым классом, незнакомыми людьми. Но никто из них не знает, что ждёт там, за очередными бледно-зелёными стенами, в этой колыбели внешней безмятежности и тоски. Антон сразу как-то заметно съёжился, будто пытаясь сделаться совсем незаметным, но Ася ободряюще сжала его влажную ладонь. В старой, Люблинской школе парня не то, чтобы особо травили — спустя восемь лет обучения уже даже не подтрунивали над жеманной внешностью и не перешёптывались — просто не замечали, будто он был тенью. Тенью своей слишком шустрой, слишком бойкой, подчас вызывающей сестры, которая в прошлом году, не церемонясь, зарядила кулаком в нос новенькому задире — обидчику брата, и отказалась извиняться даже тогда, когда подняли кипиш и спешно вызвали к директору вымотанного работой отца. Борис Петров с каменным лицом выслушал все обвинения в адрес дочери и забрал её, пообещав «провести серьёзную беседу». А, усадив в машину насупленную девочку, съёжившуюся в ожидании нагоняя, обернулся к ней с водительского места и вдруг оглушительно хлопнул в ладоши.       — Правильно сделала, Таська! — одобрительно пророкотал он, сорвав с лица ребёнка несмелую, но лукавую улыбку. — Ну и что, что девочка — своих в обиду давать нельзя. Только больше не так публично, ладно? А то мне внимания во как хватило, — он провёл ладонью возле горла, изобразив пресыщение, и с тех пор на все немногочисленные замечания учителей красными чернилами в дневнике просто коротко подмахивал: «Осведомлён». В отличие от московской школы, где лица сменялись постоянно, как раздача карт на руках, здесь всеобщее внимание было приковано к непривычным, новеньким лицам — особенно учитывая, что лиц двое, и они практически одинаковые.       — Смотрите, близняшки! — шелестело из разных концов коридоров, где кучковались группками ученики.       — Офигеть, их, что, клонировали?       — А вырядились-то, как на парад… Городские, небось… Шепотки летели следом, прицеплялись клещами, норовившими въесться, прокусить кожу побольнее.       — Нам сюда, — решительно сообщила Ася, указывая на давно отжившую свой век сероватую дверь с цифрами 204, хранившую явный отпечаток чьего-то лихого кулака или башки. Антон, до сих пор шествующий вполне спокойно и даже расслабленно, вдруг втянул голову в плечи, неуютно озираясь — а точно надо идти? Прям обязательно? Так ли, в конце концов, оно нужно, это образование…       — Заходим, девятый «В»! — властным, трубным голосом сообщила дефилирующая по коридору высокая чопорная учительница, и ученики из всех закоулков, гудя на разные голоса, тоже хлынули в класс следом за ней.       — Выдыхай, — прошептала Ася брату и толкнула дверь кабинета, пользуясь всеобщим сумбурным гулом первых минут урока. Класс гудел, бурлил сводками свежих сплетен и итогами закончившихся выходных. О парты стучали корешки потрепанных учебников, разукрашенные чернилами пеналы, и на юркнувших последними близнецов во всеобщем сумбуре и гвалте никто, кажется, даже внимания не обратил.       — Здравствуйте, мы новенькие, — бодро сообщила Ася учительнице, которая едва оторвалась от листания классного журнала и только бегло мазнула краем взгляда по мельтешащим сбоку фигуркам. — К Лилии Павловне в девятый «В».       — Фамилии свои назовите, — протянула она заведомо уставшим голосом с примесью раздражения от предстоящей волокиты.       — Петровы. Женщина, уже навострившая над чистой строкой чёрную ручку, замерла и наконец удосужилась перевести суровый взор из-под массивных очков на тех, с кем разговаривает.       — Двойняшки, что ли? — почти с живым интересом уточнила она, скользнув зрачками по обоим фигурам, застывшим возле её стола. Этот возглас привлёк внимание и остального резко притихшего класса, уцепившегося за новый объект для любопытства и шепотков. Кожей тыльной стороны ладони Ася ощутила, как брат сжал пальцы в кулаки до еле слышного скрипа, как шумно скользнул по его горлу вязкий комок слюны и страха. Девушке тоже было не слишком уютно под шквальным огнём цепких взглядов, но она чуть вскинула подбородок, храбрясь.       — Очевидно, да, — вдруг опередил её Антон, словно с языка сняв готовые слова. Новоиспечённые одноклассники на этот выпад почему-то ожили шелестом смешков, а издали, с задних рядов, послышалось вызывающее и гнусавое:       — Э, а мозги у вас тоже одни на двоих? Вероятно, блистательная шутка должна была озарить её гениального создателя сиянием славы местного остряка, но оказалась откровенно двоечной. Ася, стоявшая ближе к ученикам, смерила гудящий массив скорбным взглядом и бросила куда-то через плечо:       — Они у нас хотя бы есть. На этот раз класс грохнул, не стесняясь. Угарали все, кроме дальних парт, откуда слышалось только угрожающее цыканье и фырканье. Даже строгая Лилия Павловна, кажется, едва заметно улыбнулась, прячась за шуршащими страницами журнала, но всё же прикрикнула:       — Ну-ка тихо! Соревноваться в остроумии с Бабуриным будете где-нибудь в другом месте. А сейчас не отнимайте время у класса, — она еще мгновение сосредоточенно прошуршала до последних листков, и наконец торжествующе выудила из-под корки несколько бумаг. — Вот, есть. Петров Антон и Петрова Анастасия.       — Ася, — машинально поправила её девушка, но учительница уже деловито указала им на дальние парты, желая поскорее приступить к уроку. Там, на «галёрке» — традиционная сборная солянка из зашуганных отщепенцев, хулиганов-двоечников и просто откровенных лентяев, которые более охотно прикорнут вдали от бдительных учительских глаз. Близнецы синхронно заняли самую удалённую парту в среднем ряду. Позади них — только импровизированный склад ватманов и каких-то досок, а впереди — обтянутые спортивными костюмами ссутуленные спины.       — Я думал, будет хуже, — еле слышно выдохнул Антон.       — Подожди, на перемене ещё по-любому с вопросами прицепятся, — процедила его сестра, ловя любопытные и въедливые взгляды через плечо, и переключилась на тему урока. Впрочем, через пять минут отчаянных попыток вникнуть в поток речи учителя, она уже активно задёргала брата за рукав рубашки.       — Тош, я не помню, мы читали это или нет? — прошипела Ася, беспомощно вглядываясь в каллиграфический конспект Антона с беглыми рисунками на полях. — Там про что? Тот улыбнулся снисходительно, подавив смешок.       — Про что может быть стих с названием «Я хочу безумно жить»…? — тихо уточнил он. Ася фыркнула возмущённо.       — Ну это понятно, а сама ситуация-то какая? — суфлерским шепотом на тон громче допытывалась она.       — Да захлопнитесь уже! — обернулся к ним впереди сидящий парень, хотя по его внешнему виду и пустой тетради не сказать, что он так уж яро рвался внимать каждому слову учителя. Скорее просто использовал повод рассмотреть диковинное приобретение класса — чем все остальные, к слову, тоже периодически занимались. Антон стушевался, даже буркнул что-то вроде «Извини», а Ася просто жестом изобразила закрытый на замок рот и демонстративно выбросила в сторону невидимый ключ. Парнишка фыркнул, мазнул каким-то чуть более внимательным взглядом по девушке, и отвернулся. На перемене на последнюю парту обрушился шквал привычных, но от того не менее раздражающих и дурацких расспросов:       — А кто старше?       — А как вас в детстве различали?       — А правда, что вы мысли друг друга читаете?       — А я вот слышала, что один из двойни всегда слабее морально и физически, и всегда ведомый. И кто же из вас «слабое звено»? Последняя фраза принадлежала крепкой, уверенно держащейся девушке с русой косой, которая всем своим видом демонстрировала вызов и издёвку. Ася оценивающе прищурилась на неё в ответ. Она много раз видела таких — гадюк — с виду безобидные, даже приятные, но шипят угрожающе, а при любом удобном случае безжалостно выпустят свой яд. В эти игры она не любила, но умела играть.       — Наверное, я, — Петрова миролюбиво склонила голову набок, изобразив мимолётное смущение, но, стоило оппонентке ехидно оскалиться, как и без того холодные черты лица Аси стали ледяными, как и сменившийся на сталь тон: — Настолько слабая, что даже дослушать эту тупость до конца у меня сил не хватило. Не удовлетворив свою вампирскую жажду расправы, девица только надменно хмыкнула и мигом сделала вид, что в новеньких никак не заинтересована, и вообще просто мимо проходила. Но её натянутая струной спина и возмущённым маятником помахивающая из стороны в сторону длинная коса говорили об одном: она свой раунд ещё отыграет. Со временем. Первый учебный день пронёсся мимо быстро и смазано, как калейдоскоп картинок за окном машины, мчащейся прочь от привычной Москвы. Обед горчил на кончике языка привкусом водянистого пюре из столовой, где насмешливый бугай-одноклассник, который пытался блеснуть остроумием с первых минут, якобы случайно опрокинул липкий компот на стол близнецов. Коридоры отзывались эхом раскатистого смеха младшеклассников и мерцали искрами любопытства в глазах учеников. Перед последним уроком Ася задержалась в библиотеке, чтобы домучить несчастного Блока, и подоспела к кабинету уже в тот момент, когда своды узкой рекреации огласил гул и свист, причиной которого при ближайшем рассмотрении оказался лежавший на полу Антон. Чуть поодаль, обхватив мясистой рукой правую щеку и ухо, сверкал свинячьими глазенками тот самый тучный задира, который весь день упорно терроризировал новеньких. Специально дождался, пока они окажутся порознь — герой, нечего сказать.       — Что происходит? — Ася под одобрительное улюлюкаье пробилась к эпицентру и склонилась над братом, озабоченно вглядываясь в бледное лицо и мешая кому-то ещё приблизиться. Он был цел, только с неприязнью тёр лоб, на который ворохом ниспадали растрёпанные белёсые волосы. Увидев напротив знакомое лицо, он с видимым облегчением потянулся к сестре.       — Лилия Павловна-а-а! — противным, ябеднически надтреснутым голоском завыли где-то неподалёку. — А Петров Бабурина ударил! Ася с удивлением обернулась через плечо, глядя на сбившихся в кучу парней-хулиганов. Среди них возвышалась грозной тучей недовольная жирная физиономия упомянутого Бабурина, остальные косо, по-волчьи поглядывали в сторону близнецов. Недобрая тень их оскалов не сулила ничего хорошего, но девушка перевела взгляд на встрёпанного, растерянного брата и неожиданно громко рассмеялась. Всему. Абсурдности всего происходящего, волнению, которое не отпускало целый день, и вообще тому, где и как они сейчас оказались. Идиотская шутка судьбы.       — Петровы! — уже загрохотала классный руководитель из прохода. — Оба, живо в кабинет.

***

Разбор полётов не продлился долго. Репутация у Бабурина была незавидная и очевидная для преподавателей, так что словам близнецов о том, что он начал первый, поверили легко. А вот угрожающий взгляд, которым публично униженный одноклассник сверлил их весь оставшийся урок, прижигал неотвратимым клеймом и значил только одно.       Вам пиздец. После финального звонка Петровы задержались будто бы даже и не специально — им нужно было занести в медпункт справки, которые накануне мать положила каждому в дневник. Закономерно оказалось, что медкабинет работает только до часа дня — и то, если за этой трухлявой дверью на ржавых створках вообще есть хоть кто-то живой. Добрую треть часа они бродили по незнакомому зданию в поисках завуча, но в итоге обнаружили в учительской только уставшую Лилию Павловну, и после недолгих уговоров сдали бумажки ей.       — Ну, что, домой? — наконец вздохнула Ася, забирая под шапку непослушные белоснежные волосы. Антон вдруг как-то неловко замялся, поглядывая то на покоцанные наручные часы, то куда-то за спину сестры.       — Я… в общем, меня девочка попросила её проводить, — скороговоркой выпалил он и, наткнувшись на недоумённый взгляд, прибавил: — Ну, за то, что я от Семёна отбился. Ася недоверчиво вздёрнула светлую бровь. Сколько хватало её памяти, тощий брат никогда не слыл ярым защитником от хулиганов и завидным личным телохранителем.       — Какая девочка? Одноклассница, что ли?       — Да, ты, может, видела её… — пустился в объяснения явно заинтересованный Антон. — С длинными такими тёмными волосами, Полина зовут. Сидит за второй партой в нашем ряду. У неё ещё скрипка в кожаном футляре. Она мне рассказала, что Семён из сороковой школы перевелся в начале года, и с тех пор вообще всех так задирает… Ася только повела равнодушно плечом, присматриваясь к чему-то за окном. В её светлых, почти прозрачных глазах отражался стремительно пустеющий школьный двор и задорные блики медленно угасающего солнца.       — Ну ладно, я тогда пойду сама, — обронила она с явственно звенящей нотой обиды в голосе, подхватывая рюкзак. — Надеюсь, по отдельности он нас ловить не будет. Она сорвалась с места так быстро и вышла так резко, что металлическая решётчатая дверь гардероба с жалобным стоном врезалась в стену, отколов кусок халтурной штукатурки.       — Ась, ну стой… — крикнул было вслед Антон, но решительная девичья фигура уже размашистыми шагами скрылась за поворотом. Она выдохнула только на пороге, унимая подрагивающие от волнения ноги и беря паузу, чтоб хотя бы застегнуть размахавшуюся куртку. Они оба вроде бы и понимали, что однажды это случится: у них появятся другие интересы, появится личная жизнь, и даже свои, отдельные… семьи. Но ни один не был готов — ни полгода назад, когда ещё в старой школе Асю по весне начали приглашать на свидания, а Антон неожиданно взбунтовался и даже пытался запретить сестре встречаться со всякими «мерзкими типами»; ни сейчас, когда робкое воодушевление брата вызвало у Аси неприятное скребущее чувство в груди. Чёрт знает, будут ли они вообще хоть когда-нибудь к этому готовы. За углом школы громко кучковались старшеклассницы, окутанные плотным ментоловым дымом и хриплыми бессвязными звуками «Кислотного DJ» из чьих-то разбитых «Жигулей». Проходя мимо, Ася осторожно втянула тонкими ноздрями приторно-сладкую дымку от чьей-то сигареты, и по телу разлилось приятное ностальгическое тепло. Отец перестал курить, когда у неё обнаружилась болезнь, но иногда в ворсинках его пальто угадывался терпкий запах табака, и она утыкалась в морозную ткань, вдыхая ускользающие нотки детства, дома, и спокойствия.       — Ты куда, Одиссей? От жены, от детей? Сначала ее догнал плотный комок снега, рассыпавшийся в недрах капюшона, потом собственный возмущённый взвизг, а уже после — задорный голос брата. Последним в поле зрения появилось его запыхавшееся, разгорячённое бегом лицо с извиняющейся, но беспардонно счастливой улыбкой.       — Ты же одноклассницу пошёл провожать, — хмыкнула Ася, стряхивая снег с куртки и незаметно задерживая его в ладонях, чтобы смять.       — Да не… В другой раз, сегодня первый день всё-таки, — благородно подбоченившись, проговорил Антон. Ася невесело усмехнулась, смерив растрёпанного брата недоверчивым взглядом. Что-то навязчиво подсказывало ей, что он не передумал, а просто банально струхнул показываться перед девочкой в не самом приглядном виде. В связи с крупными проблемами и переездом из города родители не покупали им новую одежду на этот сезон, вынуждая ходить в прошлогоднем, что для Аси было ещё сносно, а вот для резко вытянувшегося за лето Антона — почти катастрофично, учитывая, как забавно он теперь выглядел в своей старой куртке с торчащими из-под рукавов манжетами рубашки, встопорщенной спиной и не натягивающимся капюшоном. Забавно — но точно не героически.       — Но ты же собирался… — упрямо протянула девушка, сосредоточенно щурясь в притворной обиде. — Так что, знаешь, ты нифига не прощён.       — Таш… — осторожно завёл он, но даже это особенное, только его обращение растворилось в морозном воздухе и её псевдо-торжественном тоне.       — …не прощён, пока тебя не настигнет… РАСПЛАТА! — внезапно заверещала Ася, резко разворачиваясь и на ходу бомбардируя зазевавшегося брата запасёнными мелкими снежками. Антон, застигнутый врасплох, сперва впал в ступор, что стоило ему проехавшегося по носу комка снега. А уже спустя мгновение хохотал так же залихватски, как сестра, и скрывался за раскидистой сосной, точно в тылу, наспех сооружая ледяные снаряды и забрасывая ими удирающую в чащу фигурку. Эхо погруженного в наступающий вечер леса услужливо разнесло их охотничий клич по окрестностям, а лёгкие наполнялись пьянящим вкусом свободы. Антон мчался по лесу так уверенно, будто был его хозяином. Словно и не он битым часом ранее пересекал коридоры школы мелкой рысью — лишь бы не заметили. Сейчас, стоило вырваться за пределы мрачных стен, им вновь овладела сидевшая внутри необузданность, импульс и азарт, вновь запустился невидимый мотор, движок, разгоняющий по телу горячую кровь. Всё вокруг — лес, разбросанные поодаль расплывчатые тёмные кляксы частных домов, дымящий едким чадом где-то на окраине завод — всё смешалось в единую феерию звуков, запахов и сверкающих снежинок, превращая мир в хрупкую, неуловимо изменяющуюся каждое мгновение, мистерию. Ася замерла, переводя сбившееся дыхание. Где-то в нескольких сантиметрах от девичьей щеки просвистел снежный снаряд, и девушка пригнулась к земле, дабы не стать легкой добычей на крохотном островке оголённого пролеска. Антон, раззадоренный и разгорячённый, со съехавшей в капюшон шапкой, настигал с завидным упорством, но Ася неумолимо уворачивалась и отбегала на иллюзорно безопасное расстояние. Их шуточный бой, их упоительная игра была нескончаемой чехардой двух теней. Небо заботливо и прочно укутало рыхлое покрывало темных, мрачных облаков, придающих природному дневному освещению тусклости цветов, словно бы кто-то намеренно снижал насыщенность на картинке. Время перестало существовать. Лес то окружал их непроницаемой стеной, то расступался просторными полянами, изрезанными косыми полосами замёрзших ручьёв. Ася затормозила порывисто, прорезав подошвой рыхлый снег, когда почувствовала, что брат вдруг остановился в стороне. Не устал, не потерял ее из виду, и не признал проигрыш — просто застыл, вглядываясь во что-то на своем пути. Первое, что ударило по оголённым проводам рецепторов — запах опасности. Он вился вокруг, неуловимый и прилипчивый, исчезал в разом замерших высоких кронах и застревал там безмолвным наблюдателем. Словно находясь в какой-то замедленной съемке, Ася перевела взгляд туда, куда неотрывно смотрел Антон. Они появились не стремительной, но достаточно резвой поступью, с противоположной стороны леса — там, где поляна разрывала на два мрачных царства непроглядные чащи, густо заполонённые деревьями. Школьные хулиганы нарочито замедлили ход, приблизившись к замершим Петровым. Три фигуры. Три крепко сбитых, явно серьёзно настроенных подростка. Три грозных палача, которые весь день выносили свой неизбежный приговор близнецам и теперь явились сюда, чтобы исполнить его высшую меру.       — Опа, нахуй, какие люди.