ᴩᴀзᴧоʍ

Очередное утро середины декабря заявило о себе морозным воем со стороны мрачной пустоши леса и нещадно трещащей головой Аси. Мысли тормозили, путались, и никак не желали складываться в мало-мальское воспоминание о том, что вообще происходило ночью и накануне. События, развернувшиеся после сцены на поляне, были подёрнуты плотной пеленой тумана, а при попытке подобраться ближе отзывались надсадным покалыванием в затылке и подступающей волной тошноты.  Антон, мирно посапывающий рядом, не спешил подрываться с кровати навстречу знаниям — он впервые за долгое время спал так крепко, что даже хлопнувшая форточкой оконная рама не потревожила его обычно чуткий сон. В бесплотных попытках прийти в себя Ася машинально уставилась на его худую спину, выглядывающую из-под одеяла. Футболка обтягивала неровный ряд острых позвонков — так, что их можно было пересчитать, проведя пальцем. Сглотнув горькую слюну вместе с желанием из озорства ткнуть брата под рёбра, девушка рывком поднялась с кровати. Что-то с глухим стуком скатилось на пол, и босую ногу лизнул металл многострадального ингалятора.        Это же просто странный, дурной сон…?  Дом всё так же спал, погруженный в меланхолию тёмного неприветливого утра, и с неохотой отзывался на приторможенные шевеления юной хозяйки. Раздражённо скрипел старой лестницей, позванивал дрожью деревянных оконных рам под порывами вьюги, разносил эхом сдавленный глухой кашель Оли из комнаты девочек, куда надо было бы заглянуть за вещами.  Ася двигалась точно на автопилоте, не фокусируясь толком ни на своих расплывчатых мыслях, ни на том, что делает, и даже не заметила, как чуть не обожгла палец, включая конфорку под урчащим чайником.  На мёрзлом подоконнике возле кухонного стола восседала одна из потрёпанных кукол Барби в самодельном платье с оторванным рукавом — очевидно, младшая сестра таким образом намекала на необходимость починки наряда.  Ася усмехнулась, впервые за утро выплыв из густого бульона бесцельно плывущих мыслей. Ей не досталось Антоновых талантов к изобразительному искусству, хотя он и порывался научить её рисовать, но дальше испорченных альбомов и оскорбительных карикатур на тетрадных полях дело не зашло.   Ей нравилось мастерить что-то своими руками. Раньше, когда с одеждой для кукол было совсем туго, они с Олей вдвоём уговаривали Антона набросать им эскиз миниатюрного платья, и Ася шила по этому примеру из лоскутков ткани, которыми мама набивала старые диванные подушки. Наряды обновлялись постоянно, Карина так же постоянно возмущалась стремительно «худеющим» подушкам, а гардероб кукол всё рос и рос под сдавленное хихиканье девочек.    Однажды отец принёс упаковку пластилина, и к вечеру того же дня вся квартира была в фигурках, и заодно в размазанных остатках разноцветных шматков, которые мама грозилась выбросить в окно и даже пару раз прятала в высоком шкафчике над туалетом.        «Мало нам горя в семье — художник, у нас теперь ещё и скульптор?» — невесело подтрунивала она над дочерью.        «Осталось Оське стать архитектором, и будет полный набор!» — подхватывала залихватски Ася, разглядывая своё очередное творение — правдоподобную фигурку толстого соседского кота серо-персиковой окраски.        «Не буду я арх…ре… титором! — возмущалась маленькая Оля и мечтательно закатывала лучистые глаза, мигом забыв о новой игрушке. — Я буду модным дизайнером одежд! И вообще, мы будем все вместе: я придумывать, Тоша рисовать, а Тася шить. Здорово, да?» Мама от такой перспективы только фыркала, оглядываясь в поисках поддержки на мужа, а тот по-доброму усмехался и шутил что-то про «семейный бизнес».  Это было давно — когда недовольства мамы ещё были наигранными и не серьёзными, когда отец на все осторожные детские просьбы отвечал: «сильно-сильно хочешь? Ну, значит, будет». Когда над их головами не висели грозовые тучи, то и дело угрожая настоящим десятибалльным штормом, в вихре которого от хрупкого, еле живого механизма семьи не останется ничего.  Сейчас о тех временах напоминали только совместные ночёвки, пара часов в забытье за мультфильмами, да оторванный рукав кукольного платья.

***

Школьный двор гудел свежими сплетнями, тонул в запахе спешно потушенных у порога сигарет и свежих столовских булок. Сегодня здание встречало близнецов будто бы по-другому, более охотно, и уже не казалось угрожающе выступающей из темноты громадиной.  Ещё на подступах, когда Антон помогал Асе перебраться через наваленный прямо у дороги сугроб, до неё донесся свист и жадное улюлюканье толпы. Встрепенувшись невольно, девушка огляделась в поисках источника тревожного звука — раздавался он формально за пределами школы, на отшибе, где вечно собирались компании на чьей-нибудь родительской тачке или мальчишки, гоняющие после уроков в футбол.  Видимо, одновременно эта неоднозначная зона служила ещё и гладиаторской ареной — и сейчас на ней безраздельно хозяйствовал Рома Пятифанов в сбившейся на плечи чёрной кожанке, гоняющий из угла в угол вусмерть перепуганного парнишку-семиклассника. Пацан то и дело спотыкался и падал под унизительное уханье столпившихся вокруг Ромкиных прихвостней и зевак. Пятифан порывисто наскакивал, заставляя его убегать, осаждая свистом и что-то неразборчиво выкрикивая.  На Асю эти петушиные бои не произвели никакого впечатления. Ей захотелось включить на фоне какую-нибудь дурацкую мелодию погони из «Луни Тюнз», чтобы их беготня смотрелась ещё более нелепо. При мысли о том, что точно так же он запросто мог прессовать их с Антоном на потеху голодной публике, мигом стало противно. То, что вчера малолетний преступник не довёл начатое до конца — вопрос только ситуации, в которой близнецы показали, что банальное избиение младенцев с ними не прокатит.  Интересно, в какой момент он стал таким? По смутным воспоминаниям из детства Ася собирала образ хулиганистого, шаловливого и изворотливого, но не жестокого мальчишки. Он мог и вылазку сообразить, и товарищей подколоть, но никогда не издевался, не мучил, не звучал так садистски величаво и надменно, как вчера на поляне.  Неужели десять лет жизни в посёлке настолько разворачивают нутро, вытаскивая наружу самые низменные, звериные инстинкты?        Выжить, убить, сожрать.  Может, это здесь передаётся по наследству, как старый, дореволюционный ещё сервиз из настоящего хрусталя в доме Петровых, который стоял в их московской квартире в серванте под замком и доставался исключительно по большим праздникам?        Можно ли унаследовать жестокость?  Ромкиных родителей Ася практически не видела — только пару раз его мать, оставшаяся в памяти девочки худым хмурым силуэтом на пороге, стегала нагоняем за долгое отсутствие.  Бяша, к слову, вообще казался ей тогда беспризорником — ему не устанавливали время возвращения, не звали трубным голосом через пол-посёлка на обед, и не заставляли надевать неудобную панаму «чтобы не напекло». Он охотно вписывался в любой движ — возможно, как раз, чтобы подольше не возвращаться домой.  Ася усмехнулась воспоминаниям: а ведь мальчик когда-то даже за ней ухаживал! По-детски, конечно, смешно и наивно: порывался перенести через пруд и таскал охапками сладко благоухающую сирень. Бабушка Рая, завидев ещё у ворот внучку, которая с трудом волокла ворох пушистых лиловых цветов в половину её роста, негромко посмеивалась.  Безудержно захотелось закрыть глаза и в следующий же миг оказаться посреди цветущего лета, в объятиях солнечного марева, буйства зелени и разноголосья запахов. Сейчас, когда морозная пороша норовила хлестнуть по обмёрзшему лицу, казалось, что до него целая вечность, или оно не наступит никогда.  От Антона ещё со школьного двора фонило неприкрытым волнением и напряжением, которое только наросло к тому моменту, когда они переступили порог гудящего класса и вдруг оказались в схлопнувшемся вокруг них вакууме.  Одноклассники разом замолчали, отвлекаясь от обсуждений, сверкнули рентгеновскими взглядами в сторону близнецов, пронизывая насквозь. Ася почувствовала, как ледяные пальцы Антона сжимают её запястье до немеющих кончиков рук, и уже готова была сдаться — бежать прочь из-под режущих, точно скальпели, взглядов. Но странная пауза спала так же внезапно, как наступила, точно кто-то отжал заевшую клавишу на перемотке — и кабинет снова погрузился в волны шепотков и пересмешек.  Ася машинально рухнула за дальнюю парту, осоловело моргая. Она бы даже решила, что ей почудилось, если бы не такой же оторопевший брат по соседству, ищущий её взгляд.        «Я не знаю, Тоша. Я ничего не знаю», — так же бессловесно отвечала она ему.  Ситуацию, на удивление, разрядили явившиеся почти последними Ромка с Бяшей. У первого была в кровь рассечена верхняя губа, но он благополучно игнорировал эту деталь, и как ни в чём не бывало обернулся к сидящим позади Петровым.        — Ну чё, как вы? Мамка не отмудохала?  Антон коротко резюмировал, что палево прошло мимо. Ромка кивнул, но лицо его оттеняла какая-то беспокойная мысль, и он явно решал, стоит ли ею делиться.        — Говорят, Свин вчера домой не пришёл, — понизив голос на пару тонов, сообщил он, качнувшись на стуле к задней парте. — Бабка его уже кипиш подняла, хотя, бьюсь об заклад, это ссыкло заныкался куда-нибудь и сопли на кулак наматывает.        — То есть, здесь это нормально — зимой дома не ночевать? — скептически уточнила Ася.  Пятифан отмахнулся с досадой.        — Бля, да мало ли у него левака всякого, — фыркнул он, убеждая скорее себя. — Вон, я слышал, что он бабкиными колёсами рецептурными приторговывает втихую, да и хер разберёт, чем ещё. Мало ли, кто его за жопу схватил.        — А вас с ним заодно… не…? — обеспокоенно вклинился Антон.        — У нас общих муток не осталось никаких, — Ромка мотнул головой резко и категорично. — Если у кого вопросы будут — не заржавеет, отвечу.  Он настолько плотоядно облизнул разбитую губу, что сомнений не оставалось: ответит так, что вопросов больше не останется.  Парень стрельнул беглым взглядом в сторону Бяши, который со скучающим видом подпирал локтем парту Петровых, и наконец прокашлялся.        — Тох, я чё сказать-то хотел… — будто несмело протянул Ромка. — Давай с нами гонять, раз уж вы этого лошпеда уделали, и он дёру дал.        — Во-во! — с энтузиазмом подхватил Бяша, не отрывая руку от стола. — Рокировочка, на!  Антон с сомнением покосился на меланхоличную Асю, но та только повела худым плечом — мол, как хочешь. От вездесущего Пятифана это не укрылось.        — Не сцы, Киса, все на мази, — вальяжно обратился он к ней, но девушка не оценила столь пламенную речь, и только скептично вскинула тонкую белёсую бровь.  На следующей же перемене перед алгеброй неоднозначные друзья увели Антона, обронив что-то туманное и таинственное про некое «пацанское дельце». Ася, не доверяя им, хотела было подорваться следом, но к ней неожиданно подсела одноклассница, обдав приторно-сладким ягодным запахом и заискивающим взглядом огромных синих глаз.        — Мы вчера не познакомились… — осторожно начала она, взмахнув в воздухе тонкой кистью. — Я Полина. Полина Морозова. А ты, кажется, Настя, да?       — Ася, — категорично поправила её Петрова, откинувшись на спинке стула, чтобы с прищуром оглядеть собеседницу.  Ту самую, которая украла внимание Антона, поселила в его глазах блеск и какое-то туповато-мечтательное выражение.  Что, в целом, не удивительно — приземлившаяся рядом девушка была настоящей красавицей. Молочно-белую кожу эффектно оттеняли большие васильковые глаза, кокетливо прикрытые волной тёмно-шоколадной чёлки, которую она то и дело отбрасывала назад, к шикарной длинной копне.        — Вы вчера очень здорово за себя постояли, — вполне искренне отозвалась Полина, вздохнув с тоской. — Этого здесь многим не хватает.  Ася только хмыкнула, не понимая, как реагировать на это заявление. Неужто кто-то стал невольным свидетелем их несостоявшейся потасовки на поляне в лесополосе, и теперь по жадным до слухов ученикам гуляет очередная сплетня про московских ассасинов Петровых?        — Вы ведь из другого города, да? — учтиво поинтересовалась Полина, но мелькнувшая на глубине синих глаз жадность выдала её с потрохами.        — Да, из Москвы, — обронила Ася, заранее предугадывая реакцию Морозовой.        — О! — вырвалось у неё с мучительно-восторженным придыханием. — Там, наверное, так красиво… музеи… консерватории…        — Ну, музеи — это скорее в Питере, нас возили классе в шестом, — усмехнулась Петрова, вспоминая шумные суетные экскурсии и толкотню на подступах к Эрмитажу, когда весь должный восторг из неё попросту выдавили в толпе.  Они проболтали до начала следующего урока, и только за пару мгновений, точно почуяв наступающую сигнальную трель, Полина так же легко вспорхнула, пересаживаясь к себе, кивнув на прощание новоиспечённой «подружке».  Несмотря на милое лицо, обилие любезностей к едва знакомой девочке и непринуждённый тон, Асе Полина не понравилась. Она подкожно ощущалась какой-то фальшивой, как закравшаяся в воронье гнездо лебёдушка. Даже староста Смирнова с едким голосом и хитрым прозорливым взглядом, с первого дня пытавшаяся придраться к близнецам, казалась более честной в своем сучизме, нежели Морозова и её обманчиво-сахарная вежливость.  Парни ворвались в класс едва ли не одновременно со звонком, раскрасневшиеся и почти по-дружески хохочущие. Полина бросила на компанию удивлённый взгляд, а сидящая прямо за ней Катя Смирнова, наоборот, вся подобралась и насупилась.        — Замри! — почти выкрикнул Антон, и Ася подчинилась, скорее просто оторопев от неожиданности. Перед лицом ослепительно сверкнула яркая вспышка, заставившая ее быстро-быстро заморгать.        — На память, — усмехнулся Петров, приземляясь рядом с сестрой и демонстрируя ей плотный квадратик картона, сквозь белый глянец которого проявлялись её расширенные от удивления глаза.        — Откуда у тебя…? — с подозрением осведомилась Ася и тут же осеклась, поняв, что в этот момент ужасно напоминает собственную мать, сварливо сующую нос в дела её неизбежно вырастающих детей.  Но Антон был слишком доволен, чтобы обращать внимание на чьи-то реакции.        — Выиграл, — заявил хвастливо он, смерив победным взглядом невесёлого Пятифана.        — Жучара тот ещё, — неохотно пробурчал Ромка, но даже в этом тоне промелькнуло затаённое уважение. Проигрывать он явно не слишком любил, но по крайней мере умел.         — Обставил Ромыча как шулер, на! — не преминул прокомментировать Бяша, за что тут же схлопотал осаждающий подзатыльник.        — Поддувало закрой, — огрызнулся Пятифанов. — Что поделать, если дуракам — то есть, новичкам, хе-хе, — везёт.  Он собирался сказать ещё что-то наставительное, но вокруг зашуршали отодвигающиеся стулья, и класс мигом смолк под искромётным взглядом вошедшего математика — на уроках этого сухого и властного жердя всегда стояла гробовая тишина.  После звонка вынесло из душного кабинета привычным потоком сумбура и гвалта,  Кроме школьной сумки с цветочным принтом, Полина тащила ещё плотный кожаный футляр для скрипки, и мигом заметила заинтересованный взгляд Аси, скользнувший по обивке.         — А ты на чём-нибудь играешь? — поинтересовалась она, с трепетом поглаживая футляр.        — На нервах, — вставил Антон, параллельно умильно улыбнувшись сестре, чтобы предупредить бурную реакцию, в результате чего отделался лёгким профилактическим подзатыльником.   Полина же переливчато засмеялась, и делала это откровенно дольше, чем шутка того заслуживала.  Она в целом вела себя нетипично для отстранённой школьной красотки: постоянно оборачивалась к новеньким, увлекала какими-то фактами и историями, и даже подсела к ним в столовой.  Несмотря на Полинину общительность и несколько типично «женских» шуточек, по-свойски отпущенных ей, Ася осознавала, что весь этот театр одной актрисы был разыгран не только для неё — а, вернее, даже совсем не для неё. Только для смущённого непривычным вниманием Антона.  В кабинете биологии Морозова специально подозвала его, чтобы лично показать «живой уголок» — несколько полок с комнатными растениями, старый гудящий аквариум и настоящего ежа в клетке, который носа не высовывал из-под опилок, явно утомившись любопытством со стороны шустрых младшеклассников.  Асе казалось, что девушка использует любую возможность невзначай коснуться Антона, обратить на себя его внимание — хотя оно и так целиком было поглощено её персоной. Даже ёж не удостоился такой чести.   Петрова бы так и отвлеклась, фыркнув, от наблюдения за этим спектаклем, если бы случайно не наткнулась на ещё один пристальный взгляд, направленный на развесёлую парочку.  Ромка, мрачнее грозовой тучи, сосредоточенно нахмурившись, исподлобья сверлил угол кабинета. И вряд ли его так интересовал гербарий биологички.        «Ревнуешь, что ли?», — мелькнула озорная мысль. — «Интересно, кого из них?  Конец дня пронёсся смазанным пятном мимо занудного бубнежа исторички и ненужной лекции по ОБЖ, едва зацепил задорный взрыв старой колбы в классе химии, и упёрся наконец в спасительную прохладу свежего воздуха, куда с облегчением высыпали освободившиеся девятиклассники.  Ася, задержавшаяся из-за давки в гардеробе, вышла из школы как раз вовремя, чтобы проследить, как щебечущая соловушкой Полина дефилирует по двору в сопровождении Антона, который на сей раз не видит вообще ничего вокруг. Видимо, мультяшные сердечки в глазах заслонили реальность.    Петрова несколько минут задумчиво постояла на пороге, ковыряя высоким ботинком рыхлый серебристый снег, пару раз оценивающе покосилась на курящих поодаль старшаков и решительно двинулась к ним. По обострённому морозом слуху проехались отрывистые фразы:        — …говорят, его порешили… да хуй знает… по лесу вон менты шарятся, по частям собирают…  Ася так оторопела, что машинально прошла мимо хмурых парней к воротам, напрочь забыв, что хотела стрельнуть сигарету.  О ком они говорили? Может, о Семёне? Может, мстительный Ромка как-то причастен к этому — вон, как он прессует народ, что от него по углам шарахаются.          Да ну, бред какой.  Тот же Пятифан уверенно заявлял — у Бабурина полно тёмных делишек и помимо их школьной банды, а, учитывая поганый характер хулигана, желать ему зла может теоретически кто угодно. Хоть враги, хоть жертвы, хоть бывшие товарищи.        Да и вообще, почему обязательно Семён?  Говорить старшеклассники могли о ком угодно — в том числе, о герое какого-нибудь фильма из тех, что здесь сдавались в прокат в сельмаге и скрашивали не слишком разнообразный досуг жителей всех возрастов.  Из серьёзных раздумий её выдернула чья-то рука, достаточно бесцеремонно опустившаяся на плечо со спины. Ася, которая в этот момент как раз в красках представляла, как по дороге домой натыкается под кустом на останки злосчастного одноклассника, взвизгнула от неожиданности и развернулась так резко, что чуть не сшибла застывшего рядом Бяшу.        — Слыс, тебя можт, это… проводить надо? — осторожно озираясь, спросил он. — А то… мало ли, чо.        — Тебя хозяин-то твой отпустит? — насмешливо фыркнула Петрова, вдруг крайне удачно припоминая, как парня кликали в дворовом детстве. — Расслабься, Гося, приказ действовал только на вчера. Если Антон теперь с вами, то это не значит, что я тоже.        — Цё? — ошалело захлопал светлыми глазами Бяша. — Какой приказ, на? Там вон маньячеллу ловят по лесу, а ты одна прёшься.        — Хочешь, чтобы нас вдвоём загребли? — пробурчала Ася неохотно, уже понимая, что пацан невольно увязывается следом, и что «вдвоём» как-никак лучше, чем быть пристукнутой и схороненной под вышеупомянутым кустом.  Бяша заученным жестом выудил из нагрудного кармана потрёпанную смятую пачку «LM», сунул сигарету в рот, и только потом испуганно зыркнул на Петрову:        — Ля, а при тебе можно?        — Нужно, — парировала Ася, ловко выхватив из зажатой в его руке коробочки заветную папироску.        — А… а тебе разве можно? — на ходу забыв возмутиться, оторопело протянул Бяша.        — Нельзя, — простодушно ответила Петрова и подпалила табачную кайму.  Незамысловатый диалог упёрся в логический тупик. Пару минут ребята шли молча под аккомпанемент поскрипывающего под ногами снега и лёгкого свиста, с которым дым срывался с обмёрзших губ и растворялся в таком же сизом полотне низко нависшего неба.  Но эта тишина не напрягала, а ощущалась на удивление комфортной. Обычно дико говорливый Бяша, которого на уроках было не заткнуть ни учительским окриком, ни даже угрозой очередного «неуда» в журнале, спокойно переносил молчание, и даже, казалось, с удовольствием созерцал недвижимую белизну природы.        — Чего ты не с Ромой? — резанула затянувшуюся паузу Ася.  Бяша хмыкнул оценивающе и сплюнул в близлежащий сугроб.        — У него там стрелка, на, — протянул он. — Раз на раз. Засвечусь — считай, его подставил.        — И, что, даже подстраховывать не будешь? А если побьют?       — Не побьют, — уверенно отозвался парень, и Ася поспешила сменить тему на что-то более относящееся к своему неожиданному спутнику.         — Ты вроде сильно поменялся с детства…        — А ты совсем нет! — поспешно выпалил Бяша, не сразу осознав, как это звучит, и густо покраснел. — Ну, в смысле, узнать было сложно, но, как узнал, сразу подумал типа: «блин, как можно было затупить ваще, на».  Несмотря на откровенно натянутую комичность ситуации, Ася улыбнулась.        — Почему Бяша? — наконец с жадностью осведомилась она, ловким щелчком пальцев отправляя недокуренный остаток сигареты в сугроб под скорбным взглядом парня. Он слишком ценил дефицитный продукт, чтобы разбрасываться тем, чего хватило бы ещё на пару затяжек.        — Потому, что волк в овечьей шкуре, на, — заявил он, и прежде, чем девушка открыла рот, чтобы отразить этот заезженный и явно тут же надуманный прикол, шустро прибавил: — Так цё вы в эту дыру забрались-то? Из-за бати?        — Ну… да, — осторожно подтвердила Ася, которая за пеленой не слишком хорошо помнила, что именно по этому поводу вчера рассказал ребятам Антон. — У папы работа тут, переназначили…       — Не повезло, — бесхитростно заявил бурят, не почуяв ни грамма подвоха. — Хорошо, что у меня бати нету. Меньше родни — меньше геморра, на.  Ася задумалась над этим весьма сомнительным выводом так крепко, что пропустила заученную всеми жителями «ступеньку» возле полуразрушенного мостика, и уже в следующий миг весьма не картинно полетела вниз, соскользнув с выступа. Ее высокий короткий вопль поглотили многовековые кроны, а растерявшийся Бяша не успел даже понять, что произошло.        — Ля, Асён, ты цего там?! — свешиваясь с моста, заголосил он, вглядываясь в снежную кашу, где барахталась испуганная девушка.        — Тут скользко, блин! — с досадой отплёвываясь, прохрипела Петрова, делая тщетные попытки взобраться вверх по покатому уступу.        — Да пиздец, ницё не сломала? Ща помогу, ща…  Прежде, чем Бяша стремительным ловким прыжком ринулся вниз, Ася сделала ещё один рывок вверх, но в очередной раз позорно съехала вниз по вышлифованной снегом поверхности оврага. Белая порошь, за которую она бесцельно цеплялась, мигом таяла в тёплых руках, и внезапно пальцы девушки наткнулись на что-то инородное — холодное и металлическое, больно впившееся в острые костяшки. Механически ухватившись за находку, Ася вытащила на поверхность массивное смутно знакомое кольцо, внутри забитое свалявшимся снегом, а снаружи…  Её истошный вопль подхватили и многовековые кроны, и замершие по краям колючие кустарники, и вся бескрайняя пустошь.  Бяша подоспел к моменту, когда девушка, отрывисто дыша, отчаянно растирала ладонями снег, точно пытаясь отмыть кожу.        — Цё такое? Асёна, на?! — вскрикнул парень, хватая Петрову за плечи и встряхивая.  Она только каким-то диким взглядом смотрела на свои руки, красные и отёкшие от холода, впиваясь в плохо слушающиеся пальцы.        — Там… там… кольцо… — отрывисто выкашляла она, когда Бяша, наконец собравшись, приказал ей угомониться и дышать.        — Ну посеял кто, с кем не бывает, на, — цыкнул зубом бурят.        — Нет, это… это Семёна кольцо… — со свистом выдохнула Ася, бегая ошалелым, отчаянным взглядом по смуглому лицу товарища. — Он… он вчера на Антона замахивался, я запомнила… и оно в крови, Бяш, там кровь…        — Попиздряц-цили, пока на твой вопёж ментура не подбезала, — авторитетно заявил он, решительно подставляя крепкое плечо, чтобы дрожащая Петрова взобралась по нему наверх из оврага, а потом ловко выскочил сам, отряхиваясь. — Нас тут не было, ницё не видели. А то нам зе и пришьют, на. Знаю этих псов легавых.        — К-как… — с трудом выдавила Ася, то и дело оглядываясь назад, откуда её шустрым шагом уводил Бяша. — А если…        — Как ты там сказала: хоцес, чтоб нас вдвоём загрёбли? — парировал парень, безошибочно ориентируясь даже в сумеречном лесу.  До самого дома Петровых они не обменялись больше ни словом — только испуганными, затравленными взглядами. В Асином плескался суеверный ужас и страх, а Бяшины раскосые глаза отражали растерянность, перемешанную с ледяной отрешённой уверенностью. Он прекрасно понимал, что, дай слабину хоть на миг, позволь себе задуматься — осознание накроет необратимой тяжёлой лавиной, погребёт под собой, и заодно станет могильной плитой на относительно спокойной жизни. Теперь, когда спустя столько лет вдруг наконец захотелось по-настоящему… жить?  Нерешительный, подрагивающий силуэт Аси так же безмолвно скрылся за скрипучей дверью, бегло махнув на прощание стоящему на пороге юноше.  Бяша пару раз выдохнул морозный пар, напомнивший ему о дыме, схватился за изрядно похудевшую пачку, и выкурил подряд пару сигарет, даже не заметив. Где-то в недрах большого дома зажигался свет, слышался приглушённый топот и шум старых водопроводных труб, сотрясающий всё здание.  В кармане среди мелкого хлама, звенящих копеек, рублей, прилипших к ним конфет и пыли обнаружилась старая засохшая веточка сирени, из озорства обломанная ещё летом — нетипично холодным маем, когда последние дни восьмого класса ребята дохаживали в зимних одеждах.  Бяша усмехнулся, покручивая в руках потемневший цветок, ещё хранящий, на удивление, отголоски пряного запаха.  Тогда, давно, в детстве Ася нравилась ему своей непосредственностью и лёгкостью, с которой она опровергала все «девчачьи» клише: не боялась содрать колени в кровь, запачкать одежду, порвать платье или влезть в драку с дворовой шпаной.  И ему действительно сейчас казалось, что с того момента ничего не изменилось, и перед ним снова живой и тёплый призрак из шального прошлого в своих естественных цветах.  

***

      — Тась, а можно в «девочкам постарше» посмотреть? — с любопытством заглядывая через плечо сестры, лежащей на её кровати, трепетно пророкотала Оля.  Ася, порядком утомившись совместным чтением «Истории чулка» из девчачьей энциклопедии, глянула на младшую с оценивающим интересом.        — И что ты хочешь там посмотреть? — заговорщически поинтересовалась она.        — Про гадания интересно! — мигом оживилась Оля. — Давай как-нибудь погадаем!        — На картах?       — Или с водой и свечкой… — уже понеслась в дебри фантазии младшая Петрова. — там есть такое, наливаешь в тазик воду, вешаешь по краям записочки и пускаешь кораблик со свечкой. К какой записке приплывёт кораблик, то и сбудется.        — Ну вот, ты же их наизусть знаешь уже, — беззлобно усмехнулась Ася, но Оля обладала поистине ослиным упрямством, превосходящим, пожалуй, обоих близнецов вместе взятых.         — Давай посмотрим! — продолжала канючить она, дёргая старшую сестру за рукав пижамы. — Мне так нравится! Ты только голос сделай такой как бы… загадочный.  Ася с трудом справилась с приступом хохота прежде, чем, прочистив горло, изобразить упомянутый «загадочный» голос, которым впору было озвучивать «Горящую зону».  Сестра, всё-таки, ещё была настоящим ребёнком, несмотря на живое любопытство ко всему внешнему миру. Сама же Ася пару лет назад тоже не без стеснения заглядывала в раздел «девочкам постарше», но изучала там совсем другие разделы — про отношения с мальчиками, наркотики и самооборону, видя в этом какую-то особенно таинственную и приятную запретность. И своё бунтарское отчуждение от родителей, которые привыкли контролировать каждый шаг.  Она даже с Антоном не делила впечатления от этой книги, хотя тоненькую брошюрку «Откуда берутся дети», подсунутую донельзя смущенными родителями, они изучали синхронно, скептично вертя и споря, кому больше не повезло: мальчикам или девочкам.  Подумать только, скоро они сами будут объяснять Оле, что к чему, точно так же краснея, подталкивая друг друга локтями в бок и сбиваясь на прерывистое «видишь ли… так всё это сложно… для взрослых…».        — …размешать пепел записки в шампанском и выпить прежде, чем часы закончат бить двенадцать, — с чувством подытожила девушка и показательно захлопнула потрёпанную книжку, намекая на то, что Оля ещё не до конца оправилась от своей простуды, и ей следовало хотя бы ложиться спать пораньше.        — Как здорово! — воодушевилась девочка. — Я обязательно хочу на Новый Год так! — она на миг прервалась, крепко задумавшись, и осторожно уточнила: — А можно в соке перемешать, или это не считается?        — Можно конечно, какая разница. Главное же выпить… хотя это на самом деле странно — переваривать свои же желания.        — Это чтобы они сбылись! Ты так будто впускаешь их в себя… — мечтательно проговорила Оля, но вдруг бросила испуганный взгляд на окно и мигом скуксилась: — Так темно уже… закрой шторы, пожалуйста!  Ася покорно дёрнула тяжёлую гардину, обдавшую её россыпью невесомых пылинок.        — Ты темноты боишься? — мягко обратилась она к сестре, присев обратно на краешек её шерстяного покрывала. — Я же здесь, рядом, на соседней кровати…        — Не темноты, а того, что в ней! — как-то вдруг по-взрослому серьёзно заявила девочка.         — И что в ней? — уточнила Петрова постарше.        — ….со-ва, — понизив голос до панического шепота, прошелестела Оля.        Сова? Из леса? Они разве приближаются к человеческому жилью?        — А что она сделает плохого? — так же шепотом спросила Ася, подыгрывая сестре, и та пугливо высунула белокурую голову из-под одеяльного «домика».          — Нападёт, конечно, — с суеверным ужасом заявила малышка. — И заберёт к себе.        Сова, лиса… Какая, в общем-то, разница?  Но долг старшей сестры обязывал не поддаваться паническим настроениям, а успокоить ребёнка, что Ася и сделала, пообещав быть рядом и защищать девочку от сов и «любых наглых нарушителей спокойствия».  План с очевидным позором рухнул, как и вусмерть перепуганная Ася с кровати, разбуженная посреди ночи истошным воплем сестры.  Она совершенно точно не собиралась спать, читала допоздна с ночником, демонстративно игнорировала настукивающего по стене Антона, а потом… провал, следующей точкой которого была теперь уже жалобно кричащая Оля, нырнувшая с головой под кровать старшей сестры.        — Она там! Там сова! — отчаянно всхлипывая, громко завывала малышка, закрывая уши, чтобы не слышать мерзкий наждачный скрежет по оконному стеклу.  Несмотря на всю обильно творящуюся вокруг дичь, Ася полагала себя человеком простым и довольно прямолинейным, поэтому предупреждающий крик младшей сестры догнал её со спины, когда она кое-как поднялась с пола и резко двинулась к плотно задёрнутым шторам, из-под которых пробивался яркий направленный двухточечный свет, точно от мощного фонаря.  Сложно сказать, на какую картину рассчитывал её замыленный, воспалённый спросонья мозг, но увиденное он точно отказался переваривать.  Что угодно. Хулиганьё, шваркающее по стеклу, настоящая птица или зверёк, невесть как забравшийся на второй этаж и скребущий лапами, вьюга, гроза, второе пришествие… Но не это.  Не огромная, в человеческий рост фигура в жуткой маске совы, вопреки всем законам здравого смысла склоняющая голову под прямым углом — там, где у любого живого человека уже бы переломилась пополам шея, с гадким хрустом обнажив задние позвонки.  Тем, что Ася спросонья приняла за яркие фонарные лучи, были два гигантских светящихся провала глаз — прорехи в маске, бездонные и сочащиеся ослепительно неестественным мерцанием.  Уханье — опять же, ненатуральное, пробравшееся в заледеневшую кровь и кости, разрезавшее барабанные перепонки — оглушило комнату и замерших в её недрах сестёр Петровых.        — Ёбаный ты в рот… — на сиплом, беззвучном выдохе одними губами выпалила Ася и, не слушающимися руками схватив в охапку Олю, на ватных ногах бросилась прочь из комнаты, всем весом налетев на дверь родительской спальни. Дверь была заперта, но девочки колотили в неё, как безумные, вопя на разные голоса.        — Что происходит?! — наконец появился на пороге заспанный отец, которого практически смели с ног две разом повиснувшие на нём дочери.        — Сова! Пап, там сова страшная, настоящая! — сразу расплакалась Оля, а Ася, на которую Борис перевёл ошалелый, но суровый взгляд, только механически закивала, боясь открыть рот и разреветься, как девятилетка.        — Господи, Стася, она и тебя в свои россказни втянула?       — Да какие россказни, пап, пойдём, там в комнате грёбанная, блин, сова ростом с человека! — в панике закричала Ася.        — Следи за языком при сестре! — угрожающе гаркнул Борис, спешно натягивая халат поверх фланелевой пижамы.        — Ну вот куда ты идёшь, что ты ведёшься на эту придурь? — усталым тоном протянула с кровати мама, но её супруг только отмахнулся.        — Всё равно уже встал, надо же девочкам мозги вправить раз и навсегда, — отозвался он, широкими шагами пересекая коридор впереди пугливо семенящих дочерей, и кивнул на безмятежно тихую дверь комнаты Антона: — Брали бы пример с брата, видит себе десятый сон, и никакие совы его не донимают.        «Нагулялся со своей Полиной и дрыхнет», — злобно подумала Ася, удивившись тому, как вообще хоть какая-то сформированная мысль возникла в её смолотом в паническую кашу мозге.  Когда отец решительным жестом распахнул дверь девичьей спальни, сёстры синхронно взвизгнули и прижались друг к другу — жуткий образ неведомой твари, вырвавшейся из ночной черноты, подобрался непозволительно близко.        «Если она его схватит, будет пара минут, чтобы дёрнуть Антона, Олю, и сбежать по лестнице вниз»,— лихорадочно рассчитывала Ася, отступая вглубь коридора. — «Время, время, время…»        — Жарко стало что ли, я не понимаю?       Жара, пап, ты себе и не представляешь, какая… Так, стоп.  Громко хлопнула оконная рама с дрогнувшим в ней стеклом — целым и невредимым, будто никто не скрёб по поверхности уродливым крючковатым когтем, не долбил хлипкую ручку хищным клювом.        — А где… — растерянно выдавила Ася.        — Улетела, — саркастически отозвался отец. — Просила передать, что те, у кого сильно бурная фантазия, на Новый год обходятся без подарков — сами себе их замечательно придумают.        — Но там правда была… — жалобно затянула Оля, а Ася крепче сжала ее худое подрагивающее плечико. Заметив, что отец снова закатил глаза и явно намеревался выдать что-то уничтожающее, девушка поспешила поддержать сестру:        — Там было что-то живое и страшное, в костюме совы. Пап, галлюцинации не бывают коллективными! — заявила она.        — А враньё и хулиганство — бывает! — на пороге появилась заспанная и крайне недовольная Карина, застыв в своей фирменной позе «возмущённого родителя», уперев руки во вздыбившиеся от яростного дыхания бока.        — Блин, да что сделать, чтобы вы поверили?! — переводя отчаянный взгляд с одного категоричного родителя на другого, выкрикнула Ася. — Сфоткаться с ней?        — Для начала, перестать дурью маяться и смотреть на ночь всякие страсти, — наставительно фыркнула мать, машинально подбирая с пола несколько опрокинутых в панике кассет.   Ася ошарашенно следила за перемещениями родителей, всё ещё не веря в то, насколько безразличны они могут быть к бедам собственных детей. Они, казалось, вообще напрочь игнорировали то, что говорили им обе перепуганные дочери.        — Ваши эти представления не подействуют, — мать уже стояла в дверях, сурово скрестив руки на груди. — Вот хоть до утра колобродь, а в школу всё равно пойдёшь.        — Ещё один такой раз, и в школу ходить будет просто некому, — язвительно заверила её Ася.        — Анастасия, ты ведь уже взрослая, — подал голос отец с усталым вздохом. — Какой пример сестре подаёшь?        — Верить собственным глазам, например, — так же злобно отозвалась девушка, усаживаясь на кровать с дрожащей Олей на коленях. — Просить помощи у близких без мысли, что они тебя посчитают сумасшедшей. Например.        — Постарайтесь обе успокоиться и уснуть, — примирительно, но твёрдо сказал Борис уже на выходе из комнаты, как бы в последний раз показательно оглядывая помещение на предмет отсутствия всего, о чём твердили девочки. — Кошмары кошмарами, но мама права — завтра Стасе в школу, а Оле нужно поправляться и тоже догонять, а то от сиденья взаперти уже вон мерещится… всякое.  Дверь хлопнула с безапелляционным сухим стуком, который ещё пару минут отзывался эхом в телах обеих сестёр.        — Я не буду там спать, — наконец, отмерев, тихо прошелестела Оля, прижимаясь к сестре. — Мне страшно.        — Спи здесь. Если совсем страшно будет, пойдём к Антону, будем на полу на одеялах спать все вместе, как раньше, — со всей нарастающей злобой и непониманием к поведению родителей заверила её Ася.  Вопреки опасениям, Оля отключилась быстро, зарывшись в сестринское тяжёлое ватное одеяло. А у Аси после всего пережитого наяву сон не шёл, и она намаялась до такой степени, что собственные опасения накрыли тяжёлой каменной плитой. Загнанная в угол бесконечной чередой образов, среди которых было уже невозможно отделить реальность от жуткого вымысла, девушка поднялась с кровати и неторопливо, осторожно подошла к плотно запертому окошку. Дрожащими пальцами она отодвинула шпингалет и нерешительно дёрнула раму на себя. Старые створки скрипнули возмущением — мол, определитесь вы уже, а то туда-сюда, туда-сюда.  Морозное стекло действительно осталось нетронутым — его мрачная гладь совершенно точно не отражала ничего, кроме неуютной ночной пустоши леса. Вглядываться в неё было не менее страшно, чем проводить пальцами по внешнему ободу рамы, чтобы окончательно запутаться в событиях этого страшного вечера.  Вдоль деревянной переборки зияли грубые беспорядочные полосы — слишком глубокие, чтобы списать на типичные царапины от изношенности и непогоды. Следы острых резких порезов казались совсем свежими, кое-где даже топорщилась содранная стружка. А на растрёпанной шапке снега, припорошившего внешний подоконник, угрожающе торчали несколько шпажек грязно-серых перьев.   Как мог отец, закрывавший окно, не заметить их?