heartless

Я сам собі кара За розбитим вікном краще видно свої помилки Забирай все задарма Залиш розуміння того ким ми стали і ким ми були Ким ми хотіли ввірватись на свято життя? Забагато питань, схаменись! Забирай все що хочеш Залиш розуміння того ким ми стали й ким були колись

      — Раф, ты здесь вообще? — пройдя в накуренное помещение, Киса огляделся по сторонам в поисках своего барыги, у которого закупался на постоянной основе после того, как Гена ушёл от темы наркоторговли. Выйти на него было сложно, но не невозможно, и уже спустя неделю поисков очередной контакт мелькал у Кисы в вызовах на постоянной основе. — Ау!       Из дверного прохода, ведущего на кухню, вышел мужчина лет тридцати с татуировкой змеи, обвивающей бритую голову. Глазные яблоки его были залиты черной краской, и ярко-голубые глаза, выделяющиеся на фоне черноты, словно сияли, глядя прямиком в душу. Раф кивнул; из-за его спины вышла голая девушка, которая при виде Кисы едва засмущалась и прошла в сторону спальни, держа между аккуратных пальчиков сигарету марки «Чапман». Дорогие, сука.       — Так быстро раскидал? — после того, как на вопрос последовал утвердительный кивок кудрявой головой, Раф довольно усмехнулся и залез в тумбочку, доставая из неё черный сверток, обмотанный скотчем. Тот улетел прямиком Кисе в грудь, и парень едва успел его поймать. — Держи. Деньги?       Судорожно кивнув ещё раз, Ваня залез рукой в карман ветровки и вынул из неё пачку купюр. Раф, взяв её, прошёл в спальню, и Кисе пришлось двинуться следом.             На столе, приткнутом у стены, стоял счетчик банкнот. Он с радостью проглотил красные бумажки и звякнул, а после в тишине комнаты послышалось тихое жужжание. Экранчик показывал цифры: 1, 2, 3, 4… Кисе было неинтересно, ведь он и так знал количество купюр в охапке — не дай бог принес бы меньше, Раф в плохом настроении мог и башку снести одним выстрелом, а мог и помучать перед этим, поэтому рисковать не стоило и халатно относиться к плате — тоже. Ваня, не заинтересованный действиями Рафа, смотрел на прикрытую одеялом девушку исключительно с любопытством, не испытывая, впрочем, никакого возбуждения от вида белокурой красотки с длинными ногами. Сильнее его интересовала заторможенность движений, кукольный взгляд и нулевая реакция на шум и посторонних. Только недавно эта красотка смущалась при виде подростка, а теперь и не смотрела даже в его сторону, лишь тюкалась головой и поднимала её, чтобы тюкнуться вновь. Отрубалась.       Абсолютная мерзость.       — Красавчик, Ванюш, — грубая рука опустилась на плечо Кислова, и он едва вздрогнул, поднимая на Рафа глаза. — Бабло на месте, товар — тоже. Проваливай.       — А можно поинтересоваться? Она…       — Она у меня работает. Тоже в бизнес хочешь? Прости, малыш, пиписька ещё не доросла. Но если захочешь быстрый перепих, то ты всегда знаешь, где меня искать. Давай, проваливай, ты мне весь кайф обломал своим приходом. На созвоне.       Киса вышел из квартиры с кислым привкусом на языке и амфетаминами в рюкзаке. Кисе было 17, и он впервые за всё время, проведённое не с теми людьми и потраченное на не те вещи, задумался о том, что в жизни нужно было что-то поменять.

***

       Закончился очередной учебный день, и ребята с рюкзаками наперевес двинулись в сторону базы, чтобы как следует отдохнуть после тяжелых уроков. Несколько контрольных подряд высосали из тел парней души, как дементоры, и вместо весёлой компании по насыпи шли серые, уставшие от всего люди.        — Я вчера к барыге заходил, — подал голос задумчивый Киса. Меж его зубов лежал пожелтевший фильтр сигареты, и парню приходилось щуриться, чтобы дым не слезил глаз. — И увидел проститутку. Не впервой шлюх вижу, конечно, но в первый раз у меня при виде голой бабы хуй не встал.        — Чего так? — Боря обернулся, отнял из рук друга сигарету и затянулся сам. Не брезговал. Они вообще за годы дружбы разучились друг другом брезговать даже после рассказов о интимных похождениях. Если у кого-то из парней обнаружили бы сифилис, он бы обнаружился и у остальных.        — Она в обрубоне полном была. Её напичкали чем-то, я хуй знаю, чем, и она как кукла в пустоту пялила. Жуть та ещё. Это ж явно не по взаимке получается, да? А говорят: выбор, выбор…        — Да нихера это не выбор, Кис, — разочарованно возразил Мел, сунув руки в карманы. — Не выбор это. Даже если девушка думает, что ей руководит здравый смысл, когда приходит в проституцию, то она ошибается. В большинстве случаев это всё из детства… Травм… Нужда в деньгах и прочая хуйня. Даже любовь девушки таким способом ищут. Да и не всегда они в эту сферу сами идут, понимаешь? Блин. Херовая это тема для обсуждения. У меня и так настроение никакое.        — Бля, да я никогда этого понять не смогу. Хочешь любви? Найди парня. Хочешь денег? Найди работу, — Киса шмыгнул носом и сплюнул под ноги сигаретное послевкусие. — Бред какой-то. А ещё жуть жуткая.        — Этот мир полон жути, — вставил своё слово Хэнк. Он-то уж точно знал, о чём говорил. Батя на постоянной основе притаскивал в участок проституток, чтобы влепить им административку. — И эту гниль никогда не выйдет вытравить.

***

      Один проеб, и Киса оказался у разбитого корыта. Пребывая в ужасе и всепоглощающем страхе, он не понимал, что делать дальше. Стафф, за который он отдал денег столько, что можно было купить себе новый крутой мотик, бесследно исчез, а вместе с ним исчезло желание жить и пытаться выжить.       Теперь Киса и правда был кисой. Загнанным в угол животным с обугленной шерстью, которое уже не шипело на бьющую его руку, а смиренно дрожало, поджав хвост и опустив уши. Когда Раф нашёл его, а нашёл он его быстро, багажник автомобиля показался мягче свежезастеленной кровати. Киса искреннее был уверен, что следующим местом сна ему придётся сырая после дождя земля.       И он ведь даже не сказал никому. Ни Борьке, ни Генке, ни Мелу не сказал о том, что проебался. Не хотел втягивать в это друзей, не хотел видеть их испуганных лиц и крупиц мужских солёных в белках глаз. Не хотел слышать слов поддержки, не хотел пытаться протянуть руку друзьям, находящимся на поверхности. Топил себя сам.       Не хотел ничего уже, если честно. Когда ехал в багажнике, то просто молился сухими губами, держась за крестик, висящий на ухе в виде серьги. Потом вспомнил маму. Сухие губы окропились слезами. Маму жалко было так, как не жалко было самого себя.       А потом, конечно, побои. Удары приходились повсюду: по ногам, по рукам, по животу, по голове в особенности. В глазах потемнело с первых двух, звон в ушах появился, когда в очередной раз ботинок опустился на черепушку. Киса прикрывался руками машинально, стараясь таким образом спастись, но это ни капли не помогало. Происходило всё в абсолютной тишине, и от этого было ещё страшнее. Не было ни угроз, ни причитаний о правильности действий, лишь тяжелое дыхание мужчин в теле, когда они замахивались ногами, оседало в подкорке сознания деготью.       Небо было красивым. Сквозь крупные ветви просвечивалось полупрозрачными акварельными красками. Заплывшими от побоев глазами видеть было тяжело, и словно в старом черно-белом кино с каждой секундой все ниже опускались снизу и сверху черные полосы. Киса боялся, что после них картинка сузится к малюсенькому кругу и погаснет с надписью «The end».       Но она не погасла, лишь едва покачнулась — это тяжелая рука сжала волосы и задрала ввысь голову. Раф, любуясь залитой кровью мордочкой подростка, улыбнулся и сплюнул Ване на щёку.        — Киса мышке попалась, вот так потеха, — хриплый голос заставил парня вынырнуть из транса. Он отключался каждую секунду, не чувствуя собственного тела. — Но ты и не кошка вовсе, а крыса. Я вас, тварей, за версту чую. Ты товар проебал? Проебал. Деньги где? Нет денег. Как долг отдавать будешь, м?        — Я всё сделаю, — прохрипел в ужасе Киса. Почему-то именно в этот момент очень захотелось жить. Захотелось дышать, есть кашу по утрам, целовать маму в напудренную щёку, тусоваться с парнями на базе по выходным, учить дурацкие уроки, матерясь сквозь зубы из-за очередного непонятного примера, любить, ненавидеть, плакать, смеяться… — Пожалуйста.        — Всё?        Безвольное тельце вместо багажника закинули на задние сиденья. Не земля, да и ладно.

***

       Когда Киса очнулся, первым делом он увидел темноту.

«Я умер?»

       По его щекам текла ледяная влага, и казалось, что это бежали мертвые слезы. Киса, пытаясь осознать себя в пространстве, пошевелил пальцем. После поднял руку к лицу и, ощупав его, обнаружил на глазах ткань, в которую был завернут лёд.        — Боже мой, живой, — послышался женский голос, и нежные руки осторожно убрали с глаз тряпку. Киса прозрел; перед его глазами предстала миловидной внешности девушка в растянутой футболке и с пучком на голове. — Приятного… Или не очень пробуждения. Я очень удивилась, когда к нам мальчика привезли. Тебя за что избили-то так?        — Вы кто? Где я?        — Ты в… Как тебе сказать-то? Борделе. Мы с тобой соседки по комнате, считай. Это студия за городом, — Киса дёрнулся, пытаясь встать, но незнакомка надавила ему на грудь, пресекая любые попытки движения. — Ты лежи лучше, тебе время на передышку дали, не проеби его. А меня Стасей зовут. Стелла для посетителей.        — Что за пиздец? Какой бордель? Нахуя вы здесь тусуетесь? Когда меня выпустят? Зачем я… — Ваню прорвало. Он залился вопросами, начав спотыкаться о слова и буквы. Стало страшно не на шутку: его сначала избили, а после привезли в какой-то гадюшник, и он лежал на смятых простынях, дрожа от холода и боли, пока девушка спокойным голосом вещала ему о том, что его привезли в шлюший дом.        — Боже, дружок, угомонись, — Стася потеряла последнюю улыбку, и во взгляде её закрепилось сочувствие вперемешку с жалостью. — Это квартира, на которую приходят мужчины и женщины для того, чтобы с нами потрахаться. Тебя Валя привёл, охранник наш, кинул, как кота помойного, я еле до кровати дотащила. Если что, то это моя, но простынь чистая, не переживай. М-м-м… Полагаю, теперь ты с нами работаешь.        Киса неверящим взглядом уставился девушке в лицо, и у той пошли мурашки от этого стеклянного дымчатого взгляда. Казалось, подросток вовсе отключился. Но нет: он вскочил в ту же секунду и, несмотря на боль во всем теле, принялся громить помещение. Летало по комнате всё, что попадалось под руку.        — Сука… Сука! Сука!        На шум прибежал, судя по всему, всё тот же Валя. Церемониться он не стал: схватил Кису за отросшие волосы и ударил головой о стену с такой силой, что парень ничком брякнулся ему в объятья. Девушка взвизгнула, подскочила к парням и принялась охранника лупить, не жалея ладоней. Сквозь полуобморочное состояние Ваня слышал:        — Ну и что ты натворил? Господи, нельзя же так… А если сотрясение? Нет, стой, не клади… Отнеси его в дальнюю комнату, прошу. Она всё равно свободна, Ли недавно уехала к маме, а ко мне сейчас клиент придёт, и будет неловко встречать его с подростком в постели. Пусть поспит парнишка, успокоится. Испугался очень, ещё и ты его приложил, идиота кусок. Так чего его сюда привезли?        — За наркоту ротиком отработать.        После этого наступила очередная темнота, только теперь Ване давали понять, что он жив, грубые руки поперек талии, сжимающие её с такой силой, что крутило органы.

***

       Кровать прогнулась под чужим весом, и Киса, который проснулся глубокой ночью несколько минут назад, замер от липкого ужаса, бегущего по его рукам и ногам. Глаз открыть не решился. Он вообще не хотел их больше никогда открывать и мысленно ругал Стасю, которая поубавила отёк на его веках с помощью подручных средств. Не хотелось видеть это жуткое помещение с большим количеством комнат, чьи стены хранили в себе стоны, крики и плач, а на себе — капли спермы и крови; не хотелось видеть себя в зеркальном потолке; не хотелось видеть всё то, что его окружало. Не хотелось ощущать на коже тихое прерывистое дыхание. Ваня не любил тактильность, не любил, когда его трогали, но сейчас возражать боялся.        Ситуация так ошарашила, что вспыльчивый характер Кисы потух, словно Раф подул на спичку, а не избил подростка до посинения. Кричать, драться смысла всё равно не было: пришёл бы дядя Валя, блять, и уебал бы о стену вновь. Лоб раскалывался.        Чужая рука тем временем легла Кисе на живот. Пресс под ней напрягся; парень гулко сглотнул, ресницы его дрогнули. Делать вид спящего становилось всё тяжелее.        Спящих же не трахают, верно?       Тра-ха-ют.        — Знаешь, мне 17 было, когда я в проституцию попала, — тихий голос зашептал Ване на ухо, и он значительно расслабился, услышав знакомые нотки. Стася. — Хотела оплатить ВУЗ и поступить на актрису. Мечтала выступать на сцене, играть нежных девушек с тяжелой судьбой, и чтобы под мои ноги бросали букеты красных-красных роз, бордовых. Это мой любимый цвет. Хотела, чтобы весь мир полюбил меня. Стать популярной. Толпы фанатов, толпы открыток, толпы мужчин, которых я бы привлекала… Это всё казалось таким близким — рукой подать, стоило мне лишь поступить. Правда, в итоге меня всё равно не взяли. Сказали, ноги кривые. И зубы. Тогда решила на брекеты сверху подзаработать. Мне сейчас девятнадцать, а двух зубов уже нет. Один выбили, второй сгнил из-за наркотиков. И никаких Станиславе брекетов.        Послышался тихий всхлип. Ваня повернулся лицом к девушке, не открывая глаз, обнял её в ответ и уткнулся носом в пахнущие табаком волосы.        — Как-то так вышло, что начала употреблять, — девушка продолжила рассказ теперь уже шепотом, прямо Кисе на ухо. — От горя, наверное. Сил не было ни на что, руки опустились практически, когда мечта стала казаться теперь уже далёкой. Таблетка за таблеткой, и всё глубже… Начала работать за дозу. Раф забрал паспорт, когда попыталась украсть из его кармана пакет с порошком.        Девушка на секунду примолкла, а после продолжила разбито:        — Стала здесь жить. У меня мамы нет, папы не стало недавно, больше не к кому возвращаться. Здесь девочки хорошие, они мне как сестры. Помогаем друг другу чем можем, заботимся. Конкуренция нулевая. Кого берут, того берут. Не берут — помогаем то денюшкой, то едой… Босс кормит, но сюда не заглядывает. Я его и в лицо не видела. Говорят, красивый. Девочкам очень везёт, кто на его милостыню нарывается. Он тем поблажки делает.        Киса опустил ладонь девушке на щеку, чувствуя, как сердце начало медленно трещать по швам. Он таких, как она, презирал, а теперь… Стасю хотелось защитить от всего мира. Не видно было в ней объекта теперь, вовсе нет. Киса обнимал не шлюху, а маленького ребёнка в теле пережившей ужасы девушки.        Стася прижалась щекой к тёплой руке и усмехнулась.        — Ты не бойся ничего, ладно? Отработаешь и домой отпустят. Девочек отпускают, но они сами возвращаются… А ты не возвращайся, слышишь? Все хорошо будет. Скоро всё станет хо-ро-шо.        И примолкла. А потом стала напевать:

Сон приходит на порог, Крепко-крепко спи ты, Сто путей, Сто дорог Для тебя открыты! Все на свете отдыхает: Ветер затихает, Небо спит, Солнце спит, И луна зевает. Спи, сокровище мое, Ты такой богатый: Все твое, Все твое — Звезды и закаты! Завтра солнышко проснется, Снова к нам вернется. Молодой, Золотой Новый день начнется.

       Утром Кису разбудил протяжный визг, и он дополз по стеночке к Стасиной спальне, держась за живот, на котором расцветал целый космос. Девушка, которая навела столько шума, уже ревела в три ручья, и Ваня с каждым шагом напрягался всё сильнее.        А потом увидел то, что добило его окончательно. Кач.

Кач.

Кач.

Покачивались Стасины ножки из стороны в сторону.

***

Борис Хенкин Пацаны, Киса у кого-то из вас? Егор Меленин У меня его нет. А что такое? Геннадий Зуев Я его сутки не видел. Ни слуху, ни духу. Это вторые уже пошли. Пропал? Борис Хенкин Мне тёть Лариса написала, спросила, где он и как он. Попросила передать, чтобы домой возвращался. А я-то сам не ебу, где бестолочь эта шляется опять. Че делать? Егор Меленин Напиши, что он у меня и домой вернётся позже. Скажи, к экзаменам готовимся. Не будем пока маму Кисы беспокоить. Геннадий Зуев Мать его — нет, а вот я чет беспокоюсь. Его в сети день нет. На базе не появлялся, я бы увидел. Ток недавно туда за шмотками заходил. Егор Меленин Он вам что-нибудь говорил перед тем, как пропасть? Может, планы какие-то? Я пока не сильно беспокоюсь, все-таки выходные сейчас, мальчик наш мог сорваться в соседнее село на дискач и забыть предупредить. Геннадий Зуев В село на дискач — и без нас? Борис Хенкин Бля, очень смешно. Что делать-то будем? Он на звонок не отвечает. Геннадий Зуев Подождём до вечера. Если не объявится, будем телефон обрывать. Гудки-то идут? Телефон не в отключке? Егор Меленин Идут, я попробовал дозвониться. Кажется, он просто сбрасывает. Борис Хенкин Я его убью.

***

       Киса сидел на кухне в одной футболке, поджав к груди колени, и трясся от прохлады и ужаса, до сих пор пытаясь прийти в себя после увиденного. Он поверить не мог, что только недавно обнимал Стасю во сне, а теперь её не было в живых. Девушку увезли куда-то, и никто не рассказал, куда именно, но Ваня пообещал себе, что обязательно убьет всех к её самоубийству причастных, если девушке не устроят достойных похорон. Он хотел прийти на её могилу, когда покончит с этим ужасом, когда отплатит за стафф и начнёт жить нормальной жизнью. Хотел поболтать, принести игрушек и еды. Хотел посидеть рядом с ней ещё раз.        Хоть Стася и сказала, что девушки здесь работали хорошие, доверия они теперь не внушали и общаться с ними не было никакого желания. Киса, ткнувшись в колени носом, выслушивал:        — Как тебя зовут, парниша?        — Сколько тебе лет?        — Как ты сюда попал?        Но одна девушка была наиболее настойчива. Присела рядом, положила руку ему на макушку и начала бубнить под ухо:        — Покушаешь, может? Мы, конечно, не поварихи, но Катя приготовила вкусный омлет, тебе понравится. Да не бойся ты нас так. Мы ж тебя от крови отмыли, раны тебе обработали, когда ты в отключке был. Ребра пощупали — не сломаны. По голове знатно пришлось, судя по ссадинам, но если видишь, слышишь и понимаешь, то всё хорошо. Эти ублюдки своё дело знают и бьют качественно. Стелла говорила…        И только тогда Киса не выдержал. Вскочил, опрокинув стул, вцепился девушке в плечи, встряхнул со всей силой, которая только в его ослабшем теле ещё имелась, и рыкнул:        — Её зовут Стася, овца тупорылая. Звали.        — Киса, дуй сюда, — от голоса пробежался разряд тока по венам. Ваня отпустил незнакомку и на дрожащих ногах двинулся к Рафу, который весело крутил на пальце ключи и грыз зубочистку, стоя в дверном проходе. — Ну и хуево же ты выглядишь, дружок.        — Твоими силами, — огрызнулся Ваня, двигаясь дальше — в коридор, подальше от навостренных ушей девушек на кухне. — Когда ты отпустишь меня домой? Ты ведь отпустишь?        — Отпущу, конечно. Когда отработаешь сумму, которую проебал, — Раф прошёл следом и припер подростка к стене в тёмном коридоре. — Слушай внимательно. Босс, узнав про тебя, пообещал отвалить крупную сумму за твою девственность. Тебе, котёнок, следует не глупить и принять предложение. Эта сумма покроет большую часть долга, и тебе останется лишь отсосать паре-тройке мужиков, чтобы добить остальные копейки. Твоя жопа цела вообще?        — А я на пидора, блять, похож? Че за вопросы такие уебанские? — слушать такое было мерзко, соглашаться — тоже. Мысли Вани разбивались о черепушку загнанным зверем, не в силах понять, что делать. — Не дырявый я. И я не хочу трахаться за деньги. В чём проблема, понять не могу? Дай мне пару дней, я принесу тебе всю сумму на блюдечке, блять, с золотой каемочкой.        — Ванюш, ну ты ж вроде не тупой, — Раф поднял руку и пробежался грубыми пальцами по разукрашенной щеке подростка. Тот дёрнул головой, избегая прикосновения. — У меня ведь есть прекрасная возможность заиметь и деньги, и работника. Такой экземпляр грех терять. Иди умойся и подходи к Вале, он отведет тебя в нужную комнату. Готовь жопу, малыш, иначе будет очень больно.        Когда после разговора Киса вошёл в ванную комнату, первым делом его взгляд упал на бритвенный станок, но он к нему даже не прикоснулся по двум явным причинам: не хотел «подготавливаться» к мужику, который сейчас его трахнет, и       подумал о маме, которая будет плакать.        Один станок и так много способов его использования, к которым Ваня не прибегнул.        Умылся, подмылся и в путь, молясь о лучшем. Охранник безжалостно сжал подростка за руку, когда завидел того перед собой; потащил к одной из комнат и буквально втолкнул Кису в помещение, захлопнув за собой дверь. После послышался щелчок замка. Ваня сглотнул, сжал футболку и выпалил:        — Здрасьте.        — Ну привет, — послышался достаточно молодой голос Босса. Тот стоял у зашторенного окна, и его кожаная куртка блестела едким красным из-за света светодиодной ленты. — Мы с тобой, Ваня, раньше не встречались тет-а-тет, но о тебе и компашке твоей был наслышан, да и ты обо мне, я уверен, тоже. Удивился, когда ты к нам в бордель залетел. Нравится здесь?        Босс обернулся, и Ваня, глядя на его внешность, начал смутно припоминать подробные описания выразительных черт от Хенкина, который матерился на ублюдка, от которого залетела и родила их учительница. Ебаный Рауль.        — Кудинов, сука, — осознание отпечаталось на Кисином лице следом от подошвы, словно парню наступили на голову и придавили его, такого беспомощного, к сырой земле. Бежать было некуда, драться было бессмысленно, а Рауль был намерен трахнуть его, и Киса не мог этому противостоять. В этом месте не работало правило «выживает сильнейший», в этом месте нужно было быть послушным, а Ване это ой как тяжело давалось. — Ну нахуй, нет. Я не согласен, блять.        — Если не я сейчас, то десять мужиков потом, — Кудинов приблизился к испуганной напряженной моське и улыбнулся вблизи чужих губ. — Возможно одновременно. Все вместе в это маленькое, хрупкое тельце.        — Отошёл, — прошипел Ваня, прикрывая глаза от накатывающего все сильнее с каждой секундой раздражения. Не бить. Не бить. Нельзя бить, иначе Валя ударит тебя и убьет нахуй, не рассчитав силы. Не бить. Не бить. — Я не собираюсь с тобой трахаться ни за какие деньги.        — Господи, да кто ж тебя спрашивает-то?        Рука в волосах. Швырок. Боль в руке от неудачного приземления. Ладони на талии. Руки-руки-руки-руки. Губы. Тяжелое мерзкое дыхание на ухо. Слюнявая дорожка от шеи до соска. Боль в бедре — укус. Первая слеза. Чужой стояк, трущийся о ногу. Движение. «Нет!». Хлюпы. Холод. Боль. «Бля, не надо». Укус в шею и первый шлепок бедер о бедра. Ощущение тепла члена внутри вперемешку с резкой болью. Кровь, капающая на простынь. Хлюп-хлюп-хлюп. Усмешка. Киса перестал сопротивляться, уткнулся лицом в подушку и завыл, пока Рауль, держа его за бедра, пытался пропихнуться и не сломать себе член о узость Ваниного нутра. Толчки, от которых скрипела шаткая двуспалка. Пальцы, оттягивающие кожу на заднице — мерзость. Раздражившись криками боли, Рауль подсунул под рот Кисы ладонь и заткнул его. Ваня пустил зубы, укусил парня за пальцы с силой и почувствовал во рту привкус крови.        — Сука.        Удар по лопаткам заставил брыкнуться на постель безвольной тряпкой. Рауль продолжил движения.        — Я как будто бревно трахаю. Плох ты в проституции, Кислов, я разочарован. Надеюсь, рот у тебя лучше, чем жопа.        Рауль вышел из ослабшего тела, вытер кровь с члена салфеткой и поморщился, глядя на состояние Кисы. Пришлось накинуть на него одеяло, чтобы глаза не мозолил. Кудинов даже побеспокоился, жив ли парнишка остался: пощупал пульс на запястье и удовлетворенно хмыкнул, почувствовав под пальцами бешеный стук жилки.        — Держи, это тебе, — достав из пиджака пачку купюр, Рауль снял с неё канцелярскую резинку и швырнул в Ваню деньги с такой силой, что бумажки взмыли по воздуху вверх и медленно опали на полуголое, усыпанное синяками тело. — Кстати, друзьяшки твои тебе уже обзвонились… Беспокоятся наверное.        — Че сказал? — прохрипел Киса, оборачиваясь через плечо и глядя на Рауля красными, заплаканными глазами, полными ярости. Бедный, сломанный малыш. — Дай мне позвонить им.        — Так уж и быть, — парень нехотя, но все же встал с кровати, чтобы поднять с пола свою сумку. Достал телефон. Сердце Вани дрогнуло от осознания, что его искали и что о нем переживали. Сам бы он не позвонил ни за что: зачем тревожить этих идиотов? Смысла все равно нет и помощи от них тоже никакой, но приятно было чувствовать себя нужным и важным.        — Звони, — улыбнулся Рауль. — поболтай, я сегодня добрый. Такую кисуню оттрахал.        Киса приподнялся на локтях, поморщился от резкой боли, которая отдавала глубоко внутрь, и протянул дрожащую руку к своему мобильнику. На экране после набора цифр горело «Гендосина».        — А… Ало? — пришлось окашляться. От криков горло саднило, и голос сел практически полностью, из-за чего казалось, словно Кису оттрахали в глотку, а не в зад. — Ген…        — Господи, слава богу! Ты ответил, — Гена выдохнул в трубку, и Ваня поджал губы, чтобы не расплакаться на глазах у насильника в очередной раз. — Хенк, не лезь, дай поговорить. Какого хуя тебя нет уже несколько суток, дружочек? Мы обыскались. Ты бы хоть предупредил, что уезжаешь. Голову тебе оторвать готовы.        И хоть Гена ругался, Ваня отчетливо слышал в его голосе заботу и волнение. Пришлось сжать телефон покрепче, чтобы тот не выпал из дрожащей руки. Хотелось вывалить всё: что он проебался, потеряв стафф, что его довезли в багажнике до леса и там избили толпой, что теперь он работает в борделе и только что продал девственность мерзкому Кудинову, после чего чувствовал себя последней блядью, испорченной куклой со взбитыми внутренностями, но сильнее друзей волновать не хотелось, и Киса из себя выдавил:        — Я… Я в порядке, я у знакомых. Вы их не знаете. Я, м-м-м… — Ваня поднял глаза на Рауля, который пальцем указывал на запястье, намекая на то, что нужно бы поторопиться. — Марафоню. Прости, что не предупредил, сори. Пожалуйста, дай Хенку трубку. Прошу.        — Ты марафонишь? Мы тебя, суку, обыскались, а ты нарки гоняешь у знакомых? Киса, пошёл ты нахуй. Пошёл. Нахуй.        Киса повторил просьбу, но наткнулся лишь на тишину. Гена сбросил.        — М-да, грустная история, — вздохнул Рауль. — Не то чтобы мне было не плевать, но я не хочу, чтобы ты тут вскрылся, поэтому я договорюсь с Рафом, чтобы он отпустил тебя домой. Будешь приезжать сюда на заказы и уезжать обратно, как тебе идея? Только не смей сбегать. Эти ребята тебя и из-под земли достанут, ласточка.        Киса судорожно закивал, прижимая к груди одеяло. Он так сильно хотел домой. Так сильно хотел обнять маму, прогуляться с друзьями и вновь почувствовать себя полноценной ячейкой общества, а не расходным материалом для ублажения других. Он хотел сбежать и больше никогда не возвращаться в этот клоповник. Поэтому, несмотря на режущую боль в заднице и засохшую кровь, стекшую по бедру, он принялся собираться: напялил какие-то женские чистые шмотки, найденные у Стаси в шкафу, забрал из рук Рауля мобильник и вместе с ним прошёл в гостиную, пока рука Кудинова покоилась у него на плечах для баланса.        — Раф, я забираю этого ягнёнка с собой. Будет приезжать по вызову. Деньги за него в комнате, уж собери, не побрезгуй.        — Тебя понял, — Раф слегка напрягся, глядя на Кудинова снизу-вверх взглядом послушной собачки. Киса до этого никогда таким мужчину не видел. Казалось бы, был старше Рауля намного и в размерах его выигрывал, но носился с ним и впрямь как пёсик. Интересное построение иерархии. — Удачи в дороге.        Когда Киса с Раулем вышли из подъезда на улицу, они оказались, как Стася и говорила, за городом. Навороченный райончик с несколькими многоэтажками скрывался за железным высоким забором, а транспортные средства на территорию пропускали исключительно через КПП. Люди заходили по картам, которые прикладывались к устройству на железной двери. И как сюда вообще пробирались толпы клиентов?        — Присаживайся, принцесса. Тебе идут эти шортики, — Рауль подошёл к стоящему у подъезда мотоциклу, перекинул через него ногу и присел, подзывая и Кису. — Второго шлема нет.        — Надеюсь, мы разобьемся нахуй по дороге, и твой шлем вопьется тебе в глотку, — сурово ответил Ваня, садясь за спину Рауля с тихим шипением. — Поехали.        До дома Кисы парни ехали в полной тишине. Это была долгая дорога: Ваня, держась за Рауля, скулил на каждой кочке и утыкался лбом в кожаную куртку, не смотря по сторонам. Ему было плевать на то, где они в данный момент находились и какая была ситуация на дороге. Многие машины, завидев их, бибикали; судя по всему, водители оценивали или осуждали таким способом непристойный наряд Вани и его общее состояние. Ни короткая розовая футболка, ни обтягивающие шорты не скрывали гематом и кровоподтеков на бледном теле. Рауль ехал быстро, и ветер ерошил отросшие грязные волосы Кисы, забиваясь в уши и нос. Дышать было тяжело.        — Адрес-то хоть скажешь?        — Пизда твоей мамаши.        Колеса мотоцикла завизжали, вылизывая шинами асфальт. Киса едва ли не перелетел через Рауля, когда тот внезапно дал по тормозам. Кудинов слез с мотоцикла, и в следующую же секунду ткань розовой футболки затрещала под крепкой хваткой; Ваню буквально стащили с мотоцикла и швырнули на обочину лицом в пожухлую траву. Рауль сел обратно и бросил раздраженное:        — Сам доберешься, если не убьют по дороге.        А после уехал, и Ваня остался один посреди незнакомой трассы, которую обнимал со всех сторон непроглядный лес.        Ему пришёл пиздец.        Вечерело. Киса шёл, спотыкаясь от усталости, по дороге, ведущей к городу, и на глазах его выступали слезы обиды, боли и злости на самого себя. Нет бы сдержать язык за зубами, так он додумался огрызнуться с человеком, которого в борделе называли Боссом и которого побаивался сам Раф, чтобы что? Чтобы остаться одному в абсолютно незнакомой местности? На улице было не лето, а поздняя осень, и пока солнце опускалось все ниже и ниже, температура опускалась за ней следом. Было холодно, больно и голодно. Киса не ел нормально уже несколько дней.        Внезапно рядом с ним притормозила машина, и не обычная, а полицейская. Открылась дверца. Киса подошёл ближе, заглянул в салон и увидел самого Константина Анатольевича, который с лёгкой улыбкой смотрел на подростка в ответ.        — Ну что, Кислов, сколько берешь?        И Ваню прорвало. Он почувствовал себя мерзким, жалким созданием, обычной куклой в глазах других людей. Казалось, каждый теперь считал его обычной шлюхой, использованной блядью. Киса отошёл от машины, чтобы не показывать своих эмоций мужчине, и бодрым шагом направился дальше по дороге, утирая слезы с грязного после приземления в траву лица.        — Ваня, — Константин подорвался следом. Выбежал из машины, стягивая по пути куртку с тела. — Кислов, стой, сука! Что произошло? Откуда такие травмы? Ты чего, плачешь, что ли?        Теплая ткань легла Кисе на плечи; парня притормозили объятьем — это Хенкин, прижав к своей груди подростка, принялся тихо его лелеять, постукивая ладонями по рукам в утешающем жесте. Ваня разревелся ещё сильнее, обернулся к мужчине и обнял его, никого и ничего не стесняясь. Лишь сейчас он смог почувствовать себя в безопасности.        Уже сидя в машине, мужчина позволил себе открыть рот. Теперь он старался подбирать слова такие, чтобы подростка ещё сильнее не ранить.        — Ты расскажешь мне о том, что произошло?        Ваня отрицательно покачал головой и сунул руки в рукава ментовской куртки. Его трясло от холода и голода. Заметив это, Константин, отвлекшись от вождения, обернулся к задним сиденьям и поднял с них крафтовый пакет, из которого пахло выпечкой.        — Держи. Ну, а что мне с тобой делать-то тогда? Боре расскажешь?        Киса прекратил копошиться к пакете и замер, глядя на дорогу в раздумьях. После кивнул уже положительно. Попавшая в рот булка заставила застонать от наслаждения, и паренёк впервые за всю поездку улыбнулся, чем вызвал улыбку и у Константина.        — Тогда договорились. Привезу тебя к Борьке, маме твоей позвоню… Свалился ж ты мне, Кислов, на голову. А мне и не привыкать.

***

Ночь сгорает дотла, утро придет, погасив фонари. Не  объясняй ничего, не говори где была, ничего мне не говори. Я  не задам вопросов, будем считать что была у подруг. Иди же на перекресток моих неуклюжих рук.

       — Пап?.. — Хенк, открыв входную дверь, подзавис, глядя на отца, который должен был вернуться только к завтрашнему утру, и на парня за его спиной. — Кис? Что произошло?        Константин, махнув рукой, прошёл в квартиру мимо сына, расстегнул несколько пуговиц на рубашке и закатал рукава, не желая те намочить.        — Нашёл котёнка на пороге, решил домой привести. Ну не тупи, Борь, пропусти друга своего. Я ему сейчас ванную наберу. Женщины наши где?        — В магазине… — растерянно ответил Хенк, закрывая за Ваней дверь. Тот неловко топтался на пороге и молчал, не смея поднимать глаз. Последний их разговор, хоть и через посредника, окончился посыланием нахуй, что очень настораживало, да и на глаза Бори в таком виде было стыдно предстать. Киса грязь с щёк вытер, как смог, а вот ссадины и желтые синяки на глазах и не только скрыть было проблематично. — Кис, тебя избили?        — Не здесь, Хенкалина. И не сейчас, — огрызнулся подросток, стаскивая с себя куртку. — Лучше шмоток своих принеси. Пожалуйста. Константин Анатолич, вы только маме не говорите, а?        — Иван, сказать придётся, — разочарованно ответил Хенкин из ванной. Его речь приглушал шум воды. — Но потом, когда в себя придёшь. А от тебя жду показания и, желательно, заявление. Полотенце моё возьмешь, оно на крючке и зелёное, понял?        — Вас понял.        Сидя в набранной ванной, Ваня вслушивался в приглушенное перешептывание Хенкиных и ковырял ногтями собственную кожу на бедрах, ощущая фантомные засохшие мазки спермы, смазки и крови. Даже после того, как он под кипятком отодрал себя мочалкой с ног до головы, ощущение не прошло. Ваня больше не плакал, теперь он поломанной куклой сидел как та девушка из спальни Рафа и клевал носом, уставившись в одну точку стеклянными глазами. И наркотиков никаких ему для этого было не нужно.        На кухню к Хенкиным он зашёл в одежде Бори. С волос капала вода — у парня не нашлось сил вытереть себя полотенцем, и на футболке и штанах выделялись мокрые пятна. Ваня, не стесняясь, прошёл к холодильнику и достал из него кусок сыра; вцепившись зубами в еду, бросил обиженно:        — Продолжайте.        — До того, как тебя встретить, папа нашёл на обочине труп девушки, — пояснил Боря, за что словил недовольный взгляд старшего. — Прошло несколько часов, а все новостные паблики уже как смогли обсосали эту историю. Суки.        В желудке Кисы что-то ухнуло. Он сглотнул, прокашлялся, не зная, как к теме подступиться, и осторожно спросил:        — Опознали?        — Нет. Но фотка есть, смотри, — Боря протянул другу телефон, и Ваня закусил костяшку до боли, чтобы не начать кричать. На фотографии была запечатлена Стася, безвольно лежащая у дороги; на шее выделялся синяк-обод от петли. Под фотографией была подпись: «Молодая девушка покончила с собой: правда или прикрытие?» . Толпы комментаторов писали о том, как бедную девушку было жаль.

«Я хотела, чтобы весь мир полюбил меня. Стать популярной.»

       — Стала, Стась… Посмертно.        — Что?        — Я её знаю. Звали Станислава. Матери и отца нет, — пересилив себя, дрожащим голосом объяснил Ваня.        — Расскажешь, как силы будут, — заметив состояние подростка, Хенкин старший встал со стула и подошёл ближе, чтобы потереть в отцовском жесте трясущиеся плечи. — Я поехал обратно на работу, не скучайте без меня. Вечером будем мамке твоей звонить.        После того, как Константин ушёл, парни в неловком молчании отправились в комнату Хенка. Ваня бесстыдно завалился в постель, отбросив одеяло в сторону, а Боря присел рядом на краешек. Он не знал, как к Ване подступиться, но подступаться было нужно: его друг лежал в кровати избитый, опухший из-за слез, и привезли его, подобрав с трассы, в женской одежде. Боря открыл рот, но Киса опередил его:        — Я проебал стафф, меня избили и привезли в бордель, потом меня изнасиловал Рауль, а завтра я вернусь туда, чтобы отсосать какому-то мужику за бабки. Ещё вопросы?        — Н-нет, — ошарашенный Хенк в секунду потерял дар речи. Он поверить не мог, что слова Кисы — правда. Не мог этот парниша нарваться на такие неприятности. Ваня всегда был смышленым и выбирался из любого дерьма, даже не заикнувшись о помощи. Сколько же он пережил за эти несколько суток? — Господи…        Борю начало натурально мутить: в глазах забегали от злости и ужаса пестрые точки, голова закружилась, дыхание сбилось и теперь было надрывистым и поверхностным. Он прилёг с Кисой рядом, стараясь держать дистанцию, и на секунду прикрыл глаза для того, чтобы прийти в себя.        — Мне так страшно было. Я думал, что не выберусь. Там… Бля, клоповник. Меня ещё и отхуярили ногами перед этим, я не ходил, я ползал, — продолжил Ваня, делая ещё хуже. Замолчи.

Если хочешь люби меня, если нет — то так даже лучше. Ничего  мне не объясняй, я не буду слушать. Видеть  тебя без одежды, каждый твой вздох ловить. Для моей нежной и бесконечной любви эта планета мала. И  если честно, какая разница, где ты была, Если сейчас мы вместе.

      — Я не знал, что так больно бывает, когда трахают. Думал, это приятно всегда.       — Ты больше никогда этого не почувствуешь, — пообещал тихо Хенк, касаясь влажных волос кончиками пальцев. Ваня испуганно отдернулся, не признав, и Борю укусило бешеное чувство стыда. — Всех засадим, тварей.       — Я не сдам… Я… Я не сдам, меня найдут и убьют, слышишь? — панику в голосе Вани слышать было больно. — Я не сдам, я не крыса. Я доработаю и больше никогда туда не вернусь. Мне нужно просто отработать тысяч десять, правда. Хенк, не надо. Их же, тварей, менты покрывают, у них квартира в элитном райончике пятикомнатная где-то…       — Тише, не паникуй, — и хоть от прикосновений Бори Ваня дергался, парень все равно прижал его к себе, не в силах держаться в стороне и наблюдать, как Киса, глотая слова, задыхался. — Все хорошо, не будем никого штурмовать, я понял. Что-нибудь придумаем, деньги найдём. Большую сумму, чтобы не заставляли больше. Ладно?       Киса уставился в серые чистые глаза, глядящие с теплотой и нежностью, и всхлипнул, кивая головой. Тряпка. Разнылся, как баба, ничего сам сделать не можешь. Сам проебался, сам и справляйся, нехуй друзей в это дерьмо втягивать. Эгоист хуев.       Хенк улыбнулся, покоцанную щеку погладил большим пальцем и приблизился едва, не замечая в Кисе никакого сопротивления, когда тот все-таки опомнился и оттолкнул от себя с силой друга.       — Чёрт, Кис, прости… Я думал…       — Да правильно ты думал, ёбик, — рыкнул разозленно Ваня. — Не целуй меня, пока на болячки не проверюсь. Не дай бог, блять, я тебя хуйней какой-то заражу, слыш? Идиота кусок, вообще башкой своей не думаешь? Лёг, обнял и завалил ебало, у меня был дохуя тяжелый день. Я спать хочу.        Именно так Хенк и поступил: лёг, прижал к себе свернувшийся комок из синяков и злости и, убаюкав Ваню, уснул сам, перед этим написав отцу всю информацию, которую удалось узнать.        Когда Константин приехал поздно ночью домой, он застал сына и его дружка спящими в обнимку. Ну ничего. Новость о том, что облава на бордель прошла успешно, можно было обьявить и утром.