Pleasure

— Так, звонок прозвенит через пять минут, пойдём до кабинета проведу тебя, — женщина встаёт с мягкого кресла и мило улыбается, — заодно предупрежу преподавателя о тебе. — Преподы не знают о моём поступлении? — Римма тоже встаёт со стула. — Знает администрация и некоторые из учителей, — женщина аккуратно обхватывает её плечи, ведя её к двери, — поэтому тебе придётся сегодня много представляться. Если с этим возникнут вопросы, скажи, чтоб мне набрали, я решу. Инга Витальевна — директор школы, в которую Ри всё же удалось поступить. Пару звонков в нужные места решили все проблемы, поэтому с сегодняшнего дня Осовская числилась в списках учеников одиннадцатого класса восьмой школы. — Сейчас по расписанию будет русский, дальнейшие уроки можешь узнать либо у одноклассников, либо на доске на первом этаже. — А чё по книгам? — рыжая перебирала ногами, поднимаясь с первого этажа на третий. Прозвенел звонок. — Книги после уроков заберёшь из библиотеки, она на втором, — женщина свернула за угол, — если не сможешь сама найти, опять же, обращайся ко мне. Библиотекарь о тебе осведомлён. — Отлично, — Римма глубоко вздохнула. — Пришли. Давай соберись сейчас, не переживай. Класс хулиганистый, но ребята там дружелюбные. — Да я и не переживаю, Инга Витальна, — ухмыляется Римма, — открывайте, буду знакомиться. Директриса улыбается, открывает дверь и пропускает рыжую вперёд. Ри останавливается возле доски, сканируя помещение и людей взглядом, натыкаясь на знакомые лица. — Екатерина Михайловна, извините, что прерываю, но у меня для вас новости. К нам недавно поступила эта прекрасная девушка, прошу любить и жаловать, — радостно сообщает Инга, — помогите ей освоиться здесь. Всё, не смею дальше отвлекать, продолжайте сами. И пару раз мягко хлопнув Римму по плечу, удаляется из кабинета. — Очень рады, что Вы теперь в наших рядах. Можете представиться, рассказать о себе? — учительница улыбается, стараясь придать дружелюбную атмосферу. — Римма Осовская, — она поправляет лямку рюкзака, — можно просто Ри, семнадцать лет, переехала сюда относительно недавно. — Отлично, с ребятами тогда потом поближе познакомишься, — она встаёт возле рыжей, — можешь присесть пока на любое свободное место. Девушка обводит взглядом класс. Блондинка, что сидела на последней парте, показательно убирает с соседнего стула сумку, как бы приглашая Римму сесть рядом, и Ри это предложение принимает. Проходит мимо парт, осматривая учеников, и падает рядом. — Продолжаем урок! А ты пытайся подключиться к нам, хорошо? — Екатерина обращает на себя внимание девушки и снова улыбается. — Приветик, я Рита, — одноклассница протягивает руку для приветствия. — Римма. Ну, ты уже слышала, — пожимает руку в ответ. — Очень приятно. Если хочешь, могу тебе показать тут всё. Да и всё про всех рассказать! — восторженно заявила блондинка. — Было бы супер, — тут в девушку прилетает ручка, — сука, блять. Она поворачивает голову вправо, сталкиваясь взглядом с Кисловым. Тот ухмыляется, подмигивает, а после шлёт воздушный поцелуй. — Киса, ты ахуел? — шёпотом произносит Римма. — Я тоже скучал, — Киса улыбается. С Кисой они не виделись, наверное, неделю. В ту ночь на одном поцелуе ничего не закончилось, а только положило начало новым. Парень исследовал губами в тот вечер почти всё тело рыжей, распаляя её, затуманивая, вовлекая. Главное правило, которому следовал Ваня, осталось неизменным. «Не трахай девственниц, Киса, не трахай», — повторял кудрявый на автомате, только расслышав от какой-нибудь девушки: «Это у меня впервые». Но Римма была тем самым лакомым кусочком, что Кисе хотелось вкусить. Сорвать башню этой бунтарской девчонке, применить над ней власть, показать, кто тут доминирует, придавить, сбросить всю эту нахальность и напыщенность. Ведь Кислов обладал теми же качествами, а уступать он не любил. Разговор об этом они не заводили, не обсуждали произошедшее, не думали, что делать дальше. Ведь Осовская понимала, что дальше полное ничего. Сто раз пожалела, что уехала домой тогда с Кисой, позволила тому делать то, что ему заблагорассудилось, ластилась под его жёстким напором. Римма после этого покорно приняла факт о своей явной влюблённости в Кислова, но произносить вслух даже не решалась. Буквально за какие-то несчастные 4 недели этот хитрый кошак поселился в её голове, не вылезая, снося крышу, выводя из себя. Хэнк Как тебе школа?)

Ри

полный отстой

Хэнк Помнишь, что я обещал нажраться? Школота

Ри

хенкин иди в пизду

Ри

но в целом не откажусь. можем у меня затусить

Хэнк Я с твоими торчками бухать не хочу.

Ри

а я и не про это. ты я пацаны твои соня

Ри

и рита возможно

Хэнк Ты че с Ритулей уже спелась? Ахуеть

Ри

она хорошенькая

Хэнк Не знал, что ты у нас по девкам

Ри

я сомневаюсь что ты у нас по девкам

Хэнк Хахах И Хэнк правда смеётся. Ри смотрит на него, а когда Хэнк поворачивает к ней голову, то она показывает ему неприличный жест.

Ри

точняк! ты у нас мамкоёб. к училке на допы уже в очередь встал?

Хэнк Ты иногда ведёшься себя отвратительно

Ри

стараюсь держать планку

Хэнк Сразу после школы завалимся? Я остальных предупрежу.

Ри

да ок. только бухло с вас

Хэнк Без б Уроки идут нудно. Римма в который раз за день думает о том, что она поспешила с возвращением на путь истинный, покрытый толстой коркой знаний, учебников и полной нудятиной. Всё это прекрасное олицетворение грусти и скуки развеивала только Рита, что делилась с ней всеми сплетнями школы, парой рассказов о себе и своей небольшой тирадой о любви к Мелу, на что Римма лишь недовольно ахала и охала, говоря, что он зря проёбывает Ритулю на куклу. Кукла — это, несомненно, Анжела. Ри она не понравилась изначально. Наглая, выёбистая, но вот только не разъебёт она Осовскую, дай бог только поцарапает. Поэтому лучше Бабич не лезть, но ей, по видимости, очень охота, так как та уже успела сбить её с ног, а потом завуалированно обсудить с подружкой-сплетницей. — Сука тупая, — Ри чиркнула зажигалкой, чтоб прикурить, — я её реденькие волосики то оборву нахуй, никакой Меленин не спасёт эту бичиху. — Да она, наверное, ревнует, —хмыкнула Ритка. — К чему ревновать-то? Я что, в её песочнице насрать успела? — Ну у тебя и разговорчики. Манера речи как у Кисы, серьёзно, — смеётся блондинка и достаёт ягодную дудку, — ну, в бухте, когда мы тусили, ты была с Хэнком и Мелом, а это, скорее всего, не понравилось нашей барышне. — Я этой барышне её кокошник на жопу натяну, Ритусь, базарю, — Римма пинает маленький камушек под ногой. — А барышни разве кокошники носили? — А чё нет? Крестьянки вроде ещё замужние носили, ещё всякие богачи, как, сука, их там, — она щёлкает пальцами в воздухе. — Знать? — Во, точно, знать. Барышня же из знати? А потом уже упрощённый вариант носили в повседневности, — она усмехается, — не ебу, короче. Не в этом суть! Пошла она нахуй. — Полностью поддерживаю! Нахуй Бабич, — Рита кладёт руку рыжей на плечо, сжимая. — Сколько уроков ещё? Я уже невменько, — устало вздыхает Римма. — Ещё три, но, — Рита растягивает гласную, — у нас может быть и всего три. — Ритусик, я тебя уже обожаю. Погнали ток поедим. Я ужасно голодная, — Ри лениво потягивается, начиная идти к выходу. — Я знаю отличное место! На телефоне Риты раздаётся звук уведомления. Она тормозит, чтоб проверить его, а потом поднимает глаза на Осовскую. — Римм, тут кое-что случилось, — уже нерадостно говорит блондинка. — Чё там? — Осовская тормозит, кидая взгляд на одноклассницу. — Мел написал. Там, короче, пацаны у школы драку устроили с другой школой. Просит прийти. — Мы там зачем? — Ри хмурит брови. — Я не знаю, — она взволнованно бегает глазами, — Егор написал, что их десять, а наших парней всего трое, но ещё Гена подъедет. — Поняла, Рит, не трясись. Погнали, — Римма перехватывает Риту за локоть, и блондинка ведёт их в нужное место. И Меленин не наврал. Киса орал бешено, набивая морду одному из ребят, пока Хэнк пытался их разнять, но и сам получил по лицу. Меленин уже был почти сокрушен, когда Рита рванула к нему. — Стой, дура! — кричит рыжая. Пиздец. Единственное, что проносится в голове у Риммы. Она бежит за Ритой, отталкивая её от всего этого сброда, а вдогонку оттаскивает ещё парня от Кисы, пробивая резво тому в лицо. Разобраться в проблеме? Нет времени. Просить остановиться? Бессмысленно. Дать им отпиздить Кису, Хэнка и Мела? Не может себе позволить. Сначала она держится ровно, особо не напрягается, но, как только прилетает в висок, граница постепенно стирается. Голова от удара пульсирует, даже кружится, но Ри уже накидывается на обидчика сверху, выпуская всю дурь наружу. На трезвую она вообще редко дерётся, показывая своё такое амплуа лишь в опьянении. — Куда ты лезешь?! — появляется не в зоне слышимости. Или в зоне, но точно не для Риммы. Пелена перед глазами, пустота, только ощущение чужого тела под руками. Костяшки будто ломаются от ударов, но это не так, не так. Она надеется на это. Кровь скопилась во рту, отдавая отвратительным металлическим привкусом. Сплёвывает прям в лицо парню, нет времени на это. Слышит треск и молится, чтобы это была не долбаная застёжка на зипке. А нет, она и была. Урод настолько крепко впился в худак, что оторвал молнию к хуям. Ну ниче, всё пригодится. Она берёт кусок, отвалившийся от одежды, и наносит удар с хлыстом, слышит крик, но не понимает ничего. Эдакий невдуплёныш, но всё гораздо хуже. Вот поэтому и хуярится только по пьяни. Когда мозги заплывают настолько, что хочется их вышибить, то можно скинуть на пьяную голову, а не просто проблемы с агрессией. Кукушка, кукушка, сколько ещё осталось мне жить? Сверху наваливается тяжёлая туша, придавливая лицом в асфальт. Хочешь подраться? Как там поётся: «Насилие здесь не решает»? Да пиздец. Римма с силой переворачивает тяжеловеса с себя, бьёт ногой в лицо, кажется, выбивает зуб, ломает нос, бьёт в живот. Слегка приводит в себя испуганный крик Риты, но ненадолго. Безумие, безумие, блять, ебаное безумие! — Римма, пожалуйста! Парни! — надрывно кричит Соня. Откуда она здесь? Кто здесь вообще? Кто-то, кроме этой чертовой пустоты, пожалуйста. А потом рыжую отцепляют от уродца, сжимая крепко в объятиях. Осовская порывается обратно. Не приходит в себя, лишь надрывно дышит, уже глотая кровь во рту, прикусывает язык, сжимает и разжимает кулаки. — Римма, Ри, слышишь? Всё кончилось, всё нормально, слышишь меня? — шепчет Киса на ухо. Мозг плавится, она раскисает в тёплых больших руках, дышит свободно, млеет от дыхания, что скользит аж до самой шеи. Боль начинает возрастать, обозначая всю трагичность ситуации. Чёртова молния всё ещё крепко держится в подрагивающих пальцах, и Римма отбрасывает её от себя. Она в целом вся дрожит. От осознания хочется сначала заплакать, потом завыть, но она молчит. Мелькают образы в голове, тёмные, сука, нечеловеческие. Она, ебать, хлыстала человека замком от худи. И это только четверть содеянных дел за последние двадцать минут. Сука! Римма подрывается на ноги, осматривает ахуевшие лица одноклассников, ребят, нервно проводит по волосам и медленно идёт в сторону выхода. На бег срывается спустя шагов десять, не давая волю эмоциям, бежит, быстро перебирая ногами, лишь бы подальше, лишь бы от них ото всех уйти, скрыться, спрятаться, блять, пожалуйста! Нервно думает куда бы, да вот только некуда, останавливается у бухты, а следом слышит шаркающий звук ботинок и руки вновь обвивают, тянут ближе к тёплому, горячему. Она дёргается, словно ошпаривается, но толчком её возвращают назад. — Тише, блять, это я, я, — хрипло произносится, сбивчиво. — Пусти, Кис, — губа предательски дрожит. — Не дёргайся, блять! — басом будто бьёт Кислов. Ваня разворачивает её к себе лицом, оценивая, анализируя. — Я словно вмазана, — шмыгает носом Осовская, дышит глубоко. — Ты нахуя убежала? — уже не так грубо спрашивает парень, оглаживая волосы. — Захотелось. Не говорить же, что испугалась собственной свинтившийся крыши. Ту, ту, поезд приехал, Кисуня. Фляга свистит, мальчик мой, понимаешь? — Да пизди, блять, — Ваня бережно обхватывает ладонь, оглаживает тонкие пальцы, ведёт за собой. Наверное, смотрятся они очень комично. Или конанично, если для какого-нибудь боевика. Прохожие в ужасе оглядываются, но Киса уже пару раз рявкнул на них, так что, наверное, ему похуй. Так почему Римме должно быть не похуй? Ри вспоминает, что читала о том, что после фразы «Да хуй с ним» всё становится как-то легче. Не наебали, получается. Когда они приходят до неизвестного Римме обшарпанного дома, её порывает спросить, куда они всё-таки, ебать, пришли. — Кис, а мы где? Ну или куда? — она носится глазами по окружающим видам, но это пользу не приносит. — Домой, — сухо отвечает парень. Дом — это понятие растяжимое, но тут, по всей видимости, имеется в виду квартира Кислова. Она у него оказывается небольшой, но до жути уютной, отчего разум туманится, а дышать становится легче. — В комнату проходи, — Киса указывает на дверь, — я ща подойду. — Окей, босс, — даже язвить получается, так держать. Ваня заходит со скромным набором спасателя. За плечи ведёт девушку к дивану, потому что та так и осталась мяться у двери, и усаживает на мягкий диван с ортопедическим, сука, матрасом. Не хухры-мухры тут! Киса обтирает лицо от крови смоченной тряпкой, и Римма просит вторую, чтобы точно так же обслужить Кислова. Хочется спросить, как он себя чувствует, потому что то, насколько сильно ему нанесли увечий ранее, оценить не могла. Мокрое полотенце оказывается в девичьих руках, и рыжая тянется к этой кошачьей морде, аккуратно смывая всю эту грязь. — Хочешь обсудить это? — Ваня нарушает молчание первым. Игнорировать проблемы же плохо? Их нужно решать, не затягивать. А это сейчас явно проблема, по крайней мере, для Осовской. — Нечего обсуждать. Просто сорвало, Кис. Сильно сорвало, — она замолкает, думая, продолжать или нет, — понимаешь, бывает у меня такое, я всё неосознанно делаю, импульсивно. Вот и пошла пизда по кочкам. Ватка с перекисью щиплет, но не особо больно, терпимо. Римма думает, что лучше бы этого дня и не было в её жизни. — У меня тоже такое бывает, — хмыкает Кислов, — пелена перед глазами. Ярость затмевает, и я ничего не ощущаю. Кроме желания убить, конечно же. На этих словах Ри начинает шипеть, когда Ваня начинает обрабатывать разбитые костяшки. — Тебе не страшно? — Осовская говорит тихо-тихо, так, будто кто-то услышит. — Страшно, Римм. По трезвяку вообще пиздец как, — Киса аккуратно касается куртки, намереваясь её снять. Уже родной парню «Underworld» запачкан в грязи, крови и пыли. У самого наверняка не лучше. Кислов думает, что надо бы постирать. — И как ты справляешься? — Ри намекает на вечные бунтарские выходки. — Друзья, Руфус, вытаскивают обычно, — куртка отлетает на пол, а потом он тянется к остаткам худака, но замирает, — можно? Осовская медлит, но вспоминая, что тот видел уже её вдоль и поперёк без одежды, аккуратно снимает мешавшую вещь. Кислов смотрит. Очерчивает глазами каждый миллиметр кожи, на котором уже рассыпались фиолетовые гематомы, касается осторожно. В руках появляется мазь от синяков. Впервые даже не хочется отпустить пошловатую шутку. — Ты поэтому сейчас со мной, да? — рыжая шипит от боли. — Что значит «поэтому»? — Ну, мы же друзья, вот щас ты меня и вытаскиваешь. — Друзья, конечно, — ухмыляется Киса, — не думал правда, что друзья трахаются. Её дёргает. Об этом они не говорили, какие-то рамки между собой тоже не выставляли. И чё теперь? — А кто мы тогда? — Да друзья, друзья, — тюбик наконец возвращается на своё законное место, — дружба у нас просто, знаешь, с привилегиями. Улыбка касается губ кудрявого, а Римме хочется сказать, что не хочет она, блять, никаких привилегий. Первый раз для неё никогда не был особенным, не считался чем-то важным, но когда Киса обозначает её подружкой для траха, то ей хочется заплакать.