"Интернасьональ"

***

      – Видите, вот здесь, – объяснял Андрей. – Артерии уже не перехватишь. И тут вон уже все проросло… Цветёт пышным цветом. Безнадежно.       Он осторожно срезал тонкую полоску ткани.       – Буассон у себя?       – Да, – отозвалась сестра. – Он ждёт.       – Хорошо. Пошлите это ему. Можем подождать результата. Это займет минут десять, не больше.       – Скажите ему, пусть сообщит по телефону, – распорядился Илья – Сразу же. Мы пока приостановим операцию.       Андрей выпрямился.       – Пульс?       – Девяносто пять.       – Давление?       – Сто пятнадцать.       – Хорошо. Полагаю, Илья, нам ни к чему ломать голову насчёт согласия пациентки. Тут уже ничего поделать нельзя.       Илья кивнул.       Андрей стоял над вскрытым телом. Яркий свет усиливал контраст белоснежных простыней и сияющего жерла кровавой раны. Кэте Хэгстрем – двадцати четырех лет от роду, своенравная, хорошенькая, загорелая, тренированная, полная воли к жизни – приговорена к смерти в незримых руках, что неумолимо перемалывают клетки её организма.       Он снова склонился над телом.       – От Буассона есть что-нибудь?       – Пока нет. Ждём с минуты на минуту.       – Ничего, время пока терпит.       Андрей отошёл от стола.       – Пульс? Пульс какой? – требовательно повторил он.       – Пульс сто. Давление сто двенадцать. Падает.       – Пора бы уже, – буркнул Андрей. – Пора бы Буассону управиться.       Снизу едва слышно донёсся телефонный звонок. Илья уставился на дверь. Шатен на дверь не смотрел. Он ждал. Он её и так услышит. Вошла сестра.       – Да, – сообщил Илья. – Рак.       Андрей кивнул и снова принялся за работу. Снял щипцы, зажимы. Извлек салфетки. Дарья, стоя рядом, пересчитывала инструменты.       Начал зашивать. Он работал уверенно, точно, предельно сосредоточенно, но уже как автомат. Без единой мысли. Вот и смыкается могила. Пласты тканей ложатся слоями, один за другим, вплоть до последнего, внешнего. Он выпрямился.       – Готово.       – У тебя сигарета, – напомнил Илья, мывший руки над соседней раковиной. – Губы обожжёшь.       – Ага. Спасибо. Только вот кто ей об этом скажет?       – Ты, – отозвался тот без тени сомнения в голосе.       – Придется ей объяснить. Она-то думала, мы сделаем всё изнутри. Ей ведь не расскажешь, что мы обнаружили.       – Ты что-нибудь придумаешь, – ободрил его Илья.       – Ты считаешь?       – Конечно. Время у тебя есть, до вечера.       – А ты?       – Мне она не поверит. Она же знает, что оперировал ты, от тебя и захочет всё услышать. А если явлюсь я, она сразу насторожится.

***

      Прожектор угас. Оркестр заиграл танго. Освещённые столики выплыли из темноты, а над ними, смутно, и лица посетителей. Жоан Маду уже шла между столиками. По пути несколько раз остановилась, пропуская пары, выходившие танцевать. Андрей смотрел на неё. Она тоже его видела. На лице ни тени удивления. Она шла прямо к его столику. Он встал, отодвинул стул, пропуская её в свою компанию. На помощь ему поспешил официант.       – Спасибо, я справлюсь, – сказал кареглазый, присаживаясь на место. – Только рюмку ещё одну нам принесите.       «Мы и здесь уже однажды были, – вспомнил мужчина. – С тех пор целая вечность прошла. Тогда ты сидела здесь в своем плащишке, комочек горя, готовый, казалось, вот-вот угаснуть в полумраке. А теперь…»       – Сигарета у вас не найдется?       – Только алжирские. Крепкие, чёрный табак. – Андрей уже хотел кликнуть официанта.       – Не такие уж они крепкие, – сказала она. – Вы меня уже угощали. На Альмском мосту.       – И то правда.       «Может, правда, а может, и не совсем, – подумал он. – Ты была тогда бледным затравленным зверьком, ты была вообще никем. Потом между нами и ещё кое-что было, а теперь вдруг всё это быльём поросло, даже и не поймешь – было, не было».       – Я уже заходил сюда, – сказал он. – Позавчера.       – Я знаю. Я вас видела.       О Кэте Хэгстрем она не спросила. Сидит себе напротив в уголке, спокойная, расслабленная. Всякое действие, пусть даже самое пустяковое, казалось, захватывает её безраздельно. И отчаяние её тогда тоже было безраздельным, припомнил Андрей, точно так же, как её нынешняя невозмутимость. Откуда вдруг взялась и эта теплота, и уверенность в себе, и само собой разумеющаяся непринужденность? Уж не в том ли причина, что жизнь её сейчас ничто не тревожит извне? Как бы там ни было, он ощущал лишь одно – лучистое тепло.       Графин опустел.       – Продолжим то же самое? – спросил он.       – А чем вы меня тогда угощали?       – Когда? Здесь? По-моему, мы тогда много всего вперемешку пили.       – Нет. Не здесь. В первый вечер.       Андрей попытался припомнить.       – Не знаю. Запамятовал. Может, коньяк?       – Нет. По цвету похоже на коньяк, но что-то другое. Я всюду спрашивала, хотела найти, но попадалось всё время не то.       – И где же мы пили?       – В небольшом бистро неподалеку от Арки. Там ещё лесенка была в подвал. Народу немного было, шофёры, две-три девицы.       – Припоминаю. Скорей всего это был кальвадос. Яблочная водка, в Нормандии делают. Такая не попадалась?       – По-моему, нет.       Андрей махнул официанту.       – У вас кальвадос есть?       – Нет, сударь. К сожалению. Никто не заказывает.       – Слишком простой напиток для такого заведения. Да, скорей всего это был кальвадос. Жаль, не можем удостовериться. Проще всего было бы в тот же заведение наведаться. Но сейчас нельзя.       – Почему нельзя?       – Разве вы не обязаны тут оставаться?       – Нет. Я уже освободилась.       – Прекрасно. Тогда пойдёмте?       – Пойдёмте.       Кабак Андрей отыскал без труда. На сей раз там было довольно безлюдно. Официант только мельком глянул на них, после чего, шаркая шлепанцами, выскользнул из-за стойки и протёр для них столик.       – Прогресс, – отметил шатен. – В тот раз такого не было.       – Не этот столик, – сказала Жоан. – Вон тот.       Андрей улыбнулся.       – Вы так суеверны.       – Иногда.       Официант стоял рядом.       – Точно, – согласился он. – В прошлый раз вы там сидели.       – Неужто помните?       – Конечно.       – Вы бы в генералы могли выйти, – сказал кудрявый. – С такой-то памятью.       – Я никогда ничего не забываю.       – Тогда я только одному удивляюсь: как вы ещё живы? Может, вы ещё помните, что мы пили?       – Кальвадос, – не задумываясь, ответил официант.       – Отлично. Тогда и сегодня будем пить то же самое. – Андрей обернулся к девушке. – Как просто разрешаются иные вопросы. Посмотрим, так же ли он хорош на вкус.       Официант уже нес рюмки.       – Двойные. Вы тогда заказали два двойных.       – Вы начинаете меня пугать, милейший. Может, вы ещё помните, во что мы были одеты?       – Пальто и плащ. На даме был берет.       – Да вы здесь просто пропадаете ни за грош. Вам бы в варьете работать.       – А я и работал, – невозмутимо отозвался тот. – В цирке. Я же вам говорил. Забыли?       – Забыл. К стыду своему.       – Господин вообще забывчив, – заметила Жоан, обращаясь к официанту. – Забывать он мастак. Почти такой же, как вы всё помнить.       Андрей поднял глаза. Она смотрела прямо на него. Он усмехнулся.       – Может, не такой уж и мастак, – бросил он. – А теперь отведаем-ка лучше кальвадоса. Будем!       – Будем!       Официант всё ещё стоял возле их столика.       – Что позабудешь, того потом в жизни недостает, месье, – заметил он. Похоже, тема была для него ещё далеко не исчерпана.       – Верно. А что запомнишь, превращает твою жизнь в ад.       – Только не мою. Прошлое – оно же прошло. Как оно может кого-то мучить?       – Как раз потому, что его не воротишь, дружище. Но вы, я погляжу, не только искусник, вы ещё и счастливец. Это тот же кальвадос? – спросил он у Жоан Маду.       – Нет, лучше.       Он посмотрел на неё. И его снова обдало легкой волной тепла. Он понял, что она имеет в виду, и его даже слегка обескуражило, что она способна так прозрачно на это намекнуть. Похоже, её нисколько не заботило, как он её слова воспримет. И здесь, в этом убогом кабачке, она уже расположилась, как дома. Всё, чему он успел изумиться в полумраке ночного клуба, продолжало изумлять его и здесь. Это смелое, ясное лицо ни о чём не вопрошало, в нем было только спокойствие явности и ещё чуть-чуть ожидания, – в сущности, совершенно пустое лицо, подумалось ему, лицо, способное, как небо, перемениться от малейшего дуновения. Лицо, готовое вобрать в себя любые твои грёзы. Оно – как красивый пустующий дом, замерзший в ожидании ковров и картин. Вместилище возможностей: хочешь, станет дворцом, хочешь – борделем. В зависимости от того, кто вздумает его заполнить. Насколько недалекими кажутся рядом с ним все эти застывшие, закосневшие лица-маски.       Он спохватился: её рюмка была пуста.       – Вот это я понимаю, – похвалил он. – Как-никак двойной кальвадос. Хотите ещё один?       – Да. Если вы не торопитесь.       «Куда бы это я мог торопиться?» – пронеслось у него в голове. Потом он сообразил: ведь в прошлый раз она видела его с Кэте Хэгстрем. Он поднял глаза.       Лицо её оставалось непроницаемым.       – Я не тороплюсь, – сказал он. – Завтра в девять мне оперировать, но это и всё.       – И вы можете оперировать, когда так поздно ложитесь?       – Да. Это никак не влияет. Дело привычное. Да я и не каждый день оперирую.       Подошел официант, снова наполнил их рюмки. Кроме бутылки, он принес ещё пачку сигарет и положил на стол. «Лоран», зеленые.       – Вы ведь эти в прошлый раз просили, точно? – торжествующе спросил он.       – Понятия не имею. Вы наверняка лучше помните. Верю вам на слово.       – Те самые, – подтвердила Жоан Маду. – «Лоран», зеленые.       – Видите, у дамы память лучше вашей, месье.       – Это ещё вопрос. Но сигареты нам в любом случае пригодятся.       Андрей вскрыл пачку и протянул ей.       – Вы всё ещё в той же гостинице? – спросил он.       – Да. Только комнату попросила побольше.       В зал ввалилась компания шоферов. Они устроились за соседним столиком, громогласно что-то обсуждая.       – Пошли? – спросил Андрей.       Она кивнула.       Он подозвал официанта, расплатился.       – Вам точно не нужно обратно в «Бристоль»?       – Нет.       – Тогда везём вас сейчас в гостиницу, – то ли предложил, то ли решил шатен, когда они вышли на улицу под мелкую осеннюю морось.       Она медленно обернулась.       – Разве мы не к тебе?       Её лицо смотрело на него снизу, совсем близко. Фонарь над входной дверью высветил его полностью. Крохотные жемчужинки тумана сверкали в волосах.       – Да, – сказал он.       Подкатило и остановилось такси. Шофёр подождал. Потом прищёлкнул языком, ударил по газам и рванул с места.       – Я тебя ждала. Ты не знал? – спросила девица.       – Нет.       Свет фонаря отражался в её глазах, как в бездонном омуте. Казалось, в них можно тонуть и тонуть без конца.       – Я только сегодня тебя увидел, – признался он. – Прежде то была не ты.       – Не я.       – Прежде всё было не то.       – Да. Я уже забыла.       Как накат и откат волны, он ощущал приливы и отливы её дыхания. Всё существо её незримо и трепетно льнуло к нему, мягко, почти неосязаемо, но доверчиво и без боязни – чужая душа в чуждом холоде ночи. Он вдруг услышал биение собственной крови. Оно нарастало, пульсировало всё сильнее – это не только кровь в нем заговорила, это пробуждалась сама жизнь, тысячекратно им проклятая и благословенная, столько раз почитай что потерянная и чудом обретённая вновь, – ещё час назад то была пустыня, сушь без края и конца, одно только безутешное вчера – и вот она уже нахлынула потоком, суля мгновения, в которые он уже и верить перестал: он снова был первым человеком на краю вод морских, из чьей пены мерцанием ослепительной красоты восставало нечто невероятное, тая в себе вопрос и ответ, отзываясь в висках необоримым гулом прибоя…       – Держи меня, – выдохнула Жоан.       Не спуская глаз с запрокинутого лица, он обнял её. Плечи устремились в его объятие, как корабль в гавань.       – А тебя надо держать? – спросил он.       – Да.       Её ладони легли ему на грудь.       – Что ж, значит, буду держать.       Ещё одно такси, взвизгнув тормозами, остановилось возле них. Шофёр смотрел на них терпеливо и безучастно.       – Такси? – прокаркал водитель.       – Видишь, – сказал Андрей. – Вот он вообще ничего о нас не знает. Ему и невдомек, что нас коснулось чудо. Он смотрит на нас, но не видит, насколько мы преобразились. В этом весь бред нашей безумной жизни: ты можешь обернуться архангелом, дурачком, преступником – и ни одна собака не заметит. Зато, не дай бог, у тебя пуговица отлетит – и тебе каждый встречный на это укажет.       – Никакой это не бред. Это даже хорошо. Просто нас предоставляют самим себе.       Андрей глянул на неё. «Нас» – пронеслось у него в голове. Слово-то какое! Самое загадочное слово на свете.       – Такси? – еще громче гаркнул шофёр, теряя терпение, и закурил сигарету.       – Пошли, – сказал мужчина. – Этот всё равно не отстанет. Профессионал.       – Зачем нам ехать? Пешком пойдём.       – Но дождь начинается.       – Какой это дождь? Туман. Не хочу в такси. Хочу с тобой пешком.       – Хорошо. Тогда дай я хоть растолкую ему, что с нами случилось.       Андрей подошёл к машине и перебросился с водителем парой слов. Тот расцвел в ослепительной улыбке, с неподражаемым шармом, на какой в подобных случаях способны одни французы, помахал рукой Жоан и укатил.       – Как же ты ему растолковал? – спросила девушка, когда он вернулся.       – Деньгами. Самый доходчивый способ. К тому же он ночью работает, значит, циник. До него сразу дошло. Был вежлив, доброжелателен, хотя и с оттенком презрения.       Она с улыбкой прильнула к его плечу. Он чувствовал, как что-то раскрывается, ширится в душе, откликаясь во всём его существе теплом и нежностью, наполняя приятной истомой, словно тысячи ласковых рук влекут тебя вниз, и вдруг ему показалось невыносимым и немыслимым, что они всё ещё стоят рядом, на ногах, в смешном прямостоячем положении, с трудом удерживая равновесие на подошвах, этих узких и шатких точках опоры, вместо того чтобы, потеряв голову, повинуясь силе тяжести, уступить голосу стенающей плоти, подчиниться зову сквозь тысячелетия, из тех времён, когда ничего этого ещё не было – ни умствований разума, ни вопросов, ни мучительных сомнений, – а только тёмное, счастливое забытье бурлящей крови…       – Пошли, – сказал он.       Сквозь нежную паутину дождя они зашагали по пустынной антрацитовой мостовой, и вдруг в конце улицы перед ними опять всей своей безграничной ширью распласталась площадь, а над ней тяжелым густо-серым колоссом в серебристой дымке вздымалась и парила Триумфальная арка.