"Интернасьональ"

***

      Он не торопясь вернулся в бистро. Сел за тот же столик. Там все ещё стояла его недопитая рюмка кальвадоса. Было странно, что она все ещё тут стоит.       «Я обознался, – думал Андрей. – Мокрое стекло, сплошь потеки, как тут что-то разглядишь?» Он безотрывно смотрел в окно. Словно охотник, поджидающий зверя, он пристально вглядывался в каждого прохожего.       Кудрявый выпил. Достал из кармана пачку сигарет, выудил одну, закурил. Руки всё ещё ходили ходуном. Он бросил спичку на пол и заказал ещё кальвадоса.       Чтобы Хаос – и вдруг в Париже, нет, невозможно. Исключено! Он даже головой тряхнул, лишь бы отогнать воспоминание.

***

      – Так ты не веришь, что это был он? – спросил Вадим.       – Нет. Хотя с виду похож. Сходство просто поразительное. Либо это память уже пошаливает.       Они сидели за столом и молчали.       – Из-за этого потом с ума сходишь, верно? – спросил собеседник затем.       – Да вроде нет. Почему?       – Да потому, что точно не знаешь.       – Я знаю.       Вадим не ответил.       – Тени прошлого, – пояснил кареглазый. – Я-то думал, что уже от них избавился.       – От них не избавишься. Ну что, не сыграть ли нам партию?       – С удовольствием. Только доски свободной что-то не видно.

***

      Когда Андрей вошел, Люсьена Мартинэ сидела у окна.       – И каково же это, в первый раз подняться с койки? – спросил он.       Девушка глянула на него, потом на пасмурную муть за окном, потом снова на него.       – Погодка нынче не больно хороша, – заметил шатен.       – Отчего же? – откликнулась она. – Для меня так даже очень.       – Почему?       – Потому, что выходить не надо.       Она сидела, съёжившись в кресле, на плечах дешёвенький халат – щуплое, невзрачное создание, но для Андрея в эту секунду она была прекраснее, чем сама Елена Троянская. Комочек жизни, который он спас своими руками. Не то чтобы он считал себя вправе гордиться, ведь совсем недавно такой же комочек жизни он потерял. И следующий, возможно, потеряет, а в конечном счете, строго говоря, потеряет всех, да и себя тоже.       Андрей уселся на подоконник напротив неё. Вот ведь странность, подумал он. Ты-то ждешь, что человек, избежавший гибели, будет счастлив до беспамятства. Но так почти никогда не бывает. И эта вот тоже. С ней, можно сказать, чудо свершилось, а еë только одно волнует – что ей под дождь не идти.       Почему вы у нас, именно в нашей клинике оказались, Люсьена? – спросил он.       Она насторожилась.       – Так мне адресок подсказали.       – Кто?       – Знакомая одна.       – Что за знакомая?       Люсьена помедлила.       – Ну, она тоже тут побывала. Я сама еë сюда привезла, до самой двери. Потому и знала.       – Когда это было?       – За неделю до меня.       – Это та, что умерла во время операции?       – Да.       – И вы все равно сюда пришли?       – Ну да, – равнодушно бросила Люсьена. – Почему нет?       Андрей много чего хотел сказать, но сдержался. Он смотрел в это блеклое, холодное личико, когда-то по-детски мягкое, но быстро ожесточившееся в передрягах жизни.       – Сколько мне тут быть, доктор?       – Недели две.       – Две недели ещё?       – Это немного. А в чем дело?       – Так это ж сколько денег…       – Ну, может, удастся выписать вас на пару дней пораньше.       – Вы думаете, мне это по карману? Да откуда у меня такие деньги?       – Кто вам это сказал?       – Сестра.       – Которая?       – Дарья, конечно… Она говорит, за операцию и перевязки еще отдельно надо платить. Это очень дорого?       – За операцию вы уже заплатили.       – А она говорит, это далеко не всё.       – Сестра не очень в курсе, Люсьена. Лучше вы потом Илью спросите.       – Да я бы поскорее хотела узнать.       – Зачем?       – Хочу подсчитать, сколько мне за это отрабатывать. – Люсьена глянула на свои руки и стала загибать тонкие, исколотые иголками пальцы. – Мне ведь ещë за месяц за комнату платить, – объясняла она. – Когда я сюда попала, было как раз тринадцатое. Пятнадцатого надо было хозяйку предупредить, что я съезжаю. А теперь вот за целый месяц ей плати. Ни за что ни про что.       – У вас совсем никого нет, кто бы вам помог?       Люсьена подняла глаза.       – Вы же сами знаете, доктор! Он только злился. Мол, знал бы, что я такая дурочка, в жизни бы со мной не связался.       Андрей кивнул. Обычная история.       – Люсьена, – сказал он, – мы могли бы попытаться что-то взыскать с той женщины, которая так вас искромсала. Это все по еë вине. Вы только должны еë назвать.       Девушка мгновенно ощетинилась. В замкнутом лице читалось лишь одно – отпор.       – В полицию? Ну нет, ещë сама влипну.       – Да без полиции. Достаточно просто припугнуть.       Она только усмехнулась.       – Это её-то? Ничего вы с неë не получите. Железяка, а не человек. Три сотни с меня содрала. И за это меня же… – Она оправила на себе халат. – Просто некоторым людям не везëт в жизни, – добавила она без тени обиды в голосе, словно говорит не о себе, а о ком-то ещё.       – Только не вам, – возразил шатен. – Вам-то как раз повезло, да ещё как.

***

      – Вы когда-нибудь были счастливы, Андрей?       – Бывал, и не раз.       – Я не об этом. Я имею в виду – по-настоящему счастливы. Бездыханно, до беспамятства, всем существом своим.       Кареглазый смотрел в это взволнованное, изящное лицо, которому ведомо лишь одно, самое хрупкое проявление счастья, счастье любви, и неведомо никакое другое.       Это была его первая операция в Париже. И она, он считал, принесла ему удачу. С тех пор он не сидел без работы, и неприятностей с полицией тоже не было. Так что Кэте стала для него чем-то вроде талисмана.       – Не раз, Кэте, – повторил он, думая о чём-то совсем ином и втайне понимая: это тоже было не то.       – Вы не хотите меня понять. Или не хотите говорить об этом. Кто это там поëт?       – Не знаю. Я давно тут не был.       – Певицу отсюда не видно. Похоже, она сидит за одним из столиков.       – Должно быть, кто-то из гостей. Здесь это не редкость.       – Странный голос какой, – заметила Кэте. – Грустный и вместе с тем неистовый.       – Это песня такая.       – Вы о себе рассказывать не любите, верно?       – Я о себе даже думать не люблю.       Она немного помолчала. Потом заговорила снова.       – Иногда мне кажется: прежней жизни уже не вернëшь. Беззаботность, чаяния – всё это кануло безвозвратно.       Андрей улыбнулся.       – Ничто не кануло, Кэте. Жизнь слишком грандиозная штука, чтобы кончиться до нашего последнего вздоха.       Она, похоже, его не слушала.       – Часто это просто страх, – продолжала она. – Внезапный, необъяснимый страх. Ну, такое чувство, будто мы с вами сейчас выйдем отсюда, а там, на улице, весь мир уже рухнул. У вас такое бывает?       – Да, Кэте. У каждого такое бывает.       Луч прожектора переполз от скрипача к столику возле оркестра. Теперь Андрей увидел, кто поёт. Это была Жоан Маду. Она сидела за столиком одна, опершись на него локтем, и смотрела прямо перед собой, словно думая о чём-то своём и никого вокруг не замечая. В круге света лицо её казалось очень бледным. От того, что он помнил, от прежней стёртости и расплывчатости в этом лице не осталось и следа. Сейчас оно вдруг предстало в ореоле пронзительной, какой-то гибельной красоты, и он вспомнил, что однажды уже видел его таким – той ночью у нее в комнате, однако тогда решил, что это просто плутни опьянения. И вот оно снова перед ним, теперь уже во всей своей немыслимой явности.       – Что с вами, Андрей? – услышал он голос Кэте.       Он обернулся.       – Ничего. Просто песня знакомая. Душещипательная чушь.       – Вспомнили что-то?       – Да нет. Не о чëм вспоминать.       Это прозвучало резче, чем ему хотелось. Хэгстрем глянула на него пристально.       – Иногда, Андрей, мне и вправду хотелось бы знать, что с вами творится.       Он пренебрежительно отмахнулся.       – Примерно то же, что и со всеми остальными. Самое невероятное приключение в наши дни – это спокойная, тихая, мирная жизнь.       Оркестр заиграл блюз. Получалось, впрочем, неважно. Тем не менее несколько пар уже танцевали. Рыжеволосая встала и направилась к выходу. Она шла так, будто в зале вообще никого нет. Она прошла довольно близко от их столика. Ему показалось, что она его заметила, но взгляд ее тотчас же равнодушно скользнул дальше, и она вышла.       – Вы её знаете? – спросила Кэте Хэгстрем, следившая за его лицом.       – Нет.