Коридор зеркальных отражений

Знает ли птица берег, что ждет ее вдалеке? Ждут ли в деревне лодку, идущую налегке? Можно ли знать заранее, будет ли счастье мне, Если сейчас на сердце день ото дня темней? Лю Минъянь, неоконченные стихи

Воздух в покоях потяжелел от благовоний. На стенах, на ширмах, на занавесях и кашпо в тон живым цветам покачивались стилизованные узоры — излюбленный орнамент в дворце Хуаньхуа. Даже две посетительницы этих покоев походили на цветы, сидя по две стороны одного миниатюрного столика с нефритовой миской посередине. Вода в ней пахла чем-то едким и в ней уже расползались подтеки краски. — Он нашел себе очередную шлюху! — прошипела Ша Хуалин, гневно щуря удлиненные тенями глаза. — Сидит у нее целыми днями и даже глядеть на нас не желает! Я отравлю еду, которую ей носят слуги. Или нет! Я подсуну под дверь пучок горящей демонической травы, пусть задохнется в муках, стерва… Или может быть подложу Бинхэ в рукав мантии смазку, но прежде добавлю туда жгучего перца… — Вряд ли он оставит тебя в живых, если решит сначала использовать это зелье на себе, — хихикнула Мэйинь, проводя кончиком заячьей кисточки по коготку Ша Хуалин — светлый ноготь полностью покрывал слой блестящего алого лака. — А вообще, милая моя, я тебе поражаюсь. Толку соперничать с целой сотней девиц? Уж проще сменить мужа! Я так всегда делаю. — Тоже мне, «соперничать», — презрительно сморщила носик Ша Хуалин. — Ни одна из его женушек мне в подметки не годится. Разве что одна ханжа… которая вешает Бинхэ на уши тысячи цзиней лапши! На этих словах Ша Хуалин едва не вскочила, но Мэйинь благоразумно удержала ее за запястья. — Тихо! Все смажешь, если будешь скакать дикой кошкой. Ты о несравненной красавице Лю Минъянь? Ну что ж, глупо спорить, что она красивее тебя. Но… — Да он с ней даже не спит! — окончательно рассвирепела Ша Хуалин. — Он приходит к ней только днем и только чтобы поболтать о всякой чуши! Я подслушивала! Знаешь, что они намедни обсуждали? — Мм? — приподняла бровь Мэйинь. — «Как заставить человека думать так же, как я»! — предразнила Ша Хуалин. — И еще какую-то чепуху о других мирах, порталах, иных жизнях… Сдохнуть можно от скуки! И все, представляешь? Поболтал, встал и вышел. Да если бы он ко мне вот так зашел, я бы его только через три дня из покоев выпустила! Госпожа Мэйинь украдкой вздохнула — выслушивать крики и возмущения Ша Хуалин было делом не из простых. Зато через нее можно было вызнать все свежие и самые сочные сплетни трех миров. Хорошенькие ушки Ша Хуалин, похожие на белые морские раковины, приникали ко всем дверям, а уста, в иное время истекающие ядом, становились истинно медовыми, когда она расспрашивала о чем-то Ло Бинхэ. Так что за одну такую встречу в покоях Хуаньхуа Мэйинь набиралась самых лакомых сплетен, вдоволь перемывала косточки женщин и украдкой посмеивалась над ревнивой и вспыльчивой подругой, которая понятия не имела, что и сама Мэйинь пару раз делила ложе с несравненным Ло Бинхэ. — Может быть, — непринужденно пропела Мэйинь, создавая волну жара, под которой лак высыхал мгновенно, — тебе тогда стоит сначала заглянуть к несравненной Лю Минъянь? Может, удастся выпытать у нее об этой новой одержимости твоего муженька? Если он бегает к ней как на исповедь, а супружеские отношения охладели — он ведь вполне мог ей все рассказать, не так ли? — О, — губы Ша Хуалин, до этого кривившиеся в недовольной гримаске, округлились, а взгляд затуманился. Мэйинь украдкой хихикнула. Ша Хуалин, при ее остром язычке, взрывном темпераменте, умении быть везде и всюду и быстро принимать решения, отличалась редкой… недальновидностью. Ей не хватало всего того, что в избытке имела прекрасная Лю Минъянь — и точно наоборот, Ша Хуалин отличалась качествами, вовсе не присущими госпоже Лю. Чем Мэйинь и пользовалась, пополняя свою коллекцию слухов — за счет обеих. — Спроси-спроси, — наставительно воздела тонкий палец демоница. — Уверена, разузнав побольше, ты сможешь нанести точный и смертоносный удар… И не навлечешь на себя гнев твоего сиятельного супруга. Ша Хуалин, точно тигрица, почуявшая запах свежей крови, раздула ноздри. — Так и сделаю! Хоть какая-то польза будет от этой дуры. *** В совсем других покоях того же дворца тоже встретились двое. И было так много растительных узоров вокруг них: на ширмах, на плотно заколоченных ставнях, даже на гайвани с остывшей и заплесневевшей заваркой. Все эти узоры были стилизованы под бамбук: стебли, листья, узлы. Словно кто-то пытался воссоздать в этой комнате совсем другое место. Бамбуковый лес, тихую хижину в нем… Шэнь Цинцю сидел на краю кровати, боясь лишний раз пошевелиться. Возможно, из-за того, что Ло Бинхэ — Бингэ, не стоит даже одним именем называть этих двоих, таких же отличных друг от друга, как луна и солнце, — все еще стоял в комнате подобно обсидиановой глыбе. А может, потому что плечо, в которое лорд демонов в порыве ярости вцепился, все еще горело огнем. Не выдержав, Шэнь Цинцю вскинул руку, торопливо растирая ноющую плоть и содранную кожу. Да уж, с такой силой выдирать конечности как ботву из грядки совсем несложно. Безмолвие, какое-то время царившее в покоях, тут же рассыпалось — и Шэнь Цинцю мгновенно пожалел о том, что вообще пошевелился. — Учителю больно? — приглушенно спросил Ло Бингэ. «Конечно, мне больно! — мысленно вспылил Шэнь Цинцю. — Ты, невоспитанное чудовище, выдрал мне руку из сустава, а потом вправил! Конечно же, мне больно! Мне интересно, это вообще возможно в реальном мире? Выдрал-вставил-пошел дальше? Чем ты вообще думаешь?!» Вместо этого он тряхнул головой — из стороны в сторону — в отрицательном жесте. — Зачем Учитель мне врет? — еще слаще — у Шэнь Цинцю по хребту поползли мурашки, — спросил Ло Бингэ. — Может, я мог бы облегчить его боль? С этими словами это воплощение ученической почтительности вытряхнул из рукава флакончик с исцеляющей мазью. Шэнь Цинцю содрогнулся. Если сначала ему показалось, что Бингэ вспылил и забылся, теперь он не сомневался, что тот разыграл все нарочно: и вспышку гнева, и вывихнутое плечо, и теперь театрально извлеченную из рукава мазь. Причем не только для того чтобы героически прийти на помощь — но и чтобы напомнить о судьбе его предшественника. И еще о том, что может произойти, если терпение Ло Бингэ подойдет к концу. — Давайте же, — позвал он. — Снимите верхние одежды, чтобы этот ученик мог облегчить вашу боль… Учитель. Последнее слово Ло Бингэ смаковал как изысканную сладость — как вишенку со столба взбитых сливок на коктейле, — подумала та часть Шэнь Цинцю, которая еще помнила огни большого города. На дне глаз Ло Бингэ металось пламя, и он уже не мог спрятать его за влажным нежным блеском и длинными ресницами. За две недели, что Шэнь Цинцю куковал в этих жутких темно-зеленых, как дно болота, покоях, и без того не отличавшийся терпением Ло Бингэ совершенно озверел. Игры в ласкового ученика ему давно наскучили, он держался из последних сил и все чаще выкидывал опасные и пугающие штучки. Психика Шэнь Цинцю не выдерживала этих качелей. Решив, что зайти дальше натирания плеча мазью он не позволит, а Ло Бингэ, по крайней мере, ненадолго удовлетворится этой маленькой победой, Шэнь Цинцю коротко кивнул и взялся за пояс ханьфу. Ло Бингэ следил за ним, раздувая ноздри и едва заметно улыбаясь, — при этом уголки его губ подрагивали, отчего улыбка прыгала по лицу и казалась особенно жуткой. Сбросив верхнюю мантию и приспустив рукав исподнего, Шэнь Цинцю в который уже раз подумал, что готов на все что угодно, чтобы вновь увидеть почтительные глаза своего ученика — невыносимого, плаксивого, озабоченного и упрямого — любого, только бы не свихнувшегося тирана. Ло Бингэ опустился на кровать ровно на таком расстоянии, чтобы касаться своим коленом колена Шэнь Цинцю, а бедром — его бедра, но при этом не тулиться. Каждый жест был выверен и точен, и жуть брала от того, как этот получеловек напряжен, контролируя любое свое движение. Даже образчик изящества и сдержанности Шэнь Цинцю был совсем не таким — вся его грация пришла от прошлого обладателя, она была естественной и не натужной, не требующей напряжения мысли и воли. — Тебе не обязательно… — начал было Шэнь Цинцю и осекся. Это ведь не его Ло Бинхэ! Смысл ему что-то говорить? Неужели он послушает? — Что — необязательно? — усмехнулся Ло Бингэ. — Учителю больно, я должен облегчить его страдания. Разве не так? Шэнь Цинцю не стал с ним спорить и слегка отвернулся, подставляя чужим рукам — ловким и вкрадчивым, куда более чутким и куда более жутким, чем у его белой овечки, — растирать прохладную пахучую мазь по саднящему плечу. Жесткие подушечки вырисовывали на коже круги и восьмерки, соцветия лотоса и бесконечные спирали. Перечное тепло и ментоловая прохладца прошли через плоть и мышцы почти до кости, снимая ноющую боль и понемногу расслабляя. Шэнь Цинцю не успел толком отдаться этим волнам тепла и прохлады, которые расходились, чередуясь, как круги по воде. Наклонившись к чужому уху и покрепче притиснув Шэнь Цинцю к себе, Ло Бингэ прошептал: — Учитель, вы боитесь меня и отталкиваете… Но зачем? Поверьте, я могу быть намного лучше, чем вы себе… представляете, — Ло Бингэ уже уловил, что и у Шэнь Цинцю находились неприкасаемые точки — например, упоминать при нем Ло Бинхэ решительно невозможно. — Вы мигом забудете о своих тревогах… Да и наше недопонимание разрешится. Разве вам самому это не надоело? Шэнь Цинцю ощутил давящее отчаяние, незаметно сжимая в рукаве кулак с фокусировавшейся для удара энергией. Снова. Каждый раз. Одно и то же. — Учитель, он не придет, — горячее дыхание Ло Бингэ касалось ушной раковины Шэнь Цинцю, заставляя кожу покрываться мурашками. — Не потому что не любит вас или не сможет открыть портал. Это ничтожество просто не поймет, что вас у него отняли. — О чем это ты? — от неожиданности Шэнь Цинцю растерял всю фокусировку, торопливо обернувшись к безмятежно улыбавшемуся Ло Бингэ. — Почему это не поймет? — Потому что я оставил этому ничтожеству учителя ему под стать, — белые клыки Ло Бингэ сверкали, как жемчуг. — Жалкий человеческий обрубок, который, тем не менее, обладает вашими чертами лица. Ну, остатками черт… Вы разве не знаете? Этот ученик давно выдрал из его поганой пасти язык, прошелся по глазам шилом, да и насчет слуха не уверен. Он так орал, что и перепонки могли лопнуть. А еще у него нет ни рук, ни ног, даже части зубов я его лишил. Он ничего не напишет и ничего не объяснит. Так как вы думаете, что будет делать это мое бестолковое подобие? Бросится искать вас? Или… бросит все силы на исцеление этой падали, Шэнь Цзю? Шэнь Цинцю заколотило. Ему даже представлять не хотелось, что испытает Ло Бинхэ, увидев на месте обожаемого учителя человека-палку. Сердце, которое наливалось тяжестью и билось на осколки из-за всякой ерунды, которое в прошлом и так пережило достаточно боли, что с ним станет теперь? Что станет с тем миром, в котором Ло Бинхэ переживет такую потерю? Что, в конце концов, будет с его белым лотосом, которому снова придется бдить у кровати умершего — умирающего — хуже, чем умершего… — наставника? — Учитель, вы так побледнели, — Ло Бингэ было тяжело сдержать торжествующую улыбку — он упивался своей жестокостью, восторгался самим собой, даже когда хотел втереться в доверие, даже когда желал растопить чужое сердце — он все равно не мог удержать самодовольного торжества. Глядя на него, Шэнь Цинцю невольно подумал о том, что ученик сильнее похож на своего наставника, чем он думает. — Отчего? Хотите, чтобы этот ученик разогнал вашу кровь? — Убирайся, — выдавил Шэнь Цинцю, судорожно сжимая пальцы в кулаки. В груди у него разлеталась снежными хлопьями и шквальными ветрами боль — за оставленного Ло Бинхэ, за оставленный с обезумевшим от горя учеником мир, еще сильнее — за себя самого, застрявшего в чужой реальности с этим чудовищем без поддержки Системы. — Просто… Он судорожно перевел дыхание. — Просто оставь меня. Поколебавшись, он выдавил: — Пожалуйста. Ло Бингэ, чье лицо заледенело, как белоснежная маска в опере, процедил: — Он тоже начинал просить. «Пожалуйста», «Умоляю», «Что угодно». Но это не помогало. Учитель, вы правда думаете, что я какой-то бесхребетный слизняк, чтобы уходить, поджав хвост, только от ваших просьб? Которые вы и выскребаете-то из глотки от ужаса? — Я не боюсь тебя, — выпалил Шэнь Цинцю — и сам испугался своих слов. — Я не боюсь тебя, но я боюсь за своего ученика. Ло Бингэ вскочил на ноги и одним пинком перевернул столик с курениями. Был один надежный способ вывести его из себя настолько, чтобы он наконец-то свалил и оставил Шэнь Цинцю хотя бы ненадолго в покое. Напомнить о том, что кто-то в мире беспокоится не о его драгоценной персоне. Что есть кто-то любимее. И достойнее. Шэнь Цинцю понимал, что рискует головой, но сейчас ему было все равно: будь что будет! Выгоревшие благовония рассыпались по ковру, фарфоровая гайвань разлетелась на осколки, выплюнув неприглядное нутро. Хрупкий бамбук хрустнул и треснул, зазвенела нефритовая мозаика и защелкали щепки. Чудовищная сила. И чудовищная беспощадность. Ло Бингэ, в который раз вдосталь хлебнувший чужих привязанности и заботы, ни в коем разе не направленных на него, рванулся было к двери, но на полпути замер. Его напряженные плечи постепенно расслабились, а к сердцу Шэнь Цинцю подкатил ужас. В бешенстве Ло Бингэ мог причинить ему боль, но благодушным он становился, только почуяв власть. Обернувшись к Шэнь Цинцю с нежной туманной улыбкой, Ло Бингэ почти пропел: — Учитель, но ведь у вас больше нет других учеников… Только я. А я в полном порядке, если не считать вашего упрямого желания меня оттолкнуть. Подумайте хорошенько, что у меня в запасе много времени, и арсенал ничем не ограничен. Если ласка и дальше не даст результатов, то придется… Продолжать он не стал, только постоял, загадочно улыбаясь, словно было непонятно, что он имеет в виду. Чем дольше Шэнь Цинцю глядел в его глаза, тем жутче ему становилось. Кажется, то состояние, в которое Ло Бинхэ пришел на хребте Майгу, сходя с ума от злости и ревности, вечной никому-не-нужности и покинутости, было для Ло Бингэ… нормой? То, что для его Бинхэ было переворачивающим личность потрясением, для Ло Бингэ стало основой личности. — Стой! — выкрикнул ему в спину Шэнь Цинцю и почти тот же укусил себя за кончик языка. — Учитель хочет поторговаться? — вновь направившийся к двери Ло Бингэ замер, но обернуться не удосужился. — Нет… — Шэнь Цинцю усмирил дыхание. Он что, всерьез жалеет этого… этого картонного злодея, порожденного фантазиями обиженного на жизнь неудачника-девственника братца Самолета? Ну к черту! — Я только хотел спросить, ты пришлешь прислугу? Большая часть комнаты все еще была устлана обломками разбитого столика. — У этого Учителя руки и ноги вроде бы на месте. Может, уборка его развлечет? С этими словами Ло Бингэ вышел, а Шэнь Цинцю наконец облегченно вздохнул. Даже убираться лучше, чем оставаться наедине с ним. *** Третьи покои дворца Хуаньхуа, похожего на призрачный склеп, были щедро уставлены свечами, пахли бумагой, сандалом, тушью и сдержанными, полными достоинства благовониями. Сквозь широкие бумажные окна струился рассеянный свет, пела по бумаге выводящая иероглифы кисть. А по углам комнаты прятались тени — холодные тени заброшенности и кромешного одиночества, которое не разгонят редкие визиты посетителей… Ша Хуалин скользнула в покои Лю Минъянь бесшумной тенью. Впрочем, она могла и не скрываться особо. Первая красавица большого гарема Ло Бинхэ целиком посвятила себя литературе. Кто-то уходил в медитацию, кто-то беспробудно спал или пьянствовал. А Лю Минъянь наполняла свою жизнь шелестом бумаги и вязью иероглифов, бесконечной вереницей образов, сравнений, метафор и воздушных мыслей, которые Ша Хуалин были попросту омерзительны. Однако уйдя в них, Лю Минъянь могла бы пропустить и слияние двух миров, и явление Бесконечной Бездны. Демоница не позволяла браслетам и колокольчикам сотрясать сухую тишину воистину аскетичных покоев. Только приблизивщись к писчему столу Лю Минъянь и встав за ее спиной вплотную, Ша Хуалин медленно наклонилась вперед — и позволила золоту, серебру, нефриту и яшме сотрясти воздух мелодичным стуком. За доли секунд она вполне нагляделась: и на тень черных, похожих на расправленное крыло аиста ресниц на кружеве вуали, и на едва различимые под газовой тканью черты лица, и на тонкие белые пальцы, непринужденно сжимавшие писчую кисть. Даже умудрилась заглянуть в бамбуковый лес иероглифов и выцепить глазами слова: «…будет ли счастье мне?». — Если будешь такой же сухой воблой, можешь и не рассчитывать, — с наслаждением выговорила Ша Хуалин, складывая острые коготки на плечах вздрогнувшей от неожиданности Лю Минъянь. — Дай угадаю, наш бесподобный муженек снова навещал тебя только ради праздных разговоров? Ша Хуалин говорила быстро и много, и сама на себя злилась, что таким неуклюжим образом сдерживает странное волнение. Волнение, которое возникало каждый раз, стоило ей пересечься с Лю Минъянь. Для себя демоница объясняла это встречей с достойным противником, но почему-то вместо азарта чувствовала скорее беспокойство, почти тоску. Но она ведь выходила бесспорной победительницей! Да, Лю Минъянь прекрасна — но суха, как выдубленный лист, о каком состязании может быть речь? И тем не менее… — Что ты успела подслушать? — Лю Минъянь, что всегда была так холодна и сдержанна, внезапно живо откликнулась на ее слова. Сердце Ша Хуалин мгновенно застучало быстрее. Даже показалось, что кровь в ее жилах нагрелась на пару градусов, а дух захватило от восторга. Довольно прищурившись, демоница небрежно смахнула часть исписанных листов со стола и уселась на него краешком бедра. Перекинув одну обнаженную ногу на другую под звон браслетов, она осклабилась: — А что это такого мне нельзя было слышать? — Лю Минъянь не стала нарываться на ссору и сама перегнулась в талии, собирая рассыпанные листы — Ша Хуалин жадно разглядывала чужую склонившуюся к полу фигуру. — О разногласиях нашей новенькой шлюшки с А-Ло? Или о путешествиях между мирами? На последних словах белые пальцы Лю Минъянь с такой силой сжались, что бумага в нескольких местах разорвалась. — Значит, ты слышала, — прошептала она взволнованно. — И что ты думаешь? Ша Хуалин растерялась. — А что я думаю? Что дура набивает себе цену, артачась… — Я не о том, — взмахнула рукой Лю Минъянь. — Что ты думаешь о других мирах? Пока Ло Бинхэ не привел этого человека, я была уверена, что он говорит о параллельном мире своего подсознания, может быть, о им самим выдуманном мире, где он счастливее, чем здесь. Но, похоже, он буквально рассек с помощью Синьмо ткань бытия, попал в иной мир и даже смог привести оттуда этого человека… «Чего-о-о?» — лицо Ша Хуалин вытянулось, словно она только что вместо мандарина надкусила лимон. — Какого еще человека? — спросила она. Лю Минъянь не ответила. Ее светлые глаза пристально изучали лицо демоницы, пока оживленный огонек на их дне не потух. — Ах… Извини. Я не о том подумала. — А ну не смей! — Ша Хуалин выбросила когтистую руку вперед и обхватила запястье Лю Минъянь — тонкое, но все еще крепкое, привыкшее к обращению не только с кистью, но и с мечом, и крепко сжала. — Раз начала, то заканчивай. Ша Хуалин хоть и не любила, но умела думать — и весьма недурно. Собравшись с силами, она могла запросто плести хитроумные интриги и выведывать нужные сведения, заметать следы и планировать атаки. Вот и сейчас, пристально вглядываясь в разочарованное лицо Лю Минъянь, она быстренько догадалась, что та желает услышать. — Хочешь сказать, что он притащил эту девицу… Из другого мира? — недоверчиво изогнула бровь Ша Хуалин, неохотно разжимая пальцы — на белой коже заклинательницы остались малиновые следочки. — С чего ты решила, что это девица? — чуть усмехнулась из-под вуали Лю Минъянь, незаметно растирая запястье. Всегда такая сдержанная и холодная, отстраненная и мудрая, всегда — на голову выше, всегда — на особом месте, она вдруг вспылила. — Неужели ты ни о чем другом больше думать не можешь? Нас тут сотня, ты не утомилась уже ревновать? Одной больше, одной меньше — какая разница? «Да никакой, — злобно подумала Ша Хуалин. — Просто это меня развлекает, как тебя — твоя писанина, вот и все». Вместо этого она снова обнажила в усмешке зубки и, желая побольнее уколоть образцовую первую женушку, предположила: — А что, А-Ло теперь и с мужчинами спит? Лю Минъянь крайне болезненно и неодобрительно отнеслась к разномастному гарему Ло Бинхэ в свое время. Разумеется, она не ушла от него — к кому и куда уходить в мире, целиком и полностью находившемся под пятой Ло Бинхэ? Но с тех пор ее отношения с лордом демонов охладели, и, судя по всему, Лю Минъянь от всего этого так и не оправилась. Ишь ты, какая нежная! Чистоплюйка. Грязные слова Ша Хуалин ее нисколько не тронули. — Нет, ты действительно ни о чем другом думать не можешь, — с неприкрытым разочарованием подвела итог Лю Минъянь. Ша Хуалин медленно сжала и разжала пальцы, как никогда остро ощущая длину и смертоносность своих алых когтей. Разумеется, А-Ло будет в бешенстве. Но какое ей дело? Не убьет же он ее, в конце концов, если она снимет с лица Лю Минъянь пару лоскутков кожи и плоти… — А ты что, хочешь попасть в этот его другой мир? — спросила она вместе этого, глядя в сторону — ярость вспыхнула и улеглась в одно мгновение. Руки горели, сердце клокотало где-то в горле, но… Она никогда не могла ей навредить. Провоцируя выкидыши у прочих жен, подливая яды в их тарелки, полосуя когтями, брызгая в лицо пригоршней отравленной воды, уродовавшей кожу, она… Она не могла навредить Лю Минъянь — хотя, кажется, ненавидела ее сильнее всех прочих, в сотни, тысячи раз сильнее. Так сильно, что думала о ней непрестанно, воровала и портила вещи, подслушивала и подглядывала, но почему-то никак не решалась нанести удар. Может, готовила что-то грандиозное и не хотела мелочиться раньше времени? Наверняка. — Хочу, — с убийственной искренностью ответила Лю Минъянь. — Неужели ты никогда не думала, что все может быть по-другому? Кажется, ей было все равно, кому изливать душу — слишком давно все это в ней копилось. — Что все не будет таким сломанным, — горячо продолжала она. — Что все не будет таким нелепым. Неужели ты не чувствуешь, как все фальшиво? Будто и луна и солнце, и звезды и космос, все просто вращается вокруг него, а годы идут и идут, и ничего не меняется, и нет никакого внутреннего смысла, никакой искренности, ничего… Если бы это было правдой… Если бы где-то был другой, не такой изломанный, как наш, мир… Насколько бы легче жилось с этим знанием. Под конец она смешалась и замолчала, кажется, поняв, с кем говорит. Ша Хуалин не перебивала. Она терпеть не могла эти занудные рассуждение — если бы да кабы. Но вот горящие глаза и щеки Лю Минъянь, быстрые взмахи рук, от которых подлетала вуаль, открывая самое прекрасное в мире заклинателей лицо, — все это ее волновало. Без дураков. — И что ты думаешь с этим делать? — наконец спросила она. — Не знаю, — Лю Минъянь положила руку на нефритовый пресс для бумаги, выполненный в виде журавля. Тонкие пальцы поглаживали его спинку и шею, круглую голову и острый клюв. Полупрозрачный глаз каменной птицы равнодушной и пусто глядел на мир вокруг. — Не знаю… «Ты просто боишься, что я разболтаю все Бинхэ, — прищурилась Ша Хуалин. — Ха. Да я раскушу тебя, как тыквенную семечку». — Надо что-нибудь придумать, — придав тону всю возможную серьезность, не краснея солгала Ша Хуалин. — Мне тоже это все осточертело… Даже игры в ревность уже так не радуют. Слушай, а если расспросить эту… этого человечка, которого А-Ло притащил из чужого мира? Какое-то время Лю Минъянь молчала, но Ша Хуалин видела, как потухший огонек интереса в ее зрачках разгорается ярче и ярче. «Давай же, — едва не мурлыкала от наслаждения демоница. — Давай, доверься мне. Попытайся сбежать отсюда. А я все расскажу А-Ло. Посмотрим, как ты после этого останешься его самым доверенным лицом… И не надо будет ни яда, ни крови. Он все сделает сам. Вот это будет победа! Вот это будет щелчок тебе по носу!». — Насколько я знаю, они с Ло Бинхэ повздорили и что-то разбили, — наконец, произнесла Лю Минъянь. — Я помогу ему прибраться и заодно расспрошу. *** Когда в дверь деликатно постучали, Шэнь Цинцю выронил все фарфоровые осколки из рук и схватился за сердце. «Да сколько можно! И четверти часа не прошло! — гневно вытаращился он на дверь, которую, как он знал, Бингэ вот-вот откроет. — Есть в тебе хоть капля если не совести, то терпения? Дай мне хотя бы прибраться!» Но дверь не открывалась. Через время постучали снова. Окончательно растерявшись, Шэнь Цинцю решил, что ему прислали на подмогу прислугу — надо же, все-таки есть у Ло Бингэ зайчатки совести! И поэтому усталым голосом позвал: — Да, конечно, проходите. Вместо прислуги на пороге появилась Лю Минъянь. В своем мире Шэнь Цинцю никак не мог отделаться от чувства, что она выглядит очень молодо. Может быть, потому что невольно ассоциировал ее со своей младшей сестренкой-яойщицей из-за чертовой «Горы Чунь». Может быть, потому что в том мире она так и не стала ничьей женой, оставшись верной правой рукой Ци Цинци и — вот уж действительно внезапно — закадычной подружкой Ша Хуалин. Лю Минъянь отчаянно пыталась это скрыть, но Ша Хуалин напротив всеми способами демонстрировала их близость, с особым наслаждением — кипятившемуся с досады Лю Цингэ. Иногда Шэнь Цинцю даже казалось, что одной дружбой там дело не ограничивается, но… Это его ни в коей мере не касалось! Однако женщина на пороге его бамбуковых покоев совсем не походила на строчащую яойные фанфики девочку. Она была прекрасной. Сдержанной. Грациозной. Ее красота дозрела до определенной степени, когда одной вуали было недостаточно — нужно было как-то прикрыть умопомрачительную фигуру, сквозящее в каждом жесте достоинство, печальный и мудрый свет глаз. Шэнь Цинцю, относившийся к Лю Минъянь из своего мира как к младшей сестричке своего шиди и вообще просто ученице, в чью сторону нельзя и глазом повесть, теперь разволновался и смешался. Торопливо встав с корточек, он слегка поклонился. И, проглотив ком в горле, поприветствовал: — Госпожа Лю. — Мастер Шэнь? — осторожно позвала она. — Я… Да, — он прокашлялся и постарался придать своему лицу самое паскудное и надменное выражение, но ничего не вышло. Он понятия не имел, что ему делать! Разыгрывать подлатанного Шэнь Цзю? Выложить все как есть, уповая, что мудрая Лю Минъянь сможет как-то повлиять на своего супруга? Упасть ей в ноги, умоляя помочь с побегом? Ну допустим она смилостивится, куда он пойдет дальше в этом жутком мире, где половина его соклановцев мертва? Что ему делать в реальности, от и до подчиненной Ло Бингэ? — Позволите вам помочь? — мягко спросила Лю Минъянь. — Если вас не затруднит, — механически откликнулся Шэнь Цинцю. Первая красавица мира заклинательств прошла к нему и села рядом на колени, собирая нежными белыми руками фарфоровые осколки. Поняв, что если ей придется иметь дело с плесневелой заваркой, Шэнь Цинцю себя не простит, он тоже плюхнулся на пол рядом с ней и начал собирать зеленоватую кашицу двумя листами бумаги. Сгорая от неловкости и растерянности, он так и не надумал, что бы такого сказать, когда Лю Минъянь спросила: — Вы ведь не… Шэнь Цзю, верно? Ло Бинхэ изуродовал его, а вы целый. Значит, вы правда из другого мира? Огорошенный такой прямотой, Шэнь Цинцю снова едва не поронял все собранное, но смог собраться и быстренько переложить бумажный кулек с плесенью в горку остального мусора. — Отчего госпожа Лю так думает? — осторожно спросил он. — Ло Бинхэ сам рассказывал, — не стала петлять Лю Минъянь. — Так это правда? Он не сошел с ума? Шэнь Цинцю молчал, судорожно перебирая варианты ответов — ох, он бы даже был согласен на колесо реплик от Системы, но та как назло молчала в этом мире дохлой рыбой! Лю Минъянь сочла его молчание утвердительным. Ее прекрасные ясные глаза заблестели, а голос самую малость сбился. — Мастер Шэнь… Мы можем друг другу помочь. Вы расскажете мне о своем мире, а я смогу повлиять на Ло Бинхэ. Может быть, нам даже удастся вернуть вас обратно. Только сначала… Шэнь Цинцю обалдело смотрел на нее — он всегда, еще будучи просто читателем романа, знал, что эта женщина — воплощенное великолепие, но даже и подумать не мог, что она хороша настолько. — Сначала расскажите мне о нем. Какой он — ваш мир? — спросила Лю Минъянь, сверкая глазами. — Вы совсем не похожи на Шэнь Цзю, каким мы его знали… Значит, и все остальное там — другое? Расскажите. Молю вас, мастер Шэнь. Они сидели на коленях посреди темно-зеленой бамбуковой комнаты, над грудой щепок и осколков фарфора. Вдыхали воздух, тяжелый от приторных благовоний, которые, по мнению Ло Бингэ, могли размягчить сердце несговорчивого наставника. Если бы в покои решил кто-нибудь заглянуть или кто-нибудь решил бы их подслушать, они бы не обрались проблем. И все-таки… Все-таки Шэнь Цинцю две недели не видел никого, кроме Ло Бингэ, слишком долго был в одиночестве и слишком долго закапывал самого себя под тревожными мыслями. Общество Лю Минъянь расслабляло. Воспоминания о доме, на первых порах горчащие как память о невозвратном прошлом, по мере рассказа ощущались все более реальными — и согревали сердце. Он начал рассказ с истории о Кожеделе…