Уроки Французского

"Фонари устали от моей любви, Алый свет растаял - отблески зари Больно где-то в рёбрах от осколков сна... (Строка зачёркнута, вымарана зло, лист порван в нескольких местах) Если ты услышишь - приходи в наш сад Напиши хоть строчку, я же буду ждать" Аякс сминает в ладони лист бумаги, и та впивается неприятно в сгибы на его ладони. Отпустить, откинуть во влажную глубину сада, тёмные кущи деревьев, сплетённые над обшарпанной беседкой. Для юноши то, конечно, совсем не беседка была. Церковь, часовенка, где он тихо и зло вымарывал каждый день строчки, выписанные им днём, спрятанные украдкой под крышку парты. И ещё ни разу изящная ладонь, обтянутая тканью перчатки, не тянулась в его сторону, не хватала за шейный платок, ни разу тонкие, очерченные чётко, мраморные губы, не говорили ему "Аякс, покажите же мне и вашим друзьям то, что вы писали минутой ранее" А он всё равно думал, что губы эти для него-как чётки, которые он хотел бы перебирать своими, увеличивая с каждым разом темп. И, наверное, это было просто юношество, лицейское почти что детство, едва ли не взрослость. Тот странный момент, когда уже был выпит алкоголь с друзьями, уже были спеты бравурные песни полковые, уже расхотелось быть капитаном дальнего плаванья, первооткрывателем, испанским конквистадором, ещё не полностью угасло желание быть самым-самым лучшим поэтом, генералом, получить андреевский крест...И сбежать со своим преподавателем французского языка в далёкую страну, посетить музей Наполеона, о котором однажды упомянул этот самый прекрасный преподаватель. Фабьен, Фабьен, Фабьен, акростих-шифр для его запястий и губ, желание быть раскрытым, застигнутым, нежелание равноценное одновременно. Аякс, прозванный так из-за глупого сходства с каким-то там пятым персонажем заднего плана из "Илиады", он читал так давно, что забыл и сам. Алексей Елисеев, имя - вода, род - почти разорён, сын рыжий и откровенно не похож лицом и подвадками что на мать, тонкую, кроткую, лебедь белую из напевов няни; что на отца - высокого, грубого, военного, со смоляными волосами. Чужой, нелепый, любимец отцовский, даже при всём вышеперечисленном. А у отца похожий слишком рыжий локон, чуть выцветший, в девчачьем медальоне, что в кабинете лежит, в столе. И Аякс догадывается, конечно, только молчит исправно. Нечего нарушать хрупкий семейный покой, нечего рушить картонные стены их дома, отколупывать пальцем кусочки лепнины на стенах и потолке... Ах, какие же глупости лезут в голову в такую прекрасную ночь! Юноша откидывается на перила, смотрит вверх, туда, где пересекаются белые балки крыши беседки, покрашенные давно и плохо. Это самый дальний угол лицейского парка. Тот самый, где можно всё... Фабьен, Фабьен, Фабьен, тот, что на его наглый вопрос о любви между двумя мужчинами, губы покривил болезненно. Прекрасные свои губы. И пенсне поправил. Алексей был уверен, что Фабьен носил эти глупые стёклышки только для поддержания своего образа. Или же для того, чтобы спрятать ото всех свои вечно красные глаза. Недосып. Аякс видел его несколько раз в коридорах, уставшего, несущего кипы бумаг чёрт знает куда. Пальцы без перчаток, на ногтях остались капли воска. Алые следы от него на руках. Юноша бы сцеловал их, честное слово, сцеловал! Он бы стоял на коленях перед этим человеком, лишь бы только он позволил ему это сделать. Пусть даже после и выдал бы пятнадцать ударов розгами перед всем классом. Только вот Аякс, тот, кто прославился как бедокур и головная боль всех преподавателей, имел отличные оценки только лишь по французскому языку и литературе. Потому что он бы не выдержал...Такого. Его тело не выдержало бы. А потому приходилось по ночам. Алексей шёл в парк при лицее изредка, искал там самый хлёсткий и гнущийся, крепкий прутик. Перочинным ножом обстругивал его, проходился так, чтобы дерево стало гладким совсем. И после, уже в час отбоя, зажав себе рот ночной рубашкой скомканной, он бил украдкой себя под одеялом, удары по нежным, белым бёдрам, едва-едва покрывшихся мелкими рыжими волосками. Мокрые пятна на белье. Стыд. Пережёванное имя во рту: Фабьен. А он будто бы издевался. Статный, идеальный, прекрасный, тот, о котором писал Байрон будто бы. Тот, кто смотрел бы вдаль, стоя на скале у моря. Загадочный. Улыбающийся лишь одним уголком губ. Кривовато слегка. Выпирающие несколько вперёд клыки, что нисколько его не портило в глазах Аякса. Он думал об этом на осмотре, когда врачеватель заглядывал ему в рот. Думал о том, какой прикус у Фабьена...Нет. Какой укус. Как бы он выглядел на его плече? Представлять себя на месте юной и смелой девушки, жаркой красавицы, которая влюблялась в трагического героя, а после умирала за него. Только вот умирать было не обязательно. Наверное. Не точно. За такого, как Фабьен, можно было и умереть. Хотя...Хотя чаще всего Аякс звал его про себя "Иль Дотторе". Потому что один раз преподаватель Французского рассказывал кому-то из старших об...Этом. Алексей подслушал нагло, но теперь был рад, потому как это была великая тайна. То, что в юности своей Фабьен был членом тайного студенческого общества во Франции, да и не просто так кем-то был, а одним из создателей, организаторов, учредителей. И все, кто был во главе, называли себя именами масок из старой Итальянской комедии Дель Арте. Когда привозили подобные сцены в Петроград, Аякс упросил отца пойти... И с тех пор в его голове Фабьен был только Иль Дотторе. А он сам обиделся на отца ужасно, когда тот назвал его Тартальей. Принцем круглых идиотов. Иль Дотторе. Это что-то загадочное, тёмное, то, что должно оставаться в тени, часть личности звериная, хтоническая. Вспоминались сказки старины, предания о мавках да ведьмах, но Иль Дотторе был бы, конечно, Кощей. Мужчина был высок ростом, чертами тонок, печален и злился редко, словно бы в сторону. Но Аякс следил. Аякс видел, как дрожали его руки, как сжимались они в кулаки, пока мирный преподаватель смешивал в своей комнате какие-то вещества в мутных колбах. (Опустим, что в этот момент Алексей стоял, сгорбившись, у его двери, смотря в замочную скважину то одним, то другим глазом. Глупости это всё, бред, слухи и сплетни!) И что ему нынче оставалось делать? Особенно учитывая то, что на каждую его выходку Фабьен лишь усмехался криво, смотрел своими уставшими глазами в окно, и называл его снисходительно "mon garçon", убеждая в том, что дисциплина необходима. Monsieur Fabien. Ужасное обращение, что каждый раз оставляло сухость на корне языка. Слышатся шаги неподалёку, и Аякс тут же садится прямо, оглядывается кругом настороженно, поправляет свой накрахмаленный воротник лицейской формы. К беседке, отряхиваясь от прилипших к светлым волосам мокрых листьев, выходит Мсье Фабьен, преподаватель Французского языка. Аякс встаёт. Аякс видит в его руке белую бумагу. Парочка букв выглядывает вместе с её уголком. Поклон. Сухость во рту. Сухость глаз. Мужчина поднимается медленно по ступеням беседки. Скрипит под его туфлями дерево.7 Он улыбается так же, как и всегда, только уставшие глаза горят несколько иначе. Как отблески зари. Фабьен мягко берёт его за запястье. Пальцы без перчаток скользят ниже. Раскрывают сжатые в кулак пальцы. В ладонь Алексея кладут его же собственное стихотворение. Акростих-шифр. Акростих-посвящение. Щёки горят, горят, губы раскрыты, дыхание частое слишком. Иль Дотторе сжимает его пальцы обратно в кулак, обнимая обеими своими ладонями поверх. Заглядывает в глаза. Хитрость. Интерес. Насмешка. — Жду перевод данного произведения на французский к следующему классу, юноша — Неформально. На русском. Шершавость акцента. Змеиность. Тёплые пальцы задерживаются поверх его собственных всего лишь на несколько секунд. Но этого хватает для того, чтобы Аякс всё понял. Чтобы они оба всё поняли. Только вот Фабьен прикладывает палец к губам. Разворачивается и уходит. Идеально прямая спина. Ни одним движением не показывает, сволочь, что случилось...Это Что-то. Аякс разворачивает записку. На тонкой бумаге выцарапано видно и даже ощутимо: "Demain. Dans ce belvédère. À sept heures. Au mystérieux observateur, Depuis Il Dottore." Выдохнуть. Завтра. В этой беседке. В семь. Таинственному наблюдателю От Иль Дотторе. Аякс садится на дощатый пол, смеётся тихо, сгорбив острые плечи. Нужно будет спросить о том, где именно он выдал себя. И главное - чем? Словом? Жестом? Но это после того, как ему позволят коснуться губами раздражающей горбинки на носу. И, впрочем, не только её