Планы на тебя под грифом "совершенно секретно"

Аль-Хайтам – загадка вселенского масштаба. Кавех любит загадки, он часами скитается по безжизненным руинам пустыни, забирается в самые глубокие подземелья, куда ещё не ступала нога академиста, в попытках разгадать принцип действия механизмов прошлого. Тщательно конспектирует архитектурные решения, чтобы потом воплотить в собственных пока что скромных проектах. Несмотря на то, что он ещё не закончил обучение в Академии, слава за плечами громкая, и Кавех уже пожинает плоды в частных заказах. Клиенты довольны и не скупятся на мору, чтобы получить проект от восходящей звезды Кшахревара. Про аль-Хайтама Кавех узнаёт случайно, на одном из застолий, организованном коллегами из даршана. Кто-то роняет фразу, что в Хараватате завёлся новый гений. – Смотри, Кавех, как бы звание лучшего академиста не ускользнуло. Слова воспринимаются как вызов, делиться заработанной трудом и бессонными кофейными ночами славой Кавех не собирается. Утереть нос перспективному первокурснику кажется критически важным, но разыскать оного непросто. На вопросы, где обитает новенький, все в один голос отвечают: в Доме Даэны, но поиски оказываются бесполезны. Он даже посещает некоторые лекции Хараватата, все косятся и смеются, мол что забыл архитектор и механик на курсах по наукам, в которых ничего не смыслит. Кавех только вздёргивает подбородок. Что с них взять, с сырых перваков, не умудрённых жизнью. – Сообщите мне, когда до вашей головы дойдёт, что наука не замыкается на стаканах вина, распитых в общаге, и стенах даршана. Может быть, тогда начнём совместные исследования, – улыбается Кавех. Он готов делать ставки, что знает на порядок больше языков, чем каждый, присутствующий в аудитории. Всё-таки, чтобы изучать руинные механизмы, приходилось и в древней живописи, и в забытых текстах копаться, зарывшись по уши в книги. Слава, что путь к сердцу профессора Фарузан, Кавех находит за считанные дни: она никогда не отказывает ему в помощи. Конечно, языки не были кругом увлечений Кавеха, и по выпуску его знания будут гораздо скромнее академистов Хараватата, но того, что есть, вполне достаточно для ведения работы. Кавех бросает попытки разыскать новенького студента на парах, когда убеждается, что большую часть занятий тот внаглую пропускает. Удивительное самолюбие для первокурсника. А почему того не получается найти в стенах библиотеки, Кавех понимает, когда забредает в забытый Архонтами уголок с самыми древними текстами, в попытках расшифровать находку из Пустыни, что поможет создать механизм, облегчающий работу с расчётами в разы. Зачем часами заниматься цифрами самостоятельно, если можно создать прибор, что возьмёт нудную часть на себя, освободив место для творчества? Идею он подцепляет, когда видит, как один пустынный механизм анализирует другой с целью починки. О, как такая технология могла бы упростить всем жизнь, и Кавех горит её создать. Он беззаботно копается в настолько ветхих книгах, что они даже не занесены в Акашу, когда слышит сбоку шорох и резко оглядывается, перепугавшись насмерть. – Нельзя так пугать людей! – громко восклицает Кавех, когда замечает за дальним столом человека в одеждах Академии. Свет от лампы падает на лицо, зелёным отсветом переливаясь в пепельных волосах, и Кавех сразу понимает, что тот первокурсник: раньше омега его в стенах Академии не встречал, а память на лица у него великолепная. – Я здесь уже несколько часов, твои проблемы, что ты не видишь дальше своего носа, – равнодушно отвечает незнакомец, не отрывая взгляда от книги. Эмблема на шапке говорит о принадлежности к Хараватату. Кавех вспыхивает за секунду, быстро приближается к столу, сгружая гору книг с грохотом. Эхо проносится по помещению и улетает в закоулки между книжными стеллажами. – Вам отвратительное отношение к ближнему выдают вместе с формой Хараватата? Или вы рождаетесь такими мерзкими? – Кавех шипит, его сущность меняется под гнётом негативных эмоций, и только тогда первокурсник поднимает взгляд, заинтересованно рассматривая уши. Парень напротив, явно альфа, пахнет станицами книг, словно был частью Дома Даэны, её придатком. Не странно, что Кавех даже не заметил чужого присутствия. Из-под шапки виднеются уши, судя по окрасу – снежный барс. Обычно Кавех любит представителей кошачьих, он сам такой: пробивные, немного наглые и все как один талантливые, но конкретно этот индивид с первого слова подбешивает. – Ты мне расскажи, я тут с пару недель, – альфа пожимает плечами и возвращает глаза к страницам. Кавех замечает: в руках книга как раз на том языке, что его интересует и которую, судя по всему, студент читает весьма свободно. – Ты хорошо знаешь этот язык? – прямо задаёт вопрос Кавех, исследования важнее неприязни, он на пороге открытия, а язык редкий и даже профессор Фарузан не может помочь, отправив в забытую секцию библиотеки. Альфа лишь кивает. – Тогда мне нужна твоя помощь. – Отказываюсь. Кавех вспыхивает, гневно мотая хвостом. Студенты многих даршанов молили, чтобы Кавех вписал имя в работу, а этот нос воротит. – То есть ты откажешься от сотрудничества с первым студентом Академии и возможности изучить текст тысячелетней давности, достанный из руин, в которые до меня раньше никто не забирался и на проход в которые нужно получать специальный доступ от самого Великого мудреца? Альфа поднимает взгляд и откладывает книгу. Кавех чувствует торжество. – Продолжай. Кавех выкладывает наброски механизма и фотографии текстов. – Это лишь малая часть того, что я успел собрать. Там ещё много всего, что меня мало интересует с научной точки зрения, всё отдам тебе. Такое деловое предложение подойдёт? Альфа рассматривает фотографии, на лице не отражается ни одной эмоции, хотя любой другой первокурсник скакал бы до потолка от такой возможности. Напиши качественную работу в самом начале научного пути – слава обеспечена. – По рукам, – соглашается альфа, сухо кивая. Кавех счастливо улыбается, дело в шляпе. – Но никакого упоминания твоего имени в моей статье. Кавех рычит, но соглашается. Куда только смотрит Академия, набирая таких? Работа в паре со знаменитым студентом могла бы поднять рейтинг за считанные секунды. Никакого уважения. – Я Кавех, кстати, – омега протягивает ладонь в честь начала нового сотрудничества. – Я догадался, когда ты начал кичиться регалиями, – альфа будто нехотя пожимает руку. – Хайтам. А, ой. Вот и нашелся. Как удачно всё складывается.

***

Всё складывается ужасно. Отвратительно. Мерзко. Невыносимо... Кавех может подбирать синонимы вечно. Он понятия не имеет, какие твари водятся в гениальной голове аль-Хайтама, но там явно кто-то свил гнездо и пожрал всё человеческое, потому что нет никаких других причин быть засранцем мирового масштаба, тем более, что Кавех сделал ему огромный подарок с текстами за малюсенькую просьбу. Кавех сожалеет, что вообще решил обратиться к первокурснику за помощью. Аль-Хайтам ниже на пол головы, но наглости, сколько не собрать, даже если клонировать Кавеха тысячу раз и всех сложить в одного. Скрепя сердце, омега признаёт, что в части научной работы вопросов к аль-Хайтаму нет. Тот выполняет свою часть добросовестно, не задерживает сроки и методично объясняет Кавеху каждую запятую и какое значение та имеет. – Вот, смотри, – аль-Хайтам водит длинными пальцами по строчкам на фотографии. – Здесь описывается принцип анализа. Довольно простая комбинация последовательностей в зависимости от найденной поломки, через конструкцию "если-то". Я не могу расшифровать циклы целиком, тут недостаточно подробно, но примерное понимание и последовательности перебора я описать смогу. Кавех зарисовывает под диктовку аль-Хайтама блок схемы, дополняет собственными знаниями и идеями, адаптируя алгоритм под нужные цели. Вырисовывается весьма понятная система действий. – Слишком просто, – выдыхает Кавех, – нужно будет расширить возможности интеллекта и добавить речевую аналитику для более комфортного взаимодействия. Что на счёт описания составляющих головной части? Аль-Хайтам берёт задумчивую паузу, складывая руки на груди. В тишине раздаётся только скрип карандаша: Кавех продолжает делать заметки, изменяя возможный код. – Вот тут описание составляющих, но нет никаких чётких трактовок на счёт перевода, этот язык мало изучался в связи со слабой доступностью к материалам, – аль-Хайтам ровным голосом излагает догадки и мнения. Слушать его, пока он не комментирует действия Кавеха, даже приятно. Возможно, они могли бы стать неплохими друзьями. Естественно, эта мысль рушится, когда аль-Хайтам опять говорит что-то отвратительное. – Я могу поделиться с тобой результатом собственных умозаключений, если сопоставить текст с чертежами исходного механизма. Кавех без сомнений предоставляет зарисовки, сделанные на скорую руку в Пустыне, любовно разглаживает немного мятые листы. Чуть позже он перерисует их и внесёт в Акашу, когда работа будет закончена. – Ты сам-то что-то понимаешь? Выглядит ужасно, – аль-Хайтам недоумённо смотрит на грубые росчерки. – Работай с тем, что дают, – фырчит Кавех, тыкая того носом в нужную часть и принимаясь объяснять, что к чему. Аль-Хайтам не силён в механике и не выказывает к ней особенного интереса, но слушает, и на том спасибо. Он тормозит Кавеха, когда предположения складываются в цельную картину. Преподаватели не врали, когда называли альфу гением, ход его мысли строг и логичен, аль-Хайтам разносторонен, не боится альтернативных трактовок, которые считает более верными в той или иной ситуации. Его знания выдаются далеко вперёд первого курса, а ещё Кавех узнаёт, что тот знает аж пять языков, и два из них настолько древние, что вряд ли ещё найдется хотя бы пара человек в целой Академии, которые тоже ими владеют. Не признавать талантов аль-Хайтама в науке невозможно, но во всём остальном он безбожно плох. Кавех ещё никогда раньше не встречал настолько не адаптированных к обществу людей. Тяжело найти подход к сухому, как страницы книг, характеру. Сколько Кавех не бьётся в стену, именуемую аль-Хайтамом, тот остаётся язвительным засранцем, что подвергает критике каждое движение. – Зачем рисовать набросок к изобретению, если сразу можно перейти к чертежу? Кавех пинает чужой стул и зло рычит. Аль-Хайтам не угоманивается. – Дизайн выглядит убого, ты точно человек искусства? Лучше бы уделил больше времени содержанию, – аль-Хайтам дышит в шею, через плечо заглядывая в чертёж. Кавех мстительно суёт ему в лицо пушистую кисточку длинного хвоста, заставляя аль-Хайтама недовольно отфыркиваться и отойти. – Я бы спросил тебя, если бы в тебе была хоть капля творческой мысли. Так что отвянь. Аль-Хайтам не отстаёт. – Твоё мировоззрение плоское, учитывает только точки зрения, что удобны тебе, – говорит он. И всё по кругу. – Поменьше эмоций, пожалуйста, у меня от тебя голова болит. К завершению работы Кавех готов завыть. Он не помнит, чтобы когда-либо проводил столько времени в кошачьем обличии, но рядом с аль-Хайтамом раздражительность возрастает в разы. Они Кавех громко ругаются по малейшим поводам, за которые только могут зацепиться. Это утомляет, но работа даёт плоды, поэтому Кавех продолжает терзать нервы рядом с этим человеком, внутренне клянясь себе, что будет избегать его всю оставшуюся жизнь.

***

Избегать аль-Хайтама вечно, к превеликому сожалению Кавеха, не получается. Они сталкиваются снова в исследовательской группе, организованной Академией. Едва завидев в толпе альфу, Кавех искренне пытается сбежать. В Бездну, нервы дороже, но его имя уже есть в списках, и увильнуть не получается. Кавех старается как можно реже коммуницировать с аль-Хайтамом, но, хилличурл его забери, он оказывается самым умным из всех студентов. Кавех даже соглашается на чужую тему, не внося собственных правок. И в какой-то момент остальные участники разбегаются, несмотря на то, что Кавех берёт на себя большую часть работы и всячески поднимает моральный дух команды под косые взгляды и вздохи аль-Хайтама. Но студенты всё равно растворяются, то ли осознав свою полную несостоятельность, то ли из-за того, что каждая работа превращается в жаркие споры между архитектором и первокурсником. Они снова остаются один на один, но от этого, кажется, дышать становится легче. Понемногу они притираются, пытаются состыковаться, как неподходящие друг другу шестерёнки. Вся конструкция трещит по швам, но худо-бедно работает. Кавех пытается сдерживать раздражение, аль-Хайтам начинает молчать там, где его не просили открывать рот. Получается с переменным успехом. Дни и ночи проходят за книгами, и иногда это даже приятно. Аль-Хайтам смотрит на жизнь с какой-то своей стороны, и Кавех прислушивается. Он редко соглашается, прагматизм коллеги по проекту бесит до дрожащих от злости рук, но отказывать аль-Хайтаму в логике глупо. Поэтому Кавех слушает, поэтому спорит до хрипоты в голосе. – Все разбежались из-за твоего скверного характера. Обязательно было говорить девушке с Амурты, что она бездарность? Ты тоже бездарен по части человеческих отношений, но я же тебе ничего не говорю! – А чем ты тогда сейчас занимаешься? От побега Кавеха сдерживает только ответственность за взятый проект. Они по крупицам узнают подробности жизни друг друга. Аль-Хайтам скуп на детали, но Кавех умудряется его разговорить. Кажется, что головоломка открывается, раскладывается на составляющие, когда аль-Хайтам рассказывает о погибших в раннем детстве родителях и о старой бабушке, о которой он вынужден был заботиться, но это заблуждение тут же схлопывается, когда Кавех только думает, что приблизился к пониманию чужой натуры. А времени, проведённого в обществе друг друга, становится всё больше. С разных сторон ползут слухи и смешки. – Ругаетесь словно женаты лет десять, – роняет Тигнари. Кавех в корне не согласен, никогда он не вышел бы за такого придурка. – Я устал от твоего занудства, пошли выпьем, – зовёт Кавех в один из вечеров. – Может это сделает тебя менее душным. Аль-Хайтам далёк от мирских развлечений, насколько это возможно, но соглашается: – Только платишь ты. Подвыпивший аль-Хайтам надежд Кавеха не оправдывает, остаётся таким же высокомерным засранцем, но почему-то тащит пьяного коллегу домой через половину города, придерживая за талию горячей ладонью, чтобы тот не пропахал носом мостовую. Кавех почти благодарен, с вином у него не всегда складывается гладко: за жаркой беседой счёт выпитым стаканам теряется. Такие вечера становятся привычными. Они вальяжно устраиваются на одном диване, чтобы слышать друг друга в гаме таверны, путаются в стаканах, и в какой-то момент Кавех понимает, что это непрямой поцелуй. Мысль застревает на подкорке, и, когда аль-Хайтам уходит в туалет, Кавех берёт чужой стакан и делает глоток ровно там, где виднеется след от губ. Ничего, кроме вкуса вина, он ожидаемо не чувствует, но внутри скребёт. Альфа так и находит его, бессмысленно пялящимся в стену, и ничего не говорит. Просто берёт чужой стакан и весь вечер пьёт из него. Щёки горят, но Кавех списывает это на влияние алкоголя. – Довольно милый молодой человек, – сухо говорит мать, когда аль-Хайтам сгружает пьяное тело ей в руки. – Ты его просто плохо знаешь, – фырчит Кавех. Фаранак почему-то смеется.

***

Кавех не появляется в Академии неделю. Ему просто надо пережить, переждать некоторые трудности. Он бесплотно скитается по дому и не притрагивается ни к одному чертежу. К Бездне сроки сдачи, благодаря репутации гения у Кавеха есть лимит лояльности профессоров, он просто скажет, что снова выдвинулся на исследования, и никто за это не предъявит. Стук в дверь разрывает страдальческие будни. Кавех его игнорирует ровно до того момента, пока за дверью не раздаётся голос. – Кавех, я знаю, что ты там. Открывай. От аль-Хайтама не избавиться. Кавех таки открывает дверь, альфа на пороге осматривает его с ног до головы. – Выглядишь не очень. Кавех и так знает, что видок у него не лучший, но говорить об этом совсем не обязательно. – Зачем пришёл? – резко спрашивает Кавех. – Пустишь? – светлая бровь вопросительно поднимается на ровном лице. Кавех думает, что вправе немного поиздеваться над нарушителем спокойствия. – Повторяй за мной: "Кавех ты всегда выглядишь также прекрасно, как рассветное солнце", и я тебя пущу. Аль-Хайтам молчит. – Ну нет, так нет, – Кавех пожимает плечами и пытается закрыть дверь перед чужим носом. – Кавех, ты выглядишь, как рассветное солнце, – сдаётся аль-Хайтам, произнося фразу так, словно его заставили признаться, что на завтрак он ест котят заживо. – И? – И всегда прекрасен, – аль-Хайтам хмурится только больше. – Можешь же, когда хочешь, – улыбается Кавех, пуская первокурсника внутрь. Аль-Хайтам рассматривает обширную библиотеку с трудами по архитектуре. – Это матери, здесь все мечты моего детства. Аль-Хайтам кивает, а Кавех любовно ведёт по корешкам книг, доставая одну. Архитектура будущего. В ней множество закладок, он открывает любимую. – Смотри, это невозможно с точки зрения физики, я сотни раз просчитывал, но очень красиво. Хотел бы я создать подобное в реальности. – Действительно красиво. Кавех поднимает взгляд, аль-Хайтам смотрит совсем не в книгу, и их лица так близко, что можно ощутить тёплое дыхание на щеке. Неловкая пауза повисает между ними, Кавех в сомнениях, как трактовать слова. Говорилось ли о картинке или... Он запрещает себе думать в этом направлении, отводит взгляд и ставит книгу на место. Они устраиваются на подушках перед низким столиком, Кавех забивает кальян и просматривает наработки, которые успел сделать аль-Хайтам в его отсутствии. – Тебя долго не было. – Настроения неподходящее. Они пытаются работать над проектом, Кавех вносит правки, что приходится отбивать, но быстро выдыхается. Запал спора не радует, только выжимает последние крупицы сил. Его разморило от кальянного дыма и общего упадка настроения, Кавех безвольно опускает голову на чужое плечо, растворяясь в запахе старых книг, исходившего от альфы, а холода пустыни, который проявляется, когда тот раздражён, почти не слышится. Аль-Хайтам замолкает на полуслове. – Мать уезжает в Фонтейн. Навсегда, – говорит Кавех, хотя и клялся этого не делать. – Предлагает поехать с ней. – Ты уедешь? Кавех ощущает теплое дыхание на волосах, сопровождающее глухой голос. – Нет, здесь мой дом. Кавех тянется к полке, снимая фотографию. На ней он ещё маленький, отец целует мать в щеку, она счастливо улыбается. Изображение навивает лишь грусть. Теперь в большом доме остался лишь Кавех, да гуляющий между дверьми сквозняк. – Она выходит замуж второй раз. – А как же твой отец? – Он погиб, – ком встаёт в горле. Рамку забирают из ладоней вместе с тёплым прикосновением пальцев. Аль-Хайтам ничего не спрашивает. Тактичность это или безразличие, Кавех не знает. – Почитай, что ты ещё там написал, – просит он, прикрывая глаза. И аль-Хайтам читает. Кавех честно слушает первые пять минут, а потом расслабляется, незаметно проваливаясь в сон.

***

Утром Кавех обнаруживает себя в кровати, а рядом обнажённым по пояс спит аль-Хайтам. Лицо расслабленно, без привычного хмурого выражения, светлые ресницы слегка подрагивают, показывая, что альфе что-то снится. Кавех рассматривает его долго, запоминая каждую деталь. Исследовательская натура художника – так говорит Кавех, но не может оправдать, что аккуратно берет чужую ладонь и укладывает к себе на талию, прижимается носом к тёплому плечу. Он подумает над мотивами позже, а пока позволяет себе погрузиться в лёгкую дрёму. Впервые за несколько месяцев он не чувствует себя таким одиноким. Пробудиться заставляет копошение аль-Хайтама, тот сонно утыкается носом в макушку, вздыхает. Кавех слегка отстраняется, заглядывая в лицо. Альфа хмурится и выглядит не совсем вернувшимся мир. Милый. – Завтрак? – спрашивает Кавех, когда тот фокусирует на нем взгляд. Аль-Хайтам тяжело выдыхает. – Кофе, иначе я отказываюсь жить эту жизнь, – аль-Хайтам только сильнее хмурится и заворачивается в тонкое одеяло. Кавех смеется, перекидывает через него ногу, чтобы сползти с кровати. Аль-Хайтам недовольно бурчит в подушку, когда Кавех давит своим весом, но омега уже улетает на кухню. Аль-Хайтам сонной мухой выползает только на запах кофе. На его лице появляется облегчение, когда чашка опускается на стол. Кавех не может удержаться, чтобы не потрепать его по ушам, наблюдая, как тот оживает на глазах от дозы кофеина.

***

Что-то после этой ночи в их отношениях меняется, Кавех боится, что подпустил слишком близко, но аль-Хайтам не касается прошлого, и наступает расслабление. В этот раз молчание воспринимается как благо. Дома скучно и пусто и, конечно же, это единственная причина, почему Кавех принимается донимать аль-Хайтама, а вовсе не его внимательный взгляд, которым тот провожает каждое движение. Под чужим вниманием, Кавех чувствует себя обнажённым, а после ночных откровений это ощущение становится лишь ярче. Впрочем, Кавеха это не пугает. Между ними искрит, и единственное, за что он переживает, их безумная разность. Аль-Хайтам не мягок к нему, но его пальцы теплые и ласковые в волосах, когда Кавех ложится головой на его колени, принимаясь слушать очередной научный трактат. Земля под спиной холодит лопатки, и Кавех ёжится. На следующий раз аль-Хайтам берёт с собой плед. Осознание влюблённости, накатывает внезапно, между второй и третьей чашкой вина, и это сбивает с ног получше любого алкоголя.

***

Смириться с собственными чувствами получается не сразу. Внутри слишком много противоречий, они тянут вперёд, ближе к аль-Хайтаму, привязывая с каждой встречей сильнее, и они же заставляют отступать, когда самое время просто убрать пепельную чёлку с лица и прижаться к губам. Кавех привык к образу восходящей звезды, перед которой все дороги открыты, но путь в сторону аль-Хайтама застлан цветами сомнений. От альфы не дождёшься и намёка, который разрешил бы противоречия. Кавех ждёт. Любой двусмысленный выпад: шутку или прикосновение, что задержится дольше положенного, но всё вполне вписывается в понимание дружбы и не заходит дальше. Аль-Хайтам опускает ладонь на макушку, гладит по длинным ушам медленными движениями, но так делают многие, по крайней мере пытаются – Кавех не всегда позволяет. Кроликов почему-то считают очень милыми и стремятся трогать. Интересно, находит ли его таким аль-Хайтам? Но тот ничего не говорит, никаких комплиментов, кроме того вымученного, который Кавех заставил его сказать. Решение действовать почти зарождается в светлой голове, Кавех уверен, что как минимум небезразличен аль-Хайтаму. С этим можно работать, построить что-то прекрасное. Кавеху не впервой браться за сложные механизмы, недаром почти готовый прибор, который он именовал Мехраком, уже стоит на рабочем столе. А потом аль-Хайтам ломает всю уверенность в них одним движением. – Как я и говорил, твой взгляд на мир слишком ограничен, ты не хочешь взглянуть шире сентиментальных позывов. Кому будут нужны твои эмоции? – голос аль-Хайтама сух, если не презрителен. – Это тоже способ познания, – возражает Кавех, он зол и расстроен непониманием. Да, он старается помогать всем и каждому, но как развивать научное сообщество, если каждый замкнётся в своем углу, и не будет кооперации. – Торжество мудрости рождается из любви и взаимопомощи. – Если судить интеллектом плесенника, то конечно. Ты никогда не добьёшься успеха, если не изменишься. Наука создана для тех, кто умеет думать. Не заставляй меня сомневаться в твоих умственных способностях, – аль-Хайтам не удостаивает Кавеха даже взглядом, всё также перелистывает страницы книг в поисках нужной информации. Светлая прядь скрывает часть лица, отбрасывая резкую тень, и Кавех давит желание убрать её, чтобы наконец привлечь внимание. – Поэтому ты ничего не понимаешь в искусстве, – Кавех складывает руки на груди во избежание. – Мне оно ни к чему, я смотрю на мир, каков он есть, без прикрас, а не мечтаю о картинках из книг, в надежде создать невозможное. Это просто жалко. Больно. За ребрами печёт, а во рту стоит медный привкус. Кавех чувствует, что максимально близок, чтобы вывернуть желудок прямо в Доме Даэны. Он доверился аль-Хайтаму, поделился собственными мечтами, а тот воспользовался. Как и всегда, впрочем, любая информация в этих руках могла превратиться в оружие. Кавеху не стоило и надеяться, что нож не окажется в спине. – Заткнись, – рычит Кавех, рука сама поднимается, и громкий звук пощёчины разлетается по пустому залу библиотеки. Ладонь горит, но боль не ощущается на фоне той, что заставляет задыхаться от обиды. Аль-Хайтам всё же замолкает, Кавех впервые видит на равнодушном лице удивление, тот пальцами касается красного следа на щеке. – Я многое от тебя слышал, Хайтам, многое терпел, потому что ты действительно мне нравился, – те слова, что Кавех боялся сказать так долго, легко слетают с губ, раня его самого как дендро-зеркала аль-Хайтама. – Наивно надеялся, что ты станешь лучше, когда до тебя дойдут мои чувства, но это уже слишком. Меня тошнит от тебя. Кто из нас не видит дальше собственного носа, так это ты, и только ты. Надеюсь, будешь счастлив, слившись со своим рациональным подходом в экстазе. Кавех разворачивается, даже не потрудившись забрать записи со стола, и зло рычит, не оборачиваясь: – Не подходи ко мне больше. Никогда. – Кави... Сердце пропускает удар, но Кавех упорно шагает прочь. Никогда аль-Хайтам не называл его так, и это было бы приятно, но они уже ступили за край. Кавех не дурак, чтобы броситься с моста к тому, кто его в грош не ставит. На презентацию Мехрака аль-Хайтам не приходит. Кавех вписывает в исследование имя профессора Фарузан в части переводов древних текстов и защищается с отличием.

***

Аль-Хайтам его действительно не ищет. Не сказать, что Кавех надеется, что альфа раскается и приползёт на коленях, но безразличие ранит. Дни превращаются в попытки забыться, вечерние заседания за вином становятся дурной привычкой, а чертежи получаются мрачнее, но его работы также гениальны, чтобы к нему продолжали обращаться. Рутины в архитектурном бюро много, чтобы не оставалось время на душевные терзания. Кавех усерден и, набравшись опыта, освобождается от бремени работы под чужим началом, открывая собственное дело. Вот он, успех и слава, о которых так мечталось, но под рёбрами всё равно печёт ночами. Это просто проблемы с сердцем – убеждает себя Кавех, когда его снова скручивает от боли. Осмотр у Тигнари не даёт никаких результатов. – Это стресс, он иногда оборачивается болями в межрёберных мышцах. Тебе надо больше отдыхать, бывать на природе и отбросить все негативные переживания. Тигнари не говорит о безответной любви ни слова, хотя именно он выслушивал пьяные бредни, когда Кавех был эмоционально разбит после истории с совместным проектом. – Эти травы помогут тебе наладить сон, – протягивает мешочек Тигнари. Кавех благодарит и не следует ни одному завету друга. Какой сон, когда ночью работа идёт лучше всего, а боль в межреберье обращается в остроконечные крыши и изумительной красоты балюстрады. Если она стимулирует творческий процесс, то Кавех готов подкармливать самоуничтожение вечно. Он всегда знал, что его алтарь искусства возрос на крови, на боли и отчаянии. Глупо было бы пренебрегать таким даром.

***

– Кто так сильно разбил вам сердце? – спрашивает один из заказчиков, молодой омега из Снежной с тягой к кавеховскому искусству, когда архитектор презентует готовый заказ. Они уже какой вечер проводят за столиком в таверне, и разговоры утекают далеко от проекта загородного дома. Александр кажется очень приятным. – Я сам, – качает головой Кавех, ему не хочется вспоминать, но мозг проецирует ощущение иллюзорных пальцев на ушах. Кавех трясёт головой, пытаясь выгнать воспоминание, когда его лицо ловят горячие ладони, и Кавех тянется к ним с жаждой. Горячее дыхание греет шею, когда Кавех раскидывается на постели, губы касаются аккуратно, нежно, как он хотел ощущать другие, но Кавеху так хорошо, как ещё никогда не было. Он отдаётся полностью другому омеге, они целуются медленно и тягуче, а потом мужчина опускается губами ниже и ощущение горячего языка внутри опустошает целиком. Его бёдра дрожат, и в голове пусто. Звенящая сладость кожи становится спасением, Кавех захлёбывается в щемящей нежности, когда ртом глубоко опускается на член, когда его мягко тянут ниже, путаясь пальцами в волосах. И всё становится хорошо. На парочку из двух омег косятся, но Кавеха это мало интересует. Он чувствует себя до предела счастливым, когда целует Александра на площади, когда остаётся в его съёмном доме почти каждую ночь и тает в ласковых руках. Чужая течка заставляет их закрыться дома на целую неделю. – Кави, – жарко стонут в губы, когда Кавех глубоко проникает, вжимая омегу в матрас. Страсть кипит под кожей, пробуждая всё животное, что есть внутри. Кавех утыкается носом в шею. Сладкий запах кружит голову, даже несмотря на то, что омеги плохо распознают друг друга. Кавеху это и не нужно, достаточно душевной близости, что превращается в физическую трепетным желанием. С аль-Хайтамом он сталкивается случайно, когда они с партнёром выходят на вечернюю прогулку и заглядывают в таверну. За столиком в другом конце Сайно и аль-Хайтам выпивают, и Кавех старается не смотреть, чтобы не давать себе лишнего повода сомневаться. Он счастлив, у него всё предельно хорошо. Александр рассказывает что-то о новом проекте, а Кавех не слышит, замечает, что аль-Хайтам стал выше, на открытых руках красуются мышцы, выдавая длительные тренировки. Их взгляды пересекаются лишь на секунду, но этого хватает, чтобы выбить из Кавеха воздух. – Кави, всё в порядке? – обеспокоенно спрашивает омега, обнимая за плечи и целуя в уголок губ. Кавех жмурится. – Просто голова кружится. – Тогда пошли домой. Кавех позволяет себя увести, погружённый в мысли. Он-то думал – отпустило, но всё зря. Сколько бы не пытался выкинуть аль-Хайтама из головы, одна нечаянная встреча ломает как в первый раз. – Я хочу позвать тебя с собой в Снежную. Моё обучение здесь почти закончено, а ты сможешь увидеть, что в итоге построили по твоему проекту не только на фото. – Нам надо расстаться. Кавех не хочет разбивать чужое сердце, но ещё больше не хочет врать человеку, который подарил ему счастье. Александр такого не заслуживает, он сможет найти себе кого-то настоящего. – Ты всё ещё его любишь? – омега всегда понимает больше, чем говорит. Кавех сжимает рубашку напротив сердца, захлёбываясь в собственных чувствах. Он сознается во всем, пока заботливые руки обнимают, гладят по ушам. Кавех не заслуживает такой нежности после всего, что сделал, как воспользовался чувствами, чтобы заполнить зияющую пустоту внутри. Кавех собирает вещи той же ночь. На пороге Александр притягивает его к себе и целует на прощание. – Ты любил меня? – спрашивает омега, и Кавех не мнётся с ответом, выдыхая в чужие губы: – Больше, чем других. – Но этого всё равно недостаточно, – качает головой Александр. – Он не заслуживает твоё сердце. – Я знаю. Пустой дом встречает холодом.

***

Алькасар-сарай – трагедия, которую не описать ни одному писателю, как бы искусен он не был. Кавех вкладывает всё, что у него есть, в своё искусство и остаётся без гроша в кармане, зато создаёт что-то по-настоящему великое. Один вид захватывает сознание, и слава расходится дальше, только это не радует. Он продаёт последние рабочие принадлежности и какие-то личные вещи, оставляя лишь Мехрака, который настолько дорог сердцу, что расстаться с ним равносильно потере рук. Но и его он на время отключает, оставаясь со звенящей пустотой наедине. Притрагиваться к работе Кавех даже не думает. Он вложил в Алькасар-сарай не только мору. Он оставил душу, вывернул наизнанку, в попытке сохранить идею и дать ей жизнь. Глаз бога сияет в руке насмешливо. Знак мудрости. В чём же была мудрость, когда роковым утром он умолял Дори закончить проект за свой счёт? Архонт, наверное, смеется над его глупостью. Кавех снова выбрал не себя, а идею, мечту, и остался с голой жопой. Некстати, вспоминаются давние слова аль-Хайтама. Тот предупреждал, что идеализм закончится бедой и оказался прав. Кавех даже не злится на ссору двухлетней давности. Теперь он видит шире. Когда он засыпает на узком диване таверны, ощущение эфемерной крошечной ладони вплетается в волосы и тихий голос шепчет: "мудрость всегда будет на твоей стороне, пока тебя ведёт сердце, оно не может ошибаться". Кавех грустно смеётся, надежда в нём умирает с каждым глотком вина. Так его и находит тот, кому меньше всего хочется показываться в столь скверном состоянии. Кавех изображает веселье, но взгляд аль-Хайтама, как прежде, вспарывает идеальную маску, обнажая до костей. И Кавех сдаётся без боя, выливая всё, что мучило две безумно долгие недели. Зачем скрываться перед тем, кто и так видит его насквозь? Осуждение и непонимание? Этого и так между ними было вдоволь, аль-Хайтам никогда не питал иллюзии на его счёт, так что терять уже нечего. Кавех ждёт, когда аль-Хайтам нанесёт решающий удар, прекратив их заочные споры в регулярных журналах, в которые Кавех вписался после расставания, понимая, что не может заглушить чувства. Он ждёт слов, что надорвут тонкую надежду, оставив лишь одну возможность – сорваться вниз, увлекаемым ускорением свободного паления ближе к концу. Но аль-Хайтам ничего не говорит, просто берёт его за предплечье и ведёт прочь. – Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы? – спрашивает альфа, когда Кавех глядит в сторону дома растерянный. – Я создал величайшее искусство, – выдыхает Кавех, – абсолютная чувственность в каждой детали. Ты можешь считать это глупым, но я снова отдал бы всё и даже больше, чтобы воплотить себя. Я не думаю, что ошибся. Иногда, чтобы сделать что-то прекрасное, надо разрушить всё до основания. Даже если это ты сам. Аль-Хайтам качает головой, и в уголках его губ прячется улыбка. – Меньшего я от тебя и не ждал. Кавех крепче сжимает горячую ладонь. Возможно, они просто выросли. Он знает, что аль-Хайтам никогда не поймёт ход его мысли и никогда не согласится, но это больше не кажется важным. Тот, кто был дальше всего, единственный оказался рядом, когда Кавеху это было нужно. Сердце ведь не может ошибаться?