Надеюсь, Кайзер всё слышал

— Мне не нравится, как этот немецкий ублюдок смотрит на тебя. Рин толкается жарко и глубоко, так сильно и несдержанно, словно хочет выбить из Исаги все значительные и незначительные посторонние мысли — Йоичи хорошо вжимает в прохладную скользкую плитку душевой. Член горит и пульсирует, обожженный изумительной теснотой внутри Йоичи, вынуждающий их обоих забыть буквально обо всем, и даже о самой серьезной проблеме Исаги в виде доводящего до бешенства Кайзера, которому он готов глотку перегрызть в любой момент, из-за которого ни один матч не идет так, как надо. — Мне не нравится его голос, когда он говорит с тобой, его лицо, когда ты отвечаешь ему, мне абсолютно, черт возьми, не нравится он и его внимание к тебе, — продолжает Рин монотонно, проникая до основания, до оглушающего шлепка о голые бедра, но Йоичи наверняка слышит эту бурлящую, словно крутой кипяток, с титаническим трудом сдерживаемую ярость, направленную на единственного в мире человека, которого Итоши терпеть не может даже больше, чем старшего брата. Исаги не обмануть, не провести фальшивым спокойствием, потому что ему известно о Рине больше, чем тот сам знает о себе, и эта жуткая проницательность не оставляет путей к отступлению, ни одного нормального выхода, кроме как признаться. Да, Рин зол до кроваво-красной пелены, застилающей взгляд. Да, Рину нестерпимо хочется искусать чужую шею и не оставить на коже ни одного целого участка, чтобы каждый видел, что с Йоичи категорически нельзя флиртовать. Да, у Рина определенно есть проблемы с контролем агрессии, а еще он ужасный собственник, но Исаги приводит это в странный извращенный экстаз. Рин уже понял, что Йоичи нравится жестко и быстро, чтобы лицом в подушку или щекой в стену, чтобы обжигающие кожу шлепки по заднице и пальцы в волосах, больно оттягивающие короткие пряди. Итоши нужно слышать Исаги, неважно как — высоким вскриком от плавного глубокого толчка с оттяжкой, сладким стоном от языка, тщательно вылизывающего за ухом, коротким вздохом от грубой ладони на его члене. Знать, что Йоичи вне себя из-за него, из-за Рина, чувствовать его податливость и невольную временную покорность, целовать в припухшие губы и понимать, что Исаги такой темпераментный и страстный лишь с ним, в редкие моменты уединения. Сегодня отвратительные выходки Михаэля Кайзера на поле и его раздражающе наглая манера общения становятся отличной прелюдией, лучше всякой нежной ласки и томных долгих поцелуев. Может, Рин начинает ненавидеть его на десятитысячную долю процента меньше. Если бы не Кайзер, его неоднозначные касания и двусмысленные ухмылки в матче с Италией, Итоши, обычно спокойный и старающийся казаться отчужденным, не завелся бы с пол-оборота, не ворвался бы в раздевалку немецкой команды под понимающие взгляды товарищей Исаги, покинувших помещение, как только за Рином захлопнулась дверь. Не ввалился бы в незапертую душевую, впечатывая изумленного Йоичи в полупрозрачное стекло кабинки и в плитку на стене. И не трахнул бы Исаги до трясущихся коленей и сорванного голоса, неистово и дико, словно в последний раз, словно вероятность еще раз знойно отыметь его с сегодняшнего дня устремится к нулю. Пот по спине катится градом, теряется в упругих струях воды, хлещущей из душа — Исаги кричит, не пытаясь звучать тише, когда Рин прижимается теснее, слегка меняя угол. Итоши чудом дотягивается до вентиля и выкручивает на максимум, от резко возросшего на плечи давления ощущения становятся пикантнее. Судя по хриплому поощрительному стону, Рин все делает правильно. Из слезящихся от переизбытка чувств глаз Исаги разве что шипящие искры не сыпятся на пол. Голова у Рина совершенно точно кружится, как на самых экстремальных аттракционах в парке развлечений. Так или иначе, ни одному из них не сравниться с крышесносным, агрессивным сексом, бешеный ритм которого Исаги принимает с плохо скрываемым наслаждением. Наверняка пытается понять, почему Рин набросился на него так внезапно — в честь сокрушительной победы, в отместку за наглость Кайзера или просто так, только это не имеет значения, пока Итоши с какой-то первобытной, животной страстью натягивает крупно дрожащего Йоичи на свой член и двигается, быстро наращивая темп, игнорируя подкашивающиеся ноги и умоляющий скулеж. — Если он еще хоть один гребаный раз подойдет к тебе, я сверну ему шею, клянусь, — говорит Рин прямо в ухо, смутно догадываясь, что до сохранности Кайзера Исаги нет абсолютно никакого дела. Взаимное удовольствие наполняет напряженное тело до краев — и как только они с Йоичи не лопаются хлипкой мыльной пленкой под таким напором, думает Рин. В Исаги жарче, чем на огненно-красной поверхности солнца, он нестерпимо узкий, дьявольски соблазнительный, и непонятно поэтому, кто кого имеет. Иногда Рину кажется, что даже его колючие вспышки гнева — спланированный Йоичи саботаж. — Пожалуйста, быстрее, — он просит протяжно и голову запрокидывает на чужое крепкое плечо, руку тянет назад, чтобы вцепиться во влажные волосы на затылке Итоши, подмахивает в такт хаотичным, бессистемным толчкам. Он болезненно сжимает Рина внутри — лишь от этого нестерпимо хочется кончить, но Итоши стойко сопротивляется эгоистичному желанию оставить Исаги неудовлетворенным. — Рин, боже, Ри-и-ин, — от капризного хныканья кровь, которая должна приливать к мозгу, стремительно оттекает к без того каменно твердому члену. Итоши не совсем понимает, чего конкретно требует Йоичи. Это и не важно, ведь Рин даст ему гораздо больше, чем тот просит. Прикусывает и посасывает трогательно выступающий шейный позвонок, мелкой россыпью поцелуев скользит к красным ушам и обводит языком ушную раковину, слюнявя чувствительный хрящик. Рин сбавляет темп, но наращивает амплитуду — Йоичи едва не бьется лбом о плитку, когда Итоши полностью выходит из него с пошлым хлюпающим звуком и тут же заполняет вновь, не давая свыкнуться с ощущением опустошенности. Он экспериментирует с ритмом и скоростью, то замедляясь мучительно, то ускоряясь так, что Исаги хватает его за предплечье в беззвучной мольбе прекратить, не оставляет ни малейшего шанса на то, чтобы приспособиться. Рин подхватывает его под бедра, и Йоичи приходится стать на носочки, чтобы не рухнуть на пол. Ощущения становятся несоизмеримо ярче и концентрированней, потому что член Рина скользит особенно глубоко, попадает точно по простате. Исаги кричит — его сладкий, тягучий голос отскакивает от стен и вплавляется в разгоряченную кожу. Итоши нигде и никогда не слышал звука сексуальнее. — Давай еще раз. — рычит он на ухо, сжимает беспомощно скребущую по стене руку Йоичи собственной, переплетает пальцы, — Для меня. Громче. Исаги не нужно повторять дважды — он отлично адаптируется под экспоненциально растущие аппетиты Рина и прекрасно с ними справляется. Стены тут картонные, даром что проекту выделяют такой ошеломительный бюджет. Итоши осознает, что их великолепно слышно по ту сторону пустой душевой всем, кто по роковой случайности неосторожно проходит мимо, и Йоичи осознает тоже. Поэтому, наверное, и всхлипывает, стонет во всю силу своих легких, бормочет севшим голосом его имя, словно в бреду, обрывая изредка мольбами-приказами, неловко оборачивается через плечо каждый раз, как Рин останавливается. На пике выброса адреналина чувства обостряются до предела, наотмашь бьют по мозгам и под дых хлестким, неконтролируемым возбуждением. Рин дергает Исаги на себя и выворачивает так, что опасно хрустит плечевой сустав, целует остервенело, словно Йоичи растворится во влажном пару душевой, осядет на потолке противной сыростью, забьется в швы между плиткой, если Итоши не скользнет языком в его рот немедленно. Кусает нижнюю губу в кровь, впитывает жадно ее терпкий металлический вкус и сдавленное мычание, которым Исаги выражает слабый протест. Рину кажется, что он становится патологически зависимым, безнадежно пропавшим — с Исаги невозможно иначе, нереально от сердца его отодрать и образы навязчивые выкинуть из сознания, скомкав, словно испорченный протекшими чернилами лист бумаги. Пахнет сексом, мылом для душа и безумием — Итоши шумно втягивает носом плотный, душный воздух и лезет языком глубже, как будто стремится Йоичи вылизать всего изнутри. Его руки на бедрах, его руки на талии, его руки на груди и на шее, шарят беспорядочно по изгибающемуся немыслимой дугой телу, гладят и сжимают. Дрожь Исаги удивительно резонирует с участившимся сердцебиением, грохочущим в висках. Рин вновь замедляется, чтобы оргазм не настиг его слишком быстро. Йоичи, плотно прижатый к стене, извивается и мечется под ним, пытаясь двигаться самостоятельно, но ему не хватает места, чтобы ускориться. — Рин, пожалуйста, — повторяет раз десятый — из тех, что Итоши успевает разобрать и сосчитать. Издает какой-то сдавленный звук, не то писк, не то стон, не то исковерканное имя. Рину срочно нужно увидеть его лицо. Он разворачивает его к себе, подхватывает под задницу, безжалостно выбивая из-под ног точку опоры. Йоичи цепляется за него мертвой хваткой и всхлипывает в плечо, но недолго, потому что следующий толчок заставляет откинуться назад и неосторожно удариться затылком. Определенно, оно того стоит — щеки красные-красные, взгляд рассеянный, с поволокой, жаждущий и ждущий, соблазнительно блестящие слюной губы и кровоточащая ранка, оставленная Рином, на нижней. У развратности должны быть хоть какие-то границы. В том-то и дело, что у Йоичи их нет в принципе. Невозможно возбудить еще больше, но Исаги удается. Кожа на спине неприятно саднит — Йоичи впивается в нее короткими ногтями, едва ли внятно соображая. Скрещивает лодыжки за поясницей, его жадное «еще-еще-еще», его жалящие укусы на шее и на плече, его упругое горячее нутро, сопоставимое, пожалуй, лишь с жаром в эпицентре взрыва сверхновой, сводят Рина с ума, напрочь лишают рассудка. Он сгорает заживо в пламени чужого тела, в спонтанной злости и во вспыхнувшей мгновенно, словно розовая сера спички, ревности, бьется в метафорической агонии и понятия не имеет, как выбраться невредимым из этого адского котла. Рин терзает беззащитную шею до бордовых кровоподтеков, расплывающихся интенсивным сосудистым рисунком под кожей, Исаги закатывает глаза и стискивает Итоши меж бедер сильнее. Они друг друга однозначно стоят, не получится иначе объяснить их идеальную синхронизацию, одинаково загнанно бьющиеся сердца, пылкие, предельно откровенные взгляды, один воздух в легких на двоих, влажный и тяжелый. Рин никогда не говорит Йоичи, что любит — это не то чувство, которое он может себе позволить, не то, на что он способен, не то, что на самом деле требуется от него. Итоши кажется, что его собственное имя слетает с губ Исаги чаще, чем делятся клетки в их разгоряченных телах. Он теряет его суть и смысл, пока Йоичи продолжает исступленно повторять, лихорадочно шаря ладонями по широкой спине: — Рин-Рин-Рин, сильнее, Рин, ну же, о-о-ох, господи! Вместо слов и признаний Итоши крепко целует в приоткрытый рот, уверенно отбирает у Исаги вскрик и запредельно высокий стон, двигается быстрее, мгновенно отзываясь на реакцию Йоичи и его предоргазменную дрожь. Поза откровенно неудобная, у Итоши начинают затекать и неметь руки, только никто не обращает внимания на мелкий дискомфорт — по крайней мере Исаги не отвлекается от разрывающих на части ощущений, когда изливается себе на живот и пачкает Рина спермой тоже. Он потрясающе удерживает Итоши внутри, мягкие теплые стенки плотно сокращаются вокруг члена, и вытерпеть еще хотя бы одну крохотную секунду Рин не в силах. Кончает, уткнувшись мокрыми губами куда-то в щеку Йоичи, толкается еще пару раз, стремясь продлить удовольствие, едва не задыхается, пока тонет в чувстве опустошения и невероятной, нечеловеческой как будто усталости. Рин медленно опускает Исаги, придерживает за талию, чтобы тот не рухнул на пол, хотя, если честно, у самого ноги чудовищно дрожат. Рин ожидает от Йоичи любой реакции, от клокочущего в голосе гнева за такую неожиданность до глухого игнорирования, но Исаги сражает его наповал. — Надеюсь, Кайзер все слышал, — говорит он просто и берет с полочки мыло. Что же, Рин с ним — и это поразительно настолько, что даже не верится — вполне согласен.