Ирем

      Намджун поднимает тяжёлые ящики с фруктами, ставит их один на один и провожает взглядом пушистые облака, беззаботно плывущие по небу. Они свободны, они могут лететь куда захотят, они лёгкие и прозрачные, на них нет никаких ограничений. Он слышит приказы стражников, берёт мешок с кормом и идёт в сторону конюшни. На него повесили всю грязную работу: разносить товар в кухни дворца, корм лошадям, носить им ведра с водой и новое сено.       Словно солнцем окутанный омега поправляет широкие рукава рабочего платья. Он стоит спиной, лучи путаются в его светлых волосах, распадаются на тонком силуэте и волнами стекают к ногам. Омега гладит изящными перемотанными запястьями лошадь по голове и говорит ей что-то на незнакомом языке, явно улыбаясь и тихо смеясь. Намджун замирает у входа в конюшню, смотрит, как заворожённый, не в силах пошевелиться. Омега, почувствовав чужое присутствие, оборачивается и пугается, сразу же прижимая ладони к лицу. Он делает шаг назад, прячется за спокойной лошадью и кивает на стену, указывая, куда положить мешок.       — Прости, хатун, я… не знал, что здесь омега. — Намджун отводит взгляд, оставляет корм и глазами следит за солнцем, проходящим будто бы сквозь. — Ты будто из бриллиантов.       — Не смотри, не смотри, уходи! — Он отходит, но упирается спиной в стену. — Я ужасен, уходи.       — Что ты такое говоришь? Ты ведь сверкаешь. По-настоящему сверкаешь в этом грязном и тёмном месте. Как тебя зовут?       — Чимин. Меня зовут Чимин. Эфенди, если ты сейчас не уйдёшь, я позову стражников, — предупреждает Чимин и выставляет вперёд руки. Он не хочет, чтобы кто-то видел его изуродованное лицо, чтобы его считали испорченным и грязным. — Уходи, давай!       — Меня зовут Намджун! Будь осторожен, Чимин. — Он уходит, оставляя после себя давящую тишину.       Стражники заглядывают через несколько секунд, спрашивают, всё ли в порядке, убеждаются, что омега работает, и оставляют его одного. Чимин садится на стог сена и вытирает испачканные руки о тряпку. Перед ним ведро с водой, солнечные зайчики отражаются от гладкой поверхности, прыгают по стенам, попадают на медовую радужку, заставляя жмуриться и опускать глаза. Он случайно натыкается на своё отражение, минуту всматривается в глубокую рану, а после резко отталкивает воду, разливая.       — Ненавижу, ненавижу! — говорит на своём языке Чимин и истерически смеётся. — Да чтоб ты сдох! — Никто из окружающих в данный момент не знает греческий. Он знает это, поэтому не отказывает себе в удовольствии высказать всё, что думает о правителе, о всей царской династии, о шехзаде и запертых в санджаках валиде. — Всё в порядке! — повышает на стражника голос он и отходит к лошадям. — Конь ногой толкнул, вот и разлилась вода.       — О чём ты говорил? Что за язык неверных?!       — Оводы и пчёлы грызут лошадей. В моих землях использовали наговор, чтобы отогнать насекомых от скота. Ненавижу вас, стариковские псы! — Чимин невинно улыбается и поправляет рукава накидки. — Мне нужно работать.       Он обходит охранников стороной, направляется в сторону крана, держа в руках ведро с грязной водой. Те недовольно смотрят ему вслед, открыто обсуждают раны на некогда красивом лице и не отказывают себе в дерзости схватить Чимина за рукав и развернуть к себе, чтобы ужаснуться от глубокого пореза, тянущегося от внешнего уголка глаза до линии нижней челюсти. Мустафа знал, как изуродовать, чтобы больше никто не посмотрел на молодого парня, чтобы над ним насмехались, чтобы его боялись и пугали им детей. А ведь не о такой жизни мечтал Чимин.       Родом он из солнечной и зеленой Греции, был сыном знатного купца. Чимин был гордостью и надеждой семьи, славился в их городе своей добротой, милосердием и открытым к состраданию душой: помогал беднякам, кормил оставшихся одних детей, организовал небольшую школу для маленьких омег, чтобы те могли получать бесплатное образование, развиваться и после работать. Учителями были его друзья и сам Чимин. Они обучали вышивке, готовке, грамоте, основам арифметики и чтению. Сначала школа не была популярна, со временем всё больше детей и подростков приходило просто посмотреть, просто посидеть на нескольких уроках. Они всегда оставались, рассказывали знакомым, их родители помогали с обустройством классов. Взрослые омеги проводили некоторые занятия, делились опытом, каждый раз хвалили Чимина.       Неожиданно случилась буря. Нашествие турецких разбойников, которые разгромили городской рынок, украли всё золото, драгоценные камни, зерно, а после пришли за юными омегами. Родители прятали сыновей, готовы были заплатить любые деньги, но османы были неприступны. Они украли Чимина и других омег, силой посадили их на корабль и увезли на Восток. Его жизнь в тот момент разделилась на «до» и «после». Он старается не вспоминать дом, оставил попытки написать письма родителям, ведь калфы всегда сжигали их. Чимин остался совершенно один в кровавом дворце, который не пощадит никого. Он мечтал стать любящим мужем и папой, родители поддерживали брак только по согласию обеих сторон; он мечтал заниматься правами омег и детей в их государстве; он мечтал открыть большую школу, чтобы там хватило места всем желающим. Теперь же он вынужден терпеть презрение и ненависть к себе, кутаться в тёмные платки и убирать за лошадьми без возможности исправить свою жизнь.       — Мне не о чем с вами разговаривать. — Чимин вырывает руки из хватки и выливает грязную воду под ноги стражникам. — Мне нужно работать, вы мешаете.       — Ты не забывай, что о тебе никто уже и не помнит. — Альфа похабно улыбается. — Если мы захотим, то воспользуемся тобой в любой момент. Опустим твое мерзкое лицо в грязь и…       — Отойдите от него! — неожиданно кричит Юнги и кивает евнухам, которые подходят к мужчинам. — Кем бы он ни был, вам запрещено трогать омег. Знайте своё место. Уходите! — Хазнедар прижимает Чимина к себе и заводит к лошадям, усаживает на стог сена и поднимает пальцами его голову за подбородок. — Я принес мазь. — Он наносит приятно пахнущую травами смесь на кожу и аккуратно втирает её. — Она должна ускорить заживление и уменьшить шрам. Я ведь говорил, чтобы вы были осторожны, хатун. Мне нельзя приходить сюда, но как же я мог бросить своего лучшего ученика, Гюнеш. Ах да, Чимин. Тебе ведь нравится твоё родительское имя. Но, если ты захочешь, мы всегда сделаем тебя солнцем.       Чимин в глаза не смотрит, знает, что не увидит там ничего, кроме жалости. Она ему не нужна. Он сильный, справится и без неё. Переживёт, сбежит и будет счастливым. Юнги с самого начала был снисходителен к нему, выделял среди других учеников, препятствовал тому, чтобы Чимин пошёл по золотому пути. Хазнедар с самого начала понимал, чем всё закончится, во что превратится невинная красота. Солнце станет бурей, которая однажды отомстит. Он уверен в этом.       — Знаешь, — говорит Юнги и садится рядом, протягивает красное яблоко, стащенное с кухни, — привезли одного наложника. Его забрал шехзаде Чонгук. Такой… дикий. А глаза какие, Гюнеш, не поверишь. Чёрные, глубокие, в обрамлении ресниц, таких же черных. Так он, негодник, начал с дерзости господину, тот и забрал его в свои покои. Не рассказывали, что там происходило, но теперь Тэхён, так его зовут вроде, живёт на этаже фаворитов в отдельных покоях. Он весь укутанный, лицо никому не показывает. Швея к нему заходил, вышел, вид был у него, будто шайтана увидел. Что-то мне подсказывает, что с таким характером скоро он к тебе присоединится.       — Слышал, стражники о нём говорили. Мне кажется, он райски красив, раз шехзаде простил ему дерзость и грубость, — грустно отвечает Чимин, откусывает яблоко и улыбается, глядя на лошадей. — А вот и не дам, — дразнит он, делая ещё один укус. — Я готов выполнять самую грязную работу, только, пожалуйста, заберите меня отсюда, Юнги-хазнедар, — умоляет он. — Я знаю, что нельзя, но ведь они скоро уезжают в санджаки, можно мне куда-нибудь?       — Гюнеш, если бы я только мог… — Юнги гладит его по волосам и грустно улыбается. — Один Аллах ведает, что будет дальше. Потерпи, удача будет и на твоей стороне. — Он обнимает омегу за плечи и ерошит его светлые волосы. — Ты красивый. Даже со шрамом красивый, Гюнеш. И ничего этого не изменит. Твои зелёные глаза, твоя улыбка, твой голос и изящество в руках. Уверен, найдётся на свете альфа, который падёт к твоим ногам.       — Не говорите так, вы делаете мне очень больно, Юнги. Мне пора возвращаться к работе. Спасибо вам. — Чимин встаёт на ноги и отдает остаток яблока белой лошади. Разливает в миски под стойлами воду и не оборачивается, когда хазнедар уходит, оставляя его одного.       Чимин сильный, он со всем справится. И обязательно создаст из уродства красоту.

***

      Юнги возвращается в гарем, попадая в самую гущу сплетен и слухов. Он повышает голос, приказывает наложникам замолчать и объяснить, что происходит. Те перебивают друг друга, выкрикивают, пытаются рассказать очередную новость. Из потока информации Юнги понимает, что новый омега Тэхён что-то натворил, а разбираться с этим, конечно же, главному казначею. Хазнедар расталкивает толпу вокруг себя, поднимается на второй этаж и стучит в запертую дверь. В ответ тишина. Тэхён не откроет просто так, наверняка сделал что-нибудь с собой. Страшные мысли ползут одна за другой, стражники подходят со спины и предлагают выломать дверь, но их останавливает громкий спокойный голос Чонгука, который неожиданно появляется, заставляя замолчать всех присутствующих.       — Открой дверь. — Он дёргает за ручку и медленно выдыхает, когда не получает реакции на свой приказ. — Я прошу только один раз. Тебя жестоко накажут, если ты не станешь повиноваться.       — И пусть. Надеюсь, умру от заражения крови и никогда больше не увижу вас, — холодно отвечает Тэхён. — Я хочу быть свободным. В этом дворце свободны только мёртвые, я понял.       — Глупый омега, что ты такое говоришь, — вмешивается Юнги, — о, Аллах, помилуй нас. За что нам такое наказание. Шехзаде, не слушайте его. Он с ума сошёл, раз позволяет себе такие речи.       Чонгук усмехается, поражается дерзости и смелости. Тэхён играет с огнем, не стесняется в выражениях и правдиво озвучивает мысли. За это шехзаде готов простить его.       — Собаки! — выкрикивает Тэхён и с грохотом бросает что-то в дверь. — Ненавижу вас! — Ему вторят звуки разбитой посуды и разгромленной комнаты. — Ненавижу!       — Ещё одно слово, Тэхён, и ты познакомишься с розгами. Поверь, тебе лучше открыть дверь, — строго говорит Юнги и поглядывает на Чонгука, который усмехается и кивает стражникам, чтобы те ломали дверь.       Евнухи наваливаются на дверь, толкая её плечами. Дерево трещит под силой и с грохотом падает под ноги шокированному омеге. Тот смотрит то вниз, то вверх, не веря своим глазам. С осторожностью делает шаг назад и смотрит на спокойного и отстранённого альфу. Чонгук не показывает эмоций, но он искренне рад, что с омегой всё хорошо и тот не выпил яд или не вскрыл себе вены. Шехзаде просит оставить их вдвоём, проходит к кровати, садится на край и внимательно смотрит, явно ожидая объяснений. У Тэхёна от чужой безэмоциональности кровь в жилах стынет. Он тяжело дышит, понимая, что натворил, склоняет голову и ничего не говорит, боясь реакции. Чонгук ждёт. У него много времени, он готов выслушать любое объяснение столь неадекватному поведению. Тэхён продолжает молчать, взгляда не поднимает, стук собственного сердца в ушах слышит, впервые теряет весь запас дерзости и смелости.       Слуги стоят за стенкой, им также интересно произошедшее, они ожидают приказов господина. Омеги перешёптываются, не слушают просьб Юнги, который сам стоит с другой стороны и, затаив дыхание, ждёт развязки.       — Виноваты в произошедшем вы, — всё же набирается сил Тэхён и первой же фразой рушит все границы и моральные нормы. — Я просил свободы, мне её не дали. Пришлось брать дело в свои руки. Я, мешок, Босфор…       — Ты смеешь обвинять меня в том, что ты разгромил целые покои? — удивляется Чонгук. — Что ж, ты, видимо, считаешь себя бессмертным, раз позволяешь такие речи. — Он поднимается с постели и вплотную подходит к омеге. — Я вижу страх в твоих глазах. И что за тряпки на тебе?! Я приказал принести тебе лучшие ткани, а ты всё равно выглядишь словно оборванец с базара.       Тэхён усмехается, демонстративно поправляет рукава накидки и случайно касается пальцами ладони альфы. Его кожа горячая, словно лава. Чонгук ощущает секундное прикосновение настоящим огнем, заглядывает в тёмные глаза и натыкается на собственное отражение, смешанное с безразличием. Тэхёну не страшно. Он восстановил дыхание, перестал слышать сердце, принял свою участь и желает лишь одного. Шехзаде не даёт этого, уходит прочь, задевая плечом чужое, приказывает слугам убрать всё, а о произошедшем промолчать. Не приведи Всевышний, инцидент дойдёт до Мустафы, который не просто казнит за такое, а устроит настоящий ад, подвергнув многочасовым жестоким пыткам.       — Ты сумасшедший, хатун, — говорит Юнги и собирает остатки фарфоровой вазы — подарка венецианских купцов. — Я не знаю, почему господин не наказал тебя, но…       — Он не поднимет на меня руку никогда. — Тэхён разворачивается к нему и наклоняется, чтобы помочь. — Портной уже рассказал вам о моём лице? Уверен, слухи дошли и до султана. Хотите взглянуть?       — Не веди себя так, хатун. Ты переходишь грани дозволенного. Здесь не твоя родина, никто не будет с тобой церемониться и терпеть непослушание. Ты поплатишься, Тэхён.       Тэхён не отвечает, отдаёт осколки и мусор евнухам, заправляет выпавшие пушистые пряди под золотую вышивку и улыбается. Он и сам не ведает, что и почему творит, позволяет эмоциям брать верх над собой. Тэхён решает, что нет смысла мстить в момент, когда от него этого ждут, а всё внимание приковано к нему. Он затаится, станет покорным, сыграет нужную роль, а после обрушит чёртов дворец на головы всем виновным. В особенности на Чонгука.

***

      Чонгук ходит по своим покоям, пытаясь успокоиться. Он сам себе удивляется, ведь не приказал наказать Тэхёна, провести показательную порку, сбросить его тело в мешке в море за подобную дерзость. Шехзаде даже прощать его не стал, ведь не может злиться на безумного омегу, показывающего всю свою смелость и гордость, не склоняющего головы и невероятно привлекательного. Чонгуку очень хочется увидеть лицо, не скрытое тканью, но он не позволяет себе сорвать её и раскрыть тайну чужой внешности. Шестое чувство подсказывает, что ещё не время, что Тэхён сам откроется ему, а он сделает для этого всё возможное.       Стук в дверь.       — Шехзаде, Юнги-хазнедар пожаловал. — Стражник кланяется и ожидает ответа от господина.       — Зови.       — Шехзаде, прошу простить этого несносного омегу за столь внезапное поведение, — с ходу начинает Юнги. Он не поднимает взгляда, боится отражения эмоций на лице. — Мы обязательно разберёмся с ним, он больше никогда не посмеет так себя вести. Я вам обещаю, что прощение он будет просить на коленях перед вами. Он дикий, невоспитанный южанин, который совершенно не умеет держать себя в руках. Даже ситуация с главным дворцовым лекарем. Как он, кстати?       Чонгук усмехается, подходит к омеге и поднимает его голову, держа пальцами под подбородком.       — С Хасаном всё хорошо. Царапина. Насчёт Тэхёна у меня свои планы. Через неделю я возвращаюсь в санджак, поэтому подготовь всё, что он попросит. Я забираю его в свой гарем. Уверен, в отдалённом от столицы месте он позволит себе раскрыться и стать покорней. Многие омеги противятся, а после становятся преданными фаворитами султанских покоев. Он умный, Юнги, очень умный. Я чувствую опасность от него. Следи за ним, но, хатун, сделай так, чтобы никто не узнал о произошедшем в его покоях. Повелитель сразу же казнит его, а я слишком мало времени провёл с этим огоньком.       — Как прикажете, господин. — Юнги пытается скрыть улыбку и ниже склоняет голову, закусив губу. — Простите, но что делать, если Тэхён вновь запрётся в комнате и разгромит там всё?       — Меня позовите. Я разберусь. Помни о моей просьбе, султан не должен знать о взрывном характере этого омеги. Ты навещал Гюнеша? Как он?       — Да, шехзаде. Он усердно работает. Рана на его лице начинает заживать. Альфы-стражники пристают к нему, но я надеюсь на их благоразумие. Гюнеш не растерял своей доброты и солнечности. Будет ли у него шанс вернуться в гарем? Не место омеге среди лошадей и грязи.       — Я подумаю. Можешь идти.       Чонгук отворачивается и подходит к окну, садится в кресло, когда дверь за его спиной закрывается, оставляя его одного в покоях. Тэхён не такой, как остальные. Он не слушается, не боится — в этом его прелесть. Омега смелый. В его глазах читается уверенность и наглость, он будет мстить и наверняка уже знает как. Это интригует. Чонгук на кончиках пальцев чувствует желание наблюдать за ним, впитывать каждое его действие, решение, слово. Шехзаде смутно представляет, как подчинит такого человека. Дитя свободы, шумного моря, порывистого ветра и неконтролируемого огня. Омега — самый настоящий пожар, который разрастается по дворцу, заполняя покои одни за другими. Слухи о взрывном характере текут между всеми жителями гарема, медленно поднимаются к тем, кто ничего не должен знать.       Размышления Чонгука прерывает вошедший к нему недовольный Гатафан. Причина испорченного настроения слишком очевидна, чтобы спрашивать. Старший брат садится рядом, закидывает ногу на ногу и требует слуг налить ему воды. Чонгук ждёт объяснений и подробностей, так как после его непозволительной дерзости повелителю молодого шехзаде отстранили от обсуждения дальнейшей судьбы государства. Да и сообщать ему тоже запрещено, но Гатафан идёт против воли отца, чтобы получить мнение со стороны.       — Налоги поднимут в два раза.       — Этого следовало ожидать. К сожалению, мы не сможем повлиять на него. Я надеюсь, что не разразится гражданская война. Торговцы и бедняки однозначно будут в ярости. Им сейчас-то нечем кормить своих детей, а что будет после?       — Боюсь, что после нас ждёт восстание. Уже начинаются волнения, разговоры, сплетни. К слову о сплетнях, что сделал твой омега, что весь гарем на ушах? — усмехается Гатафан и вскидывает брови. — Его прозвали дикарём с Юга.       Чонгук потирает пальцами переносицу и всем видом показывает нежелание отвечать на провокационный вопрос. Перед братом он точно не станет отчитываться и объясняться. Единственное, что смущает, — дошедшие слухи, ведь какое дело всегда флегматичному альфе до гаремных интриг.       — Ничего особенного. Забудь. Он не стоит твоего внимания. — Чонгук наливает в стакан ягодный шербет и залпом выпивает, чтобы успокоить встревоженные мысли. — Амир наверняка весь сияет от похвал отца. Пора бы избавиться от него, слишком многое себе позволяет, возомнил себя падишахом!       Гатафан кивает, смотрит в окно и закидывает голову на спинку дивана, разминая затёкшие мышцы.       — Янычары не поддерживают его. Часть пашей также выступает против. Мы можем объединить наши силы, избавится от него…       — А потом и друг от друга, — с горечью в голосе перебивает брата Чонгук и повторяет его движение. — Жестокий закон с самыми благочестивыми намерениями. Насух-паша поддержит меня, его люди есть в дворце Амира. Они внимательно следят за каждым его шагом. Даже его наложники давно куплены и верны другим людям.       — Рустем-паша и Джамиль-паша выступят против. Мы избавимся от Амира. — Гатафан вытягивает вперёд руку. Чонгук пожимает ладонь брата. — А после и от нашего тирана отца. Отомстим за Евсун, Нурака и Каира. Моего прекрасного, нежного брата. Да прибудет он в Раю.       — Аминь.       Чонгук расслабляется и больше ничего не говорит, смотрит на алый закат, яркими пятнами ложащийся на Стамбул, стекающий мягкими волнами по мраморным стенам и остающийся угасающими лужами под ногами. В его мыслях лишь Тэхён. Дикий, невоспитанный омега, который не подчиняется дворцовым порядкам, дерзит и ничего не боится, гордо вскидывая голову. Один Аллах ведает, какая судьба ждёт непокорного наложника, но Чонгук уверен: Тэхён не склонит голову искренне, он подчинится ради собственной выгоды, засмеётся, глядя в лицо, а после…       — Шехзаде, шехзаде! — Юнги вбегает в комнату, кланяется и тяжело дышит. — Простите за беспокойство, господин, но Тэхён, он… — Он смотрит на Гатафана, давая понять Чонгуку, что тот лишний.       — Гатафан, оставь нас, пожалуйста. Дело касается моего наложника. Не стоит тебе слушать интимные подробности.       Старший альфа усмехается и уходит, приказывает своим слугам привести ему фаворита для хальвета.       — Он отказывается слушаться, не надевает те платья, что вы подарили ему. Тэхён сказал, что будет это делать, если вы лично его попросите. А ещё он перевернул все подносы с едой и напитками, облив щербетом приставленных к нему слуг. Простите, что беспокою вас, но боюсь, он может сделать что-нибудь такое, что дойдёт до повелителя…       — Если уже не дошло, — спокойно отвечает Чонгук и встаёт, направляясь к выходу из покоев.       Юнги хвостиком следует за ним и мысленно молится.       Чонгук не желает выносить из дворца очередное невинное тело. Он сворачивает в проход коридора, выбирая короткий путь, быстро проходит через готовящихся ко сну омег на этаж фаворитов. Закрывает перед слугами дверь и подходит к непокорному омеге, смотря в глаза. Чонгук теряется в бесконечной тьме и отражении огня от свеч. Блики путаются в длинных ресницах, перепрыгивают на пушистые, торчащие из платка пряди и теряются на стенах.       Тэхён ничего не говорит, не реагирует на стук в дверь, не дерзит, лишь молча смотрит в ответ, прожигает взглядом, наверняка улыбается. Чонгук уверен, улыбка у него самая яркая и красивая.       Нарушает тишину и игру в гляделки Чонгук, который прижимается вплотную, ожидая реакции. Тэхён не выражает эмоций.       — Что ты творишь? Тебя убьют!       — И что с того? Убейте! Давайте! Мне нечего терять! Я не хочу быть рабом, хочу быть свободным, — предусмотрительно говорит тише Тэхён, чтобы их не услышали стоящие за дверью слуги.       — Да ты хоть понимаешь, что ждёт тебя, Тэхён? Послушай. Я не хочу, чтобы тебя скинули в Босфор. Ты мне интересен. Да где вообще видано, чтобы шехзаде уговаривал наложника подчиниться.       — Какая мне с этого выгода?       Чонгук усмехается, отводит взгляд и демонстрирует наигранное безразличие.       — Станешь моим хасеки, будешь управлять другими слугами, жить в богатстве, ни в чём не нуждаться. Если я стану султаном, то будешь как никогда близок к власти. Все омеги об этом мечтают.       — Я не мечтаю и никогда не мечтал! Мои мечты разбили и украли, а меня заперли в этом дворце. Вы словно варвары, которые распоряжаются людскими жизнями, как игрушками.       Тэхён тяжело дышит, не двигается в ожидании ответа. Он не теряет надежду уговорить отпустить себя, вновь сделать свободным. Тэхён не создан для мраморных стен, прислуживания и дворцовых интриг. Он — дитя ветра и шторма, в его душе возгораются пожары, бушуют ураганы, непокорные и смелые, ломающие преграды и сметающие со своего пути всех врагов. Тэхён задумывается: а что если поддаться Чонгуку, наступить на горло гордости и подчиниться. Хитростью и отвагой он отомстит, разрушит устоявшийся порядок. Докажет судьбе, что ей не удастся сломить его.       — В любом случае, у тебя нет выбора. — Слова как ножом по сердцу. — Скоро мы поедем в Манису, послушай слуг и выбери для себя наряды, украшения. Считай, это моя компенсация за кражу. И да, будь тише. Ещё раз разольёшь еду — заставлю есть с пола.       — Да я лучше от голода умру!       — Попытайся.       Чонгук оставляет омегу одного, приказывает слугам принести новый поднос с едой. Тэхён сидит на постели, смотрит на тарелку с фруктами и принимает решение не противиться. Он ест сладкие персики и виноград, чувствуя на языке не сладость, а вкус родных земель и сада около дома.       Всё обязательно наладится, Тэхён обретёт новый дом.

***

      Яркие звёзды загораются на небесах одна за другой. Уставший от работы Чимин ложится на сено, застеленное тканью, и закрывает глаза. Он не хочет просыпаться, ведь утром его вновь ждут грязные взгляды, отвращение и тяжёлая работа. Рана на щеке ноет, принесённая Юнги мазь лишь немного снимает симптомы и зуд. Хочется содрать с себя кожу, разорвать мышцы ногтями, чтобы истечь кровью, чтобы не смочь вставать и стоять на ногах.       — Хатун, я видел, что ты ничего не ел весь день. — Намджун появляется неожиданно. — Я принес тебе пюре из бобов с кухни. И яблоки. Юнги-хазнедар сказал передать тебе их.       — Что ты тут делаешь?! — Чимин пугается, сразу же пряча волосы и лицо под платком. — Если стражники увидят, то они обязательно пожалуются на нас. Нам нельзя разговаривать. — Он встаёт и забирает из чужих рук тарелку с едой. — Спасибо. Это сделает мою ночь чуть лучше.       — Что с тобой случилось? Почему такой красивый омега в таком грязном месте? — искренне интересуется Намджун и садится на стог сена, наблюдая за тем, как омега ест тёплое пюре.       Чимин не отвечает, мотает головой и опускает взгляд. Он не хочет говорить об этом, вновь доказывать свою невиновность в произошедшем. Да и султана он обвинять не смеет, сразу казнят.       — Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе. Спасибо. Спасибо за уделённое внимание. — Чимин отдаёт альфе посуду. — Уже поздно, пора спать. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, солнечный омега.       Намджун уверен, что даже яркая серебряная луна не способна затмить свет, исходящий из омеги. Он — настоящее солнце. И обязательно осветит какому-нибудь счастливчику путь.