Эхо ночной пустоты

***

«Дыхание жуткого известия»

      Вечернее спокойствие плавно коснулось уставшего сознания, медленно погрузив в объятия сна, пока за окном догорал янтарный закат. Его пламенные лучи обжигали собой безмятежные просторы, небрежно рисуя угасающие золотистые узоры, которые постепенно терялись в кровавых пеленах. Такая расслабленная атмосфера позволяла невольно закрыть глаза и заснуть на мягком диване, оставляя позади воспоминание вкусного ужина.       Как только небо окунулось в беспроглядный мрак, голубые глаза недовольно распахнулись: желанный сон внезапно покинул сознание, стоило громкому звонку телефона распугать притаившееся умиротворение.       — Да кому чё надо? — возмущённо пробормотал Джон, протирая сонные глаза.       В момент ночной темноты ему хотелось сбросить надоедливый вызов и поставить мобильный на беззвучный режим, однако ощущение необъяснимого волнения, которое неожиданно затронуло сердце, заставило его нервно посмотреть на экран. Тихое раздражение внезапно затмилось глубоким удивлением, а руки сразу же схватили вибрирующий телефон.       — Лили-лапушка, не ожидал, что ты побеспокоишь меня в такой поздний час, — спокойно произнёс Джон и в тот же миг взволнованно приподнялся на диване: — Лили, что... Что произошло? Так, подожди, давай ты сначала успокоишься, хорошо? Я не понимаю, что ты пытаешься сказать...       Хриплый голос девушки, искажающийся в горьком плаче, не мог связать и двух слов, безутешно теряясь в глубоких вздохах: они таили в себе немой ужас, который дрожащей волной пронёсся по всему телу писателя. Он понимал, что случилось что-то страшное, но упорно не хотел этого признавать.       — Лили, может... Может мы встретимся и всё обсудим? Подожди, я сейчас быстро соберусь и подъеду, хорошо? — его уверенность начала стремительно теряться в нарастающем беспокойстве.       — «Джон, — с трубки наконец послышались рыдающие слова, — мне с-сейчас позвонили и сказали, что... Линч...»       Как только в громких всхлипах прозвучало имя близкого друга, голубые глаза в ту же секунду заволоклись пеленой терзающей тревоги, размеренное дыхание внезапно затаилось в груди, а мягкое сердце разразилось в быстрых ударах.       — Что с ним? — нервно произнёс Джон. — Лили, не молчи!       — «Я не знаю, зачем он поступил так с нами, — дрожащий всхлип. — Линч... Как он мог... Он покончил с собой...»       Горькие слова, пронизанные глубоким отчаянием, раскалённой пустотой ударили по душе писателя, заставляя ощутить жгучую боль, которая ноющей волной затронула учащённое сердцебиение. В этот момент встревоженный взгляд сменился глубоким недоверием, пока рука с дрожью сжимала в ладони телефон: Джон чувствовал, как медленно погружается на дно жуткого известия, но в то же время по-прежнему не верил услышанным фразам. Смотря в бездонные глаза ночной темноты, он не мог принять то, чего так отчаянно боялся.       — Лили, это такая шутка, да? Наверное, вы с Линчем просто сговорились так жестоко меня разыграть, — он растерянно пытался ухватиться за незримый факт, убегая от жуткой реальности. — Он ведь не мог... Не мог так просто уйти из жизни.

***

      Кошмар ночного безумия, казавшийся неудачным мгновением, растянулся жуткой пустотой, в которой так отчаянно кричала израненная душа: она пронзалась нескончаемой режущей болью, испепелялась глубоким непониманием и бездонной потерянностью. Привычная жизнь в один миг раскололась на кровавые обломки тихого счастья, тем самым безжалостно впиваясь в изнурённое сердце. Казалось, ещё один тяжёлый вздох и кошмарное воспоминание заставит его навсегда затихнуть в пустоте.       Потерянно блуждая, холодные дни летели друг за другом подобно свирепому ветру, пока к замёрзшему окну грубо прикасался дождь. Сознание путалось в страшных воспоминаниях, которые по-прежнему не оставляли в покое: ещё недавно Джон спокойно обсуждал с Егором планы на месяц, а на следующий день уже стоял на его могиле, не понимая, почему близкий друг пошёл на такой отчаянный шаг. Во всей трагической атмосфере писатель даже не успел понять, как неделя горьким шёпотом промелькнула перед стеклянным взглядом.       В первые дни после внезапного известия Джон полностью замкнулся в себе, забившись в тёмный угол душевных переживаний: он перестал выходить на связь, каждый раз обрывая тревожные звонки сестры журналиста; почти не прикасался к еде, лишь иногда заставляя себя поесть любимые блюда. После трагической ночи писатель проводил время лёжа на кровати и пронзая комнату потерянным взглядом, в котором полностью угасла жизнь: он не давал волю эмоциям вырваться наружу, а лишь скрывал их в себе, переживая в одиночестве самый сложный момент жизни. Он отказывался от поддержки, любой помощи и слов утешения, желая остаться наедине со своими мыслями.       — Как же я подло поступаю, — хрипло шептал Джон, отклоняя очередной вызов. — Я нужен им, но не могу взять себя в руки. Я конченый идиот!       Резкие слова пронеслись по тусклой комнате горьким ураганом, в котором слышалась ненависть и чувство вины, безжалостно пожирающее изнутри. Полностью затерявшись в себе, писатель не мог избавиться от собственных осуждений: он понимал, как сильно нужен сестре и племяннику умершего друга, но ничего не делал для того, чтобы поддержать их; он осознавал, что нужно переживать горе вместе, но продолжал скрываться в глубине душевных терзаний. Всё время одиноких скитаний Джон старался бежать от навязчивых мыслей, но всегда попадал в омут горькой реальности.       — Если бы Линч знал, что сейчас происходит... Ему бы это явно не понравилось, — он устало потёр лицо ладонями. — Но я... Я не в силах даже из квартиры выйти. Всё будто потеряло смысл.       Как только угасшие глаза утомлённо закрылись, в тревожной темноте возник образ Егора: он пронзал его безжизненным взглядом пустых глазниц, пока с переломанной шеи свисала тугая петля. Такие жуткие картины, обвеянные равнодушным холодом, всю неделю не покидали сознание писателя, вновь и вновь являясь в образе бездыханного тела. В нём читалось презрение, которое заставляло сердце болезненно сжаться в груди.       Однако, привыкая к тёмным оттенкам прошлого, Джон постепенно переставал испытывать негативные эмоции: он был рад увидеть журналиста хотя бы в мёртвом образе, хотя бы в тревожных снах, после которых наступала долгая бессонница.       — Как же я безумно скучаю по тебе, Линч, — тягостный вздох. — Что же ты наделал, приятель... Зачем?       Чувствуя, как душевные переживания забирают последние силы трезвых размышлений, Джон нервно поджал губы и перевернулся набок, натягивая на себя тёплое одеяло: оно давно перестало греть его в своих объятиях и лишь на мгновение успокаивало ноющую боль.       В момент мрачной темноты писатель вновь терялся в мыслях о самом дорогом человеке, которого так глупо не смог уберечь от необдуманного поступка: он представлял, как Егор тихо обнимает его сзади, как шепчет на ухо успокаивающие слова и вселяет крепкую надежду, что всё обязательно наладится. Призрачные фантазии позволяли на мгновение мягко улыбнуться, после чего на глазах накатывались горькие слёзы, а с уст слышались тихие всхлипы – он осознавал, что на самом деле Егор уже никогда не обнимет его с такой теплотой, от которой в сердце всегда просыпался приятный трепет.       — Линч, вернись... Пожалуйста, прекрати всё это! — его голос разрастался в глубокой дрожи. — Мы ещё можем всё исправить, мы ещё можем всё изменить. Услышь меня, Линч... Пожалуйста, не оставляй меня одного...

***

      Душераздирающий одинокий крик стих в потерянном молчании, полностью пробив изнурённое сердце сквозной раной, которая продолжала искажаться в ноющей боли. Однако, как только трагедия затянулась в прошедшей неделе, тягостное чувство накрылось пеленой глубокого выгорания, потерянности и равнодушия к жизни. Он больше не ценил её, не пытался оберегать и хоть как-то позаботиться о своём будущем, полностью затонув в черноте прошлого.       Спустя несколько дней, писатель всё же заставил себя подняться с постели. Теперь, когда впереди Джон больше не видел свет, он считал должным хотя бы выяснить, почему Егор так внезапно покончил с собой: он даже не оставил записки, никаких намёков на то, что его подтолкнуло на такой шаг. Глубокие размышления лишь подводили к мыслям, что за всем этим скрывается какая-то тайна, с которой журналист так и не решился поделиться со своими родными. Сейчас, наконец встав на ноги, Джон горел желанием выяснить причину внезапного самоубийства, которого сердце упорно не принимало вторую неделю.       — Мне кажется, что здесь что-то не чисто, — вслух бормотал он. — Линч... Да он просто не мог совершить такой необдуманный поступок.       Нервно ведя руль автомобиля, писатель потерянно смотрел вперёд, стараясь сосредоточиться на дороге. За всё время тревожной поездки чёрная машина два раза едва не попала в аварию, чудом избежав серьёзного столкновения. Желание как можно быстрее оказаться в пустом доме было важнее собственной безопасности.       Как только хмурые хвойные деревья начали накрывать пространство тёмно-зелёным оттенком, Джон спешно въехал на запустелый двор, пронзая шумом мёртвую тишину: она вторую неделю бродила в округе одинокой территории, тем самым подтверждая, что в большом тёмном доме больше никто не живёт. В этот момент мрачная атмосфера вновь начала накрывать сознание, стоило Джону выйти из салона автомобиля.       — Мне теперь даже находится здесь тяжело, — горько прошептал он, чувствуя, как рыдает неугомонное сердце.       Бездыханная тишина затаилась в душевной боли, как только жуткие воспоминания вновь начали сдавливать изнутри: писатель помнил, как после тревожного звонка на огромной скорости доехал до дома журналиста, как вбежал в гостиную комнату и увидел жуткую картину, после которой глаза налились горячими слезами. Он помнил всё до мельчайших деталей, которые даже ночью не давали покоя, заставляя содрогаться в горячем дыхании.       Однако сейчас, смотря на чёрные глазницы одинокого дома, Джон пытался игнорировать душевную пустоту, затемняя её значимой целью: он жадно хотел выяснить причину, из-за которой мягкое спокойствие в один миг сгорело в ядовитой тьме отчаяния.

***

      — Чёрт, да не может быть такого, — его голос испепелялся раздражённым шёпотом. — Я по-любому должен что-то найти в этих бумажках, книгах, вещах. Мне нужна хоть какая-то зацепка всей... — тяжёлый вздох. — Всей этой трагедии.       Судорожно перебирая пыльные предметы, писатель надеялся найти в них необходимую зацепку, которая ответила бы на волнующий вопрос. Всё время тревожный поисков спутанное сознание не покидала мысль, что произошедшая трагедия – лишь чья-то жуткая инсценировка: Джон не переставал полагать, что всему виной ненавистный беловолосый мужчина, который вполне мог убить Егора ради своих целей и после подстроить самоубийство.       Однако никаких доказательств неугомонной теории не было: ни странных звонков в телефоне журналиста, ни каких-либо следов, которые могли оставить чужие люди. Тяжело вздыхая, Джон понимал, что, возможно, уже никогда не сможет узнать правду.       — Даже если эти гниды были здесь, то точно всё почистили за собой, но... — он внезапно замолчал и с горечью продолжил: — Я не могу оставить этот случай. Мне кажется, я что-то упускаю. Но что?       Продолжая перебирать бумажки, разбросанные на рабочем столе, писатель из последних сил держал в себя в руках, не позволяя нервному раздражению перерасти в панику. Находясь в тусклой спальной комнате, поглощённой мёртвой тишиной, Джон чувствовал, как тревога усиленно сдавливает изнутри, как впивается в сердце острыми когтями и заставляет ощутить глубокое отчаяние. Каждая секунда безрезультатных поисков заставляла поверить в немое молчание опустевшего дома.       Как только горькое осознание начало медленно погружаться в омут черноты, Джон невольно ощутил, словно за спиной стоит нечто безжизненное и до бесконечности холодное. Создавалось впечатление, будто оно ледяным дыханием дотрагивалось плеча писателя, заставляя почувствовать душевную растерянность и холодную дрожь, бурной волной бегущую по всему телу. Находясь наедине в большом мрачном доме, Джон точно чувствовал за спиной чьё-то присутствие.       — Что за чёрт? — нервно прошептал он, потрясённо опустив взгляд вниз. — Мне кажется, или...       Не выдержав странного предчувствия, писатель осторожно вынул револьвер и крепко схватил его двумя руками, готовясь в случае опасности сделать неожиданный выстрел. В этот момент ноющее сердце судорожно задрожало, тяжёлое дыхание затаилось в груди, а сознание погрузилось в неприятную головную боль – испытанный стресс давал о себе знать, тем самым ухудшая самочувствие. Больше всего Джон боялся увидеть впереди себя причину страшного события, но понимал безысходность ситуации, тем самым готовясь посмотреть в глаза собственному страху.       Однако, как только писатель резко обернулся в сторону двухспальной кровати, впереди себя он увидел лишь холодную пустоту. Необъяснимое чувство чужого присутствия резко стихло, словно испугавшись и покинув спальную комнату. Теперь в голубые глаза смотрела лишь бездыханная тишина, такая привычная и до безумия мрачная.       — Мне всего лишь показалось, — опустошённо пробормотал Джон. — Наверное, я постепенно схожу с ума.       Внимательно осмотрев одинокую комнату, писатель тихо выдохнул и вновь ощутил в груди тягостную боль. В глубине души он надеялся увидеть позади себя живого и невредимого друга, который наконец вернулся домой после долгой поездки. Такие слепые надежды полностью говорили о том, что Джон всё ещё не принял смерть Егора: он продолжал ждать его звонка утром, днём, вечером и даже безумно чёрной ночью. Он по-прежнему не верил в произошедшее, не желал мириться с тем, что до боли в груди считал невозможным.       

«Тяжёлый вздох и потерянный взгляд внезапно затмились громким эхом, как только в кармане неожиданно завибрировал телефон: он разрушил тишину, превратив её в потрясённое дыхание неизвестности»