drink, fxck & fall in love

За неделей прошла неделя, а за ними еще две. Дни всегда летели быстро, если впереди брезжила определенная дата, в ожидании которой иное не представляло подобного интереса. Так школьники ждут вожделенных каникул, взрослые – отпуска, а влюбленные – миг следующей встречи, считая часы. Для Хенджина мучительно долгое ожидание любимого скрашивалось перепиской, звонками и периодическим обменом интимными фотографиями. Общаться 24/7 Минхо, в силу очевидной занятости, не мог, но при возможности исправно отвечал на сообщения. О делах он все так же не распространялся, рассказывая о происходящем лишь вскользь. Зато он живо интересовался тем, как Хенджин себя чувствовал и чем занимался: как и было обещано, тот прекратил трансляции и теперь посвящал освободившееся время, как сам говорил, «заботе о себе» и «медитациям», призванным, очевидно, привести его в состояние душевного покоя. Правда, восстановление праны происходило, по большей части, путем траты денег на косметику, парфюм и одежду, излюбленном способе ублажить себя материально. Помня о взятой ответственности и не ставя данное собой слово под сомнение, Минхо покрыл расходы своего парня, который, в общем-то, ничуть тому не противился, справедливо считая, что дары Вселенной, поступаемые через кого бы то ни было, принимать стоило безоговорочно. К тому же, сам даритель, отдавая, получит куда больше – известный закон энергетического баланса. По меньшей мере, Хенджин рассуждал именно так. Накопления же, покоившиеся на своем счету он не трогал, потому что все еще желал претворить в жизнь давнюю мечту о путешествии, и спустить почти два миллиона вон в трубу казалось ему до крайности опрометчивым. И тем не менее, все эти деньги, эквивалент его беспечного и легкого существования, все же несколько отступали на второй план, ведь ничто не могло заменить живое общение с Минхо: Хенджин хотел себе парня, а не просто спонсора. Он хотел свиданий и объятий, горячего спонтанного секса, взаимных дружеских «шпилек», долгих разговоров перед сном, походов в кино и кафе, прогулок в парке, планирования обустройства жилья, в общем, всего того, что есть у множества других пар и всего того, что будет у них, стоило лишь запастись терпением. Он и ждал, коротая время за занятиями не только праздными, но и полезными с практической точки зрения. В первую очередь, это, конечно, касалось сборов: достав весьма внушительных размеров чемодан, с которым он, в свое время, успел напутешествоваться из одной съемной квартиры в другую в поисках наиболее подходящей для себя аренды, он принялся паковать вещи. Процесс этот был небыстрым. Хенджин с трудом представлял, как сможет уместить все свои пожитки, и потому поначалу не мог и подступиться, не испытывая некоторый иррациональный дискомфорт. Не потому, что он мог что-то упустить из виду – в конце концов, друзья сберегли бы забытое до случая будущих визитов. По большей части его тяготил сам факт переезда. Прожив всю свою относительно недолгую жизнь на одном месте, он не мог не питать отчаянной ностальгии по былому заранее. Даже если впереди его ожидала лучшая жизнь, Хенджин то и дело предавался воспоминаниям об ушедших днях его детства и юности, о школьных приятелях, о тусовках и вписках, о первой влюбленности, переросшей, как ни удивительно, в перспективу серьезного романа. Живший прежде одним днем, он вдруг обнаружил, что перед ним может открыться целый мир, если он предпримет шаг ему навстречу. Он и хотел, однако вместе с тем чувствовал, будто с новым этапом из его сердца вырезали целый пласт. Он оставлял своих друзей, свое – пускай только отчасти – жилье, работу, которая, впрочем, не смогла бы кормить его до конца жизни в силу специфики, но, главным образом, он оставлял часть себя, и это не могло не сопровождаться щемяще-болезненным ощущением. Может, конечно, его тревоги со временем и станут пустым отзвуком, потому что жизнь была устроена таким образом, что дружба, даже казавшаяся самой крепкой и самой всамделишной, могла изжить себя и раствориться в пене дней, равно как и все прочие подобные переживания. Хенджину не хотелось думать, что то был его случай. Не хотелось выпадать из обоймы, не хотелось переходить в разряд «дальних знакомых» для людей, с которыми он делил как моменты радости, так и мгновения куда менее приятные. Перемены, однако, не всегда значили что-то печальное и могли дать возможность для личностного роста. Логично было, в таком случае, предположить, что процесс сладится лишь со временем, когда Хенджин обретет, пожалуй, самое важное – гармонию с самим собой. И пока рядом с ним будет человек, готовый любить и поддерживать его, все будет переноситься значительно легче. Что примечательно – Минхо был словно лишен спектра подобных общечеловеческих чувств, уверяя Хенджина, что за новыми впечатлениями в Сеуле он совсем скоро пообвыкнется и станет настоящей столичной штучкой. «Поверь, будь у кого-нибудь из твоих приятелей возможность уехать, они бы это сделали и вряд ли бы переживали из-за дружбы», заметил он как бы между прочим в одном из телефонных разговоров, когда младший, надеясь не показаться избалованным, осторожно выразил свои переживания. Поддерживая нейтрально-положительные отношения с окружением своего парня, тот, тем не менее, явно был о них не слишком завышенного мнения, не причисляя к тому ряду, пожалуй, разве что Феликса – быть может, потому, что их объединяло общее отсутствие принципов касательно методов заработка. Вероятно, именно потому он и достиг определенных высот, потому что умел отделять зерна от плевел и не цеплялся за прошлое. Однако свои слабости были у всех, и Минхо не был исключением. «Ужасно по тебе скучаю, котенок», говорил он бархатным голосом, и Хенджин, тая от почти что девчачьего восторга, немедленно отвечал: «И я по тебе». И человеку весьма размытой морали подчас хотелось вещей понятнейших и совершенно обыденных – тепла близкого, заботы о ком-то и, конечно, любви. Хенджин просто знал, что Минхо любил его, и мысль эта крепла с каждым днем.

***

В день свадьбы Хенджин отчего-то волновался так, словно бы та была его собственной. Хотя взятый напрокат костюм сидел на нем весьма недурственно, он все равно придирчиво осматривал себя перед зеркалом в уборной, оправляя пиджак и галстук. Уложенные гелем волосы он также подверг критическому рассмотрению, на мгновения усомнившись в своем недавнем решении не подкрашивать стремительно отраставшие темные корни. Впрочем, они нисколько не портили общий вид и даже весьма неплохо сочетались с его оттенком блонда. В попытке перенаправить фокус своего средоточия, Хенджин почти без умолку болтал с находившимся рядом Феликсом, непринужденно обмениваясь сплетнями о том или ином общем знакомом, присутствовавшем на торжестве. – Ну, это их жизнь, конечно, не нам судить, – с деланным дружелюбием заключил он, еще с минуту назад активно обсуждавший и осуждавший. Феликс язвительно улыбнулся, не так давно и сам бестактно за глаза проехавшийся по неудавшемуся бьюти-эксперименту одной из подружек невесты. Диалог их не нашел продолжения: дверь в помещение вдруг приоткрылась, и в проеме показался Крис, одетый так же официально по случаю. Образ его дополнял аккуратный белый цветок в петлице, обозначавший положение особого гостя – свидетеля со стороны жениха. – Ну, что вы тут, утонули, что ли? Ищу вас, понимаешь, а вы перышки чистите, – сказанное несло оттенок больше добродушного укора, нежели явного недовольства. Крис не особенно любил опоздания и задержки, будучи человеком весьма пунктуальным, однако он не стремился никого прессовать, да и сказывалась атмосфера праздника: кажется, он успел «принять» немного, что называется, «для настроения». – Ха, Джинни, ты даже при галстуке такой flamboyant, – заметил он с коротким смешком. – Тебя, кстати, кое-кто ждет. Заслышав это, Хенджин, обновлявший на губах полупрозрачный розовый блеск, моментально завершил макияж и убрал небольшой стик в карман. Не нужно было пояснять, о ком шла речь, тем более что ждал он предостаточно. Минхо был в зале среди иных гостей. Появившийся незадолго до начала празднования, он прошел по своему приглашению и занял место за отведенным друзьям одного из брачующихся круглым столом, где уже находились Сынмин и Чонин, беседовавшие о чем-то своем. Хенджин, взбудораженный нахлынувшими эмоциями, улучил возможность подобраться сзади, дабы потомить интригой с пару секунд и прикрыть глаза возлюбленному изящным жестом рук: – Угадай, кто, – пропел он, а затем, не дождавшись ответа, приник к своему парню и обвил его плечи и шею. – Даже поиграть не дал, – цокнул языком Минхо. – Я, может, в догадках потерялся. Хенджин с благовоспитанностью юной институтки опустился на стул рядом с ним, хотя, разумеется, с куда большим удовольствием он сел бы Минхо на колени. Он бы и сел, но правила приличия все еще существовали, да и припав в объятии, он рисковал просто-напросто не расцепить рук ближайший час – так сильно он успел соскучиться. Вместо этого он мягко взял старшего за руку, сплетая пальцы, и с лица его не сходила трогательная улыбка, покуда взгляды обоих, полнившиеся искренними чувствами, были обращены друг к другу в длительный миг единения средь шумного бала и мирской суеты. Вскоре к столу подошел Феликс, а за ним – Джисон, принесший с собой с улицы запах крепкого табака. С Хенджином последний обменялся неловкими переглядываниями, как ранее уже перебросился такими же неловкими приветствиями, и сел напротив: ни с объектом его все еще не угасших чувств, ни, уж тем более, со своим соперником находиться рядом он не особенно горел желанием. Тем не менее, способ самобичевания он избрал, пожалуй, даже еще более изощренный, ведь теперь картина чужой любви разворачивалась у него прямо перед носом, и избежать ее представлялось возможным разве что не отрывая глаз от тарелки. Язвить и болтать отчего-то совсем не хотелось. Было невероятно грустно, только и всего. Оставшееся за столом свободное место принадлежало Крису, который обещал присоединиться к компании нескольким временем позже: перед началом свадьбы необходимо было перепроверить все по десятому разу, чтобы та прошла без единой заминки, и, как свидетель и, в первую очередь, друг, он всячески оказывал свою помощь. В особенный день, как он считал, все должно было быть на высшем уровне. Да и к институту брака он относился крайне положительно, желая однажды и самому стать для кого-то мужем. Ныне, правда, стремление это подавлялось как конкретным «кем-то», так и условностями закостенелого общества, среди которого он жил, однако семья порой – это и самое обычное единение душ, любовь, поддержка и забота, не скрепленные печатью и не отраженные документально. Говоря о вещах взрослых и насущных, это, конечно, в дальнейшем могло бы стать проблемой невидимости для государства как социальной ячейки, но его подобные трудности не пугали. Крис всегда был романтиком. Хенджин мог разделить его настроения, особенно теперь, когда Минхо вернулся. Присутствие вокруг множества людей, шумных, говорливых, смеющихся, включая их небольшую дружескую компанию, будто бы ничуть не занимало его интереса и только служило фоном к любовному воркованию и обмену мимолетными прикосновениями, легкими, дразнящими, отзывавшимися жарким покалыванием по телу. Атмосфера немало тому способствовала: родители молодоженов не поскупились на создание романтической обстановки, вложившись финансово, и стараниями сотрудников свадебного агентства просторный и светлый зал, украшенный со вкусом и без помпезных излишеств, полнился множеством белоснежных цветов с пышными раскрытыми бутонами. Ненавязчивая инструментальная музыка, лившаяся из колонок и несколько приглушаемая людской болтовней, служила приятным дополнением, но вскоре ее практически перестало быть слышно: наступило время начала церемонии, и зал принялся аплодировать, встречая жениха. Чанбин усиленно скрывал волнение, что, конечно, не утаилось от зоркого взора его друзей, не преминувших по-доброму посмеяться в кулачок над тем, как тот стремительно направился на небольшую сцену. Невеста, появившаяся следом и державшая под локоть отца, шла куда размереннее, одаряя всех и каждого сдержанной и в то же время горделивой улыбкой. Тонкая, почти невесомая фата влачилась длинным следом. Хотя на сроке девушки начинавший округляться живот зачастую не был виден невооруженным глазом, платье она подобрала с умом – в меру пышное, ниспадающее волнами драпировки, но без намеренного сокрывающего акцента. Да и букет цветов, что она держала одной рукой, сослужил хорошую службу, прикрывая спорную область. Даже если разговоры бы и пошли, до поры до времени они бы так и остались досужими, покуда не нашли свое подтверждение. На подходе к жениху ее осыпали цветными лепестками роз, осевшими на белоснежном шлейфе платья. Клятвы, которыми будущие супруги обменялись перед алтарем, не пестрили особой оригинальностью, но звучали вполне искренне. Почти не отрывая сосредоточенного взгляда от текста, заблаговременно подготовленного, Чанбин сыпал обещаниями любить свою суженую в горе и в радости, в богатстве и в бедности, покуда их бренное существование на планете Земля не окончит свой путь. Получая свою порцию заверений в исключительной любви и верности, он даже немного расслабился, а уж когда к ним присоединился маленький хранитель колец, на чью должность избрали младшего брата невесты, миловидного дошколенка по имени Юджин, то и вовсе заулыбался, совсем по-отечески. Мальчишка, чуть косолапив, шел к паре с коробком в руках. Одет он был прелестнейше: плотные белые гольфы, короткие черные шорты, кофта-матроска. Выполнив свою небольшую миссию, он, смущенный всеобщим вниманием, умчался со сцены, а пара обменялась кольцами, скрепляя, тем самым, данные собою обязательства. – Чанбин-хен такой забавный, – захихикав, прошептал Хенджин Феликсу на ухо, когда юркий фотограф принялся снимать молодых, позировавших, словно для стереотипного свадебного каталога. – Улыбается, а сам, поди, хочет скорее опрокинуть рюмку-другую. Дамочка точно будет держать его под каблуком, если уже не – вон как вцепилась ему в руку. – Тем лучше, – мудро отметил Феликс. – Пускай продолжает. Мужчинам надоедает тотальный контроль, и тогда они начинают искать свободы на стороне. Хенджин, не удержавшись, прыснул со смеху: – А как лил хену в уши, что рад за него! – А я и рад. И за сучку эту драную тоже очень рад, но не от всего сердца. Оставшаяся официальная часть прошла в традиционном ключе: поклоны родителям – отцам в строгих костюмах и матерям в ярких ханбоках, напутствия с обеих сторон, поздравительные речи друзей, а затем скромный, почти целомудренный поцелуй молодоженов. Аплодисменты не смолкали до тех пор, пока Чанбин со своей – уже – женой не заняли положенные места за внутрисемейным столиком, и не наступило время банкета. Расторопные официанты тотчас начали суетиться вокруг гостей, подавая различные блюда, и вскоре Крис, исполнивший свою номинальную работу свидетелем, вернулся к друзьям. – Голоден как волк, – поведал он, принявшись за еду. – Первый раз за сегодня сел. Вы как тут? – Ништяк, – отозвался Джисон, почти успешно справлявшийся с миссией не блевануть при виде миловавшейся парочки перед ним – и хватало же им бесстыдства! Можно подумать, никто не видел, как Минхо сминал коленку Хенджина под столом. – Кстати, что за телка, с которой ты разговаривал? – Ты про Джихе, да? Которая свидетельница? Она очень милая, вас познакомить? Джисон пожал плечами, будто делая теоретической будущей партии Бог весть какое одолжение, снисходя до знакомства: – Да она так себе, я просто спросил. Но можно, в принципе. – Вот так счастливица, – фыркнул Феликс; они с Хенджином обменялись красноречивыми взглядами, потому как секрет Джисона, тщательно оберегаемый на протяжении весьма продолжительного времени, стал известен ему в сам же день признания. Справедливости ради, Хенджин, плохо умевший держать язык за зубами, поделился сей тайной только с лучшим другом и со своим парнем, и был крайне удивлен, обнаружив, что последний и без него о том знал. Впрочем, иначе бы Джисон и не раскрылся, не надави на него Минхо – так и оставил бы погребенными свои чувства и свои не самые красивые поступки во имя привлечения чужого внимания. – Представляю, как ваш ребенок спрашивает: «Пап, а как вы с мамой познакомились?», а ты отвечаешь: «Ну, вообще-то, она была не фонтан, но я дал ей шанс». – Ну не буду же я лицемерить, говоря, что она охуенная. Пять, ну, может, шесть из десяти, не больше. – Ты с ней генофонд поднимать собрался или общаться? – поморщившись, вступил в диалог и Сынмин, который, пускай и не будучи отчаянным борцом за бодипозитив, считал лукистские ремарки неэтичными. – А я считаю, что у человека могут быть стандарты, – сказал Минхо. – Ну, там, типаж и все такое. Не брюнетки, а блондинки, например. Ухмыльнувшись, он многозначительно посмотрел в сторону Хенджина, так, что у Джисона по спине прошел холодок от возможного разоблачения. – Это все равно не повод так отзываться о человеке, которого даже не знаешь, – стоял на своем Сынмин, не уловив, как и большинство других несведущих, «тончайший» намек. Себе он никогда не позволял высказываться подобным образом насчет чужой внешности, хотя, признаться, никогда особенно и не обращал на нее внимания. Внутренний мир всегда казался ему штукой куда более значимой. – Твоя правда, – милостиво согласился с ним Минхо. Развивать дискуссию он не стал, и Джисон не без облегчения выдохнул. – Что ж, может, выпьем? Чонин-а, налей хенам макколи. – Давай, может, я разолью? – предложил Хенджин, привставая с места и беря одну из бутылок. – Сиди, Нини, я сам. Его порыв трактовался донельзя очевидно: мальчишка всего с месяц назад потерял родителей, да и кончина их была как-то по-низменному жестока – не смерть по неосторожности или из-за болезни, скажем, печени, а бытовая поножовщина, совершенная ради чертовых вечнозеленых. Какими бы моральными уродами те ни были, факт произошедшего шокировал. Как старшему и как другу, ему хотелось проявить участие по отношению к так рано осиротевшему Чонину, который, как маленький оловянный солдатик, стоически держался и не выказывал никаких особых чувств по тому поводу. На похоронах он не проронил и слезинки – лишь стоял, белый, как меловое изваяние. Хенджин считал его сильным, поражаясь подобной крепости духа, но ему бы и в голову не пришло, что случилось на самом деле. Минхо не посвятил его в правду, потому как счел это правильным. Этот секрет принадлежал Чонину, Сынмину и нескольким доверенным лицам, шестеренкам в едином механизме, слаженно сработавшим в нужное время. Никому больше. Хенджин же, с присущей ему чувствительностью, не смог бы воспринимать ситуацию как само собой разумеющееся, как не смог бы любой человек, мало-мальски обладавший эмпатией и осознающий тяжесть убийства, пусть и в состоянии аффекта. Он не Феликс, мастерски носивший маску искреннего человеколюбия, и в его картине мира подобное просто бы не уложилось, несмотря даже на то, что он действительно болел за Чонина душой и желал ему только счастья. Нюанс состоял в том, что Чонин выгрыз свое счастье зубами, руками вырвал пульсировавший кровавый ошметок, пускавший по венам жгучий яд и отравляющий все существование, и полностью понять его смогли бы только двое: тот, кто и сам хлебнул немало дерьма по жизни и тот, чьи моральные принципы позволили бы удушить кого угодно, если на кону стояло личное благополучие. Сынмин не взял бы в руки меч, но это сделал бы Минхо. Как это, в конечном итоге, сделал и сам Чонин. Вскоре тема, исчерпав себя, перешла к новому обсуждению; Хенджин не стремился разбавить легкую беседу собственными репликами, а лишь наблюдал за друзьями, толком не вслушиваясь. Его занимали отвлеченные мысли, которые, мешаясь и путаясь меж собой, оставляли в душе светлую грусть. Больше не будет их частых посиделок по будням и выходным, загулов, тусовок, да и общения станет куда меньше. Он больше не будет делить с Сынмином и Феликсом общежитие, не пропустит в привычной компании косячок-другой, не пройдется по знакомым местам, когда вздумается. Но за прощанием с прошлым его ожидала новая страница – стабильные серьезные отношения с надежным партнером и отличным любовником в лице Минхо, жизнь в столице, масса бесценных впечатлений, которые он бы совершенно точно не получил в провинциальном городке. Друзья и сами однажды разбредутся кто куда, заведут семьи, да или попросту сменят окружение, такое случается. Ничто не длится вечно, и время, самый надежный способ проверки чего бы то ни было, расставит все по своим местам. Долго предаваться меланхолии, тем не менее, ему не пришлось: Минхо, встав со своего места, с галантностью истинного джентльмена предложил свою кандидатуру на медленный танец. Воздав дань уважения предкам и традициям, молодожены решили завершить празднество в духе старой Америки и предложить желающим возможность развеяться и немного потанцевать, оставляя возрастных родственников за столиками. И если к мелодиям активным и бодрым а-ля буги Хенджин остался несколько равнодушным, предпочтя перекур, то на предложение Минхо он согласился без малейших раздумий. Недоумение на лицах части окружающих было уморительным. Казалось, их в головах не умещался тот факт, что один мужчина мог танцевать с другим, да еще и так откровенно держа руки куда ниже талии партнера: Минхо и не думал их убирать, а Хенджин и не думал его отталкивать, приобнимая за шею. Впрочем, скоро повышенное внимание сошло на нет, потому что, в конце концов, большинству всегда было не плевать только на себя. Кроме того, контингент присутствовавших был, по большей части, относительно молодым, и, в отличие от стариков, принимал «новую норму» вполне спокойно. – Твоя любовь тоже не будет ждать? – поинтересовался Хенджин, бегло переводя одну из услышанных в песне строк. Работа на вебке, помимо денег, совсем неплохо подтянула его скромный английский, и он научился улавливать суть, будь то текст или чья-нибудь речь, хотя преимущественно словарный запас его оброс выражениями сексуального характера. – Ни дня больше, – с уверенностью ответил Минхо и, словно бы в подтверждение своих слов, огрел партнера шлепком по мягкому месту. – Сейчас или никогда. – Сейчас? Минхо-шши, мы же на людях, – а тот и рад был стараться, кокетка: заулыбался, крайне довольный столь незатейливым проявлением плотских желаний. – Но всегда можно найти место поукромнее... Ну, там... Уборная, например... – Давай уж лучше туалет Лувра тогда, – издал смешок Минхо, чем заставил Хенджина чуть свести брови в некотором недоумении. – Что? Ну, или на колесе обозрения можно попробовать. Поди есть в их местном Диснейленде. Мечта, однажды поведанная Минхо, всплыла вдруг в праздном разговоре, и потому Хенджин невольно растерялся. Впрочем, его это, скорее, приятно позабавило. Представив, как все сказанное могло бы претвориться в реальность, он рассмеялся. По существу, он был бы не прочь опробовать и какой-нибудь подобный аттракцион в парке Лотте, но в чем-то его бойфренд был прав – фантазировать стоит масштабнее. – Котик, нам необязательно ехать так далеко, чтобы я просто тебе отсосал, – хихикнул Хенджин. – Почему ты вдруг об этом заговорил? – Да вот хотел свозить тебя в Париж, – сказал Минхо, имея, очевидно, твердое намерение пойти дальше одних только прельщающих речей. – Могли бы слетать в сентябре-октябре, например. Что скажешь? А сказать Хенджину было и нечего. Глядя Минхо в глаза, он пытался найти хоть какой-то способ выразить все свои чувства наиболее полно. Он никогда не думал, что в его жизни однажды произойдет нечто подобное и что он обретет настоящее счастье с тем, в кого был так сильно влюблен – уж слишком сахарно-сладко выглядели подобные типические грезы. Может, их расставание и последовавшее за восемью годами спустя воссоединение и в самом деле были предопределены самой судьбой. Ведь все просто не могло быть мановением случая, верно? Минхо мог бы не заходить в кафе в тот день, а Хенджин мог бы не идти за напитками, но отчего-то, почему-то и для чего-то они столкнулись, и былые чувства вспыхнули с новой силой. Они повзрослели, стали новой версией себя и полюбили друг друга по-настоящему. Тепло улыбаясь, Хенджин накрыл ладонями щеки Минхо и мягко их огладил. В его глазах были и нежность, и любовь, и пылкая чувственность – все то, что он испытывал. Все то, что, даже при желании, не смог бы описать никакими словами.