drink, fxck & fall in love

Жизнь порой была устроена таким нехитрым образом, что во мгновение могла полететь в тартарары. Миллионеры теряли огромную часть состояния, коль скоро риски на рынке инвестиций себя не оправдывали, знаменитости «отменялись» и оказывались за бортом, стоило только кому-то из них опустить спорную шутку или попасться на школьном буллинге, неугодных людей убирали, когда те становились помехой на пути кого-то крупнее калибром, а мужья втаптывали жен в грязь адюльтером со своими секретаршами. Разница заключалась лишь в масштабах трагедии, но несла, в целом, одно и то же разрушение привычного уклада существования, ведь с обломками карьеры, быта и семьи необходимо было жить дальше и пытаться возвести новое на пепелище. Однако последствия зачастую могли быть непоправимыми, и тогда даже самому́ времени было не под силу залатать зияющую брешь. Чонин и не думал, что в один из летних дней его жизнь полетит к чертям, и что шаг в пропасть сделает он сам. – Ба, я дома! – возвестил он с порога. Повесив форменный пиджак на одежный крючок, он невольно вслушался в тишину в ожидании ответа. Обычно, когда он возвращался со школы, его встречали запах еды, доносившийся с кухни, и шум тихо работавшего старенького телевизора; бабушка, неторопливо хлопотавшая тут же, накрывала на стол, всенепременно напоминая о важности мытья рук. Ныне же она не поспешила отозваться внуку, и Чонин занервничал. От большинства своих более благополучных сверстников он отличался, в первую очередь, тем, что ему всегда приходилось быть настороже. Что-то сродни рефлексу, вложенного в него еще с ранних лет, когда приходилось жить бок о бок с непредсказуемыми родителями и угадывать их настроения. Даже повзрослев, он, взращенный как один сплошной комок оголенных нервов, испытывал тревогу, стоило только оказаться в отчем доме. Картина беспросветного отчаяния, неотъемлемо дополняемая грязью, пьяными голосами и мерзкой вонью, вызывала в нем такое волнение, что дискомфорт становился почти физически осязаемым. Всякий раз, навестив отца и мать, по возвращении Чонин шел в ванную комнату: стоя под душем, он с силой терся мочалкой, дабы не стало даже малейшего запаха, будто въевшегося в сознание, преследовавшего, напоминавшего об истинном положении дел. – Ба, что-то слу... – вопрос повис в воздухе, потому что у Чонина перехватило дыхание. Пройдя вглубь небольшой квартиры, он обнаружил бабушку, сидевшую в кресле и прижимавшую правую руку к груди. С появлением внука она попыталась сделать вид как можно более непринужденный, будто ничего не произошло, но множество мелочей тотчас же ее выдали. Дверца одного из шкафов была приоткрыта, и оттуда виднелся наспех собранный ком одежды, вываленной, очевидно, кем-то крайне нетерпеливым. Рядом, на полу, возвышались две небольшие стопки книг, прежде находившихся на прибитой на приличной высоте полке: с ростом ниже среднего бабушка до нее не доставала, разве что только встав на табурет. Но снимать такую массу книг и зачем-то их раскладывать не было никакого резона: Чонин совсем недавно стирал пыль со всех высоких поверхностей, будучи ответственным за эту область уборки. И с тем его подозрения только росли и крепли, потому что в книгах – он знал – бабушка держала часть своих денег. Кое-какие сбережения она хранила в банке, но на питание и бытовые расходы всегда держала наличные, иррационально не доверяя, как и множество пожилых людей, пластику. Все в комнате в целом составляло дисгармонию обычному расположению вещей, словно бы те перекладывались, убирались, расшвыривались, а затем ставились на места, прежде им не предназначенные. Сама бабушка, очевидно, плакавшая какое-то время назад, более всего давала Чонину понять, что произошло что-то, выходящее из ряда вон. – Здесь кто-то был? Что случилось? – спросил он, спешно подойдя к женщине и присев перед ней на корточки; стоило ему только дотронуться до прижатой руки, как бабушка тихо и болезненно всхлипнула и попыталась осторожно отстранить мальчишку. Действие далось ей с трудом: суетное движение заставило почувствовать лишь новый ток боли. – Ба, не молчи! Что с твоей рукой? – Упала, вот, ушиблась, – поспешила солгать та, не желая втягивать Чонина в бесполезные беспокойства о ней. – Не знаю, может, сломала? Ох, так болит... Было бы удивительно, если бы не болело: рука, которую она все же протянула внуку на непрофессиональный осмотр, опухла и покраснела в области предплечья, и любое прикосновение, даже поверхностное, отзывалось до крайности неприятно. Вместе с тем Чонин понимал, что бабушка юлит. Не договаривает. Лжет. Любой обман со стороны близкого человека, даже самый обыденный и невинный, всегда заставлял его чувствовать себя дураком, что, конечно, мало кому бы понравилось. Он не воспринимал «ложь во благо», считая ее унизительной и подлой, и потому сейчас его начало трясти – он осознавал, нутром чуял, что от него пытаются утаить нечто очень серьезное. – Не держи меня за идиота! – вскинувшись, рявкнул вдруг Чонин. – Поэтому все вокруг с ног на голову? Думаешь, я не замечу? После он, конечно, понял, что немного переборщил с давлением: несколько напуганная столь резкими эмоциями, бабушка подняла на него покрасневшие глаза. – Милый, все правда в порядке, – она вновь попыталась было успокоить Чонина, но тот стоял на своем, не давая сойти с темы: – Что здесь произошло? – повторил он в который раз свой жесткий и прямой вопрос. Ответ лежал на поверхности, но ему нужно было убедиться в том окончательно, дабы не осталось ни одного пути к отступлению. От отчаяния бабушка сдалась, поняв, что пустыми отговорками лишь усугубит ситуацию. Когда Чонин услышал, что виновником произошедшего был его отец, он на мгновение замер – только на мгновение, за которое шок, гнев и боль слились в нем в единую горючую смесь. Руки зашлись тремором, когда он представил, как незваный гость в похмельном бреду ворвался в чужой дом, толкнул слабую дряхлую мать, принялся судорожно перебирать ее вещи в поисках вожделенных денег, которые, разумеется, стремился как можно скорее истратить на алкоголь. В нем уже давно не осталось ничего человеческого, а в Чонине не осталось сил терпеть скотство, в котором он вынужден был прозябать. Наивно любя единственного непутевого сына, который, не раздумывая, мать бы родную продал за бутылку, бабушка позволяла тому пользоваться ее добротой, за что, в итоге, поплатилась. Она бы закрыла глаза и на это, но на сей раз Чонин того просто не допустит. С него было предостаточно. Он плохо помнил, как добрался до дома родителей. Ярость, пылавшая адским огнем в его груди, сама несла Чонина, кутала в пламенеющие лепестки пламени, и потому он не ощущал ни одышки от стремительной ходьбы, переходящей в бег, ни выступившего соленого пота, ни стертых в кровь ног. Оказавшись у перекосившейся, поржавевшей калитки дома, путь к которому он предпочел бы забыть навсегда, он дернул за ручку входной двери так, что та, жалобно скрипнув, чуть не слетела с петель. В ключе он не нуждался, потому что дверь была не заперта – как и обычно в дни родительских запоев, когда собутыльники могли в любой момент нагрянуть с визитом, а уж сейчас им было на что кутить. Чонин тихо выругался себе под нос, однако вокруг было на удивление тихо, и былой запал вспыхнул в нем с новой силой. Не став разуваться, потому что одному только Богу было известно, когда мылся липкий, засаленный, покрытый засохшими пятнами пол, он прошел вглубь дома. Отца он застал на кухне. Сидя за небольшим потертым столом, он, помятый и небритый, стопками заливал в себя дешевый виски, наполовину опустошенная бутылка которого стояла рядом с куском покрытого островком плесени лимона и скопищем бутылок из-под соджу, опорожненных, по всей видимости, еще раньше. От него несло перегаром и застоявшимся запахом прелой грязной одежды. Чонина передернуло от омерзения. – Гляньте-ка, – заплетающимся языком еле проговорил мужчина, вперившись расфокусированным взглядом в фигуру в дверном проеме. – Сынок! Какими судьбами? – Не успел мать родную обчистить, как опять бухаешь? – зло выплюнул Чонин. – Говорил я тебе больше к ней не соваться? А? Отвечай, блять! – Ну, ты, щенок, – пьянчуга тут же сменил хмельное дружелюбие на враждебность. – Пшел нахрен отсюда! В подкрепление своей позиции он запустил в сына рюмкой, однако тот увернулся, и она со звоном разбилась об угол стены. Чонин отпихнул носком кроссовка пару крупных осколков, прежде чем подойти к столу ближе. – Возвращай деньги, – процедил он, не спасовав, но понимая, что лишний виток агрессии ни к чему не приведет. – Ты ей руку сломал! Ты это хоть понимаешь, пьянь? – Класть я хотел на эту кошелку, – зашелся омерзительным кашляющим смехом мужчина. – И на тебя, блять, тоже! Выродок малолетний. Хоть сдохните оба! Он ни на грамм не осознавал все то, что произносил заплетавшимся от выпивки языком. А может, осознавал и глумился намеренно, не имея общечеловеческих чувств даже в зачатке. Ни родственной любви, ни сыновней, ни малейшего понятия о том, что есть хорошо, а что плохо. Бабушка растила его, не жалея сил, а он вырос настоящим отбросом. «Нечего было и пытаться с ним говорить», с тоской и отвращением подумал Чонин. – Мне похуй, что ты там несешь, – сказал он, пытаясь не смотреть в лицо родителя, – но бабушкины деньги я заберу обратно. Пиздуй на работу и пей на свои, чмо! А если посмеешь прийти опять – я вызову копов. Или разберусь с тобой сам. Потянувшись к висящей на спинке стула отцовой олимпийке, Чонин, в поиске купюр, попытался прощупать ее карманы, чем вызвал агрессивное сопротивление. Мужчина резко поднялся с места, покачнувшись, и мальчишка невольно зажался. – Я сказал, пошел отсюда! – гаркнул отец, брызжа от нахлынувшей неадекватной злости слюной. – Деньги не отдам! Все равно тварь откинется скоро. А ты, сука, у меня получишь! На кого рот разеваешь, а?! Он с силой толкнул Чонина, так, что тот ударился о столешницу, и схватил со стола пустую бутылку из-под соджу. Видимо, пустыми угрозами он не разбрасывался, вознамерившись поучить сына уму-разуму: вслед за рюмкой, первым предупреждением, отец расколотил бутылку. Держа получившуюся розочку, он надвинулся на юношу, чье сердце, от накатившего страха, заколотилось как безумное, отзываясь в ушах нескончаемой барабанной дробью. В тот момент перед Чонином пронеслись все пережитые им в постоянной тревоге дни, словно разорванные путанные видения. Все лишения, все проведенные в потоке горячих слез ночи, каждая унизительная насмешка, каждое оскорбление, которыми его щедро осыпали родители в один миг затянулись в узел на его шее, и он начал задыхаться от чистой, необъятнейшей ненависти, крепко-накрепко вцеплявшейся в него острыми, как бритва, когтями. «Хоть сдохните оба!» звенели чужие слова в его голове, и с каждый секундой понимания всей их тяжести, Чонин зверел от накатывавшего безумия. «Как же я хочу, чтобы ты сдох!» Когда отец, заваливаясь на ходу, неуклюжими шагами сократил меж ними расстояние, Чонин, почти не осознавая собственных действий, схватился за рукоять лежавшего на кухонной тумбе ножа, на который наткнулся в лихорадочном поиске хоть какого-то средства самозащиты. Когда отец бездумно замахнулся на него битой бутылкой, Чонин, зажмурившись и вскрикнув, с силой нанес удар. Послышался сдавленный хрип, звон упавшего на пол стеклянного горлышка, что-то теплое брызнуло ему на лицо и рубашку, густым ручейком потекло по руке. Он приоткрыл глаза, чтобы увидеть то, что еще несколько дней кряду будет являться ему в ночных кошмарах, что вызовет в нем дикий ужас и вместе с тем ощущение невероятного злорадного восторга, пьянящее чувство власти и удовлетворение от того, что отец ответил за все свои паскудные слова. С перекошенным от боли и запоздалого недоумения лицом мужчина смотрел на вонзенный в свою грудь нож. Орудие пришлось ему прямо под левое ребро и, вероятно, задело легкое, а может, и сердце, судя по тому, как из его рта хлынула кровь. Раздался пронзительный крик. Явившаяся на звуки потасовки мать накинулась на сына в нелепой попытке оттащить от отца, цепляясь за рукав школьной рубашки. Занятно, что мужа она защищала куда активнее собственного ребенка, которого тот мучил все детство, а ныне и вовсе предпринял безуспешную попытку прикончить – безуспешную, потому что Чонин убил его раньше. Мысль эта, циничная и жестокая, вновь всколыхнула в нем осевшую было злобу, и он, резко вытащив нож из тела отца, мгновенно рухнувшего после того тяжелым мешком гнилого мяса и костей, полоснул мать по шее. Истошный ор сменился последним свистящим вздохом, и женщина грузно повалилась на пол. И никого не стало. Воцарившиеся за тем тишина и покой показались Чонину Раем. Он впервые мог ощутить себя контролировавшим ситуацию, чего никогда не происходило прежде. Его отец и мать впервые оказались не властны над ним, и пусть способ заткнуть им рты вышел весьма радикальным, они, наконец, замолчали. Замолчали отныне и навсегда. Они продолжали лежать – мать со вспоротым горлом, уставившись в потолок пустым рыбьим взглядом, отец, обрюзгший и размякший, чьи последние силы перед кончиной ушли на то, чтобы привалиться к стене, с потухшими глазами и залитой кровью одеждой. Бездыханные. Стремительно хладеющие. Мертвецки бледневшие. Осознание накрыло Чонина тяжелым, придавливающим к земле грузом, и он опустился на пол. То, что он совершил, нельзя было повернуть вспять. Это не было больной фантазией о том, как он мстит родителям за испорченную жизнь, это было чертовой реальностью, сбежать от которой у него не получится. Он мог сколько угодно держать глаза закрытыми, твердя, как умалишенный, увещевания себя самого в том, что это бред и сон, но в действительности дела обстояли таким образом, что он совершил убийство, и теперь надеяться ему было не на что. Рай сменился заревом Ада, и Чонина прошиб холодный липкий пот. Руки затряслись крупной неконтролируемой дрожью, он задышал глубоко и отрывисто, а после содрогнулся в немой крике. Для него все было кончено. На рукояти ножа, блестевшем стальным лезвием, были его отпечатки, его школьная форма пестрила пятнами алой крови – Чонин и не кто иной зарезал своих отца и мать. Он обхватил голову обеими руками, будто пытаясь утихомирить оглушавший его тревожный набат, но чем дольше он смотрел на трупы, тем сильнее его начинало штормить. В конце концов, его вывернуло кислым желудочным соком и остатками школьного обеда. Наспех утерев испачканный рот, Чонин сглотнул вязкую слюну и принялся лихорадочно обдумывать свои дальнейшие действия. Воспаленное воображение рисовало только смыкавшиеся на запястьях наручники и железные прутья клетки. Из тюрьмы, куда его заключат, он выйдет человеком с еще более покалеченной психикой и полностью станет подобием своих асоциальных родителей, потеряв несколько бесценных, проведенных впустую лет и право на нормальное существование. У таких, как он, изначально не было и шанса – лишь единицы выкарабкивались из топи, заводили семью, друзей, получали работу и прорабатывали печальный опыт прошлого какой-либо терапией, будь то врач, творческое хобби или разговор по душам. Большинство же детей запойных алкоголиков пускались во все тяжкие, перенимая черты своих мучителей и воспроизводя знакомый сценарий, потому что иного примера перед глазами у них попросту не было. Чонин всегда боялся того, что родители погубят его, но в итоге смертный приговор себе подписал он сам. Может, ему тоже лучше было умереть, тем самым прерывая их пропащую наследственность? Перерезать вены тем же ножом... Чонина затрясло, когда он подумал о бабушке. Ее наверняка хватит удар – и в случае, если она потеряет и сына, и внука, и в случае, когда мальчишку упекут за решетку. Ее сердце просто не выдержит, а Чонин останется один-одинешенек. Нет, он должен был что-то придумать. Обязан был. В миг, когда он вонзал нож в отца, он в полной мере ощутил свое невероятное желание жить. Не из страха умереть, но для того, чтобы познать мир свободным от оков чужой зависимости человеком. Он видел так мало, и потому столь страстно хотел иной для себя судьбы. Изо всех сил подавляя истерику, с каждой секундой накатывавшую на него все больше, он кое-как выудил из кармана брюк телефон, дабы набрать номер человека, которому безоговорочно верил и который, он надеялся, сможет ему помочь. – Сынмин-хен! – почти вскричал он в трубку, захлебываясь рыданиями, когда тот ответил. – Я убил их... Убил… Родителей! Хен! Хен!..

***

Для любого человека подобное признание стало бы шокирующим. Сынмин и близко не догадывался, о чем пойдет речь, когда экран вывел очень хорошо знакомое ему имя, а телефон принялся настойчиво вибрировать. Да и никто не готовил его к подобному исходу. Оставив свою нелегальную и бесперспективную работу, большую часть освободившегося времени Сынмин проводил дома. Боль от потери матери все еще не утихла, не давая полноценно взяться за какое-либо новое дело, а небольших сбережений, которые он, с присущей ему практичностью, держал на «черный день» на существование пока хватало. Говоря по правде, он не имел ни малейшего представления о том, чем ему хочется заниматься дальше, когда нет острой необходимости оплачивать громадные больничные счета, а соответственно, и быть втянутым в противоправную деятельность. Он чудом избежал скамьи подсудимых и в будущем едва ли хотел бы столь рискованную деятельность. Пожалуй, все, чего он хотел на данный момент – это свыкнуться с новой реальностью, залатать ноющие раны на сердце и немного пожить для себя. Но Вселенная вокруг решила содрогнуться, прийти в движение, полыхнуть вспышкой протяженностью в световой год, а Земля поплыла сквозь пространство. Сынмин поначалу счел, что слух начал его подводить – слова Чонина, надрывные и неразборчивые, смешались для него в кашу ничего не значащих звуков. Он несколько секунд молчал, не понимая, как ему реагировать. – Что? – наконец, выдавил он севшим голосом, до последнего отчаянно надеясь на то, что произошло недопонимание. Помехи на линии, например. – Я их убил, – продолжал рыдать в трубку его собеседник, давая тем самым понять, что ошибки нет и не было. От ужаса у Сынмина похолодели руки. – Что мне теперь делать? Хен, помоги, прошу! Мне плохо и страшно... Хен!.. Пока Чонин заходился тихим плачем, Сынмин судорожно соображал, что в подобной ситуации должен был сделать образцовый старший брат. Предложить облегчающую наказание явку с повинной? Абсурд, на который он бы не пошел. Сынмин больше других знал о том, как Чонин намучился с родителями, и отчасти мог понять его импульсивность, вылившуюся в преступление – таких моральных уродов в семье не заслужил никто. Больше других Сынмин знал о том, какая у Чонина низкая самооценка и как тяжело ему давалось выстраивание отношений с другими людьми. По его собственным словам, до нынешней компании у него никогда не было друзей, и потому он долгое время не мог поверить в то, что интересен и нужен кому-то просто так. Он опасался проявлять тепло в страхе показаться смешным, навязчивым, нелепым, но тянулся к нему, как недолюбленный ребенок – коим, впрочем, и являлся. Ситуация была со всех сторон дерьмовая. Чонин потерял огромное количество человеко-часов и мог потерять еще больше, если Сынмин немедленно не предпримет хоть что-то. Но что? Вместе упрятать тела под ближайшим мостом? Абсурд, на который он бы не пошел. Тем не менее, от него ожидали ответа: молчание, разбавляемое хлюпаньем носа и жалобными вздохами, было исполнено отчаянием. Наверняка Чонин и без лишних напоминаний осознавал, что за совершенным неизбежно последует тюрьма, запись в личное дело, социальный остракизм и загубленная дальнейшая жизнь, и потому в вопрошаниях, как же он решился на подобное, он не нуждался. Ему необходима была конкретная и срочная помощь, иначе на эмоциях он мог бы натворить делов еще больших, которые погубили бы мальчишку окончательно. И вдруг Сынмина осенило. Идея, вдруг пронзившая его, казалась чистым безумием, потому что он подводил под риск не только младшего, но и себя. Однако иного ему не оставалось. Рискнуть всем ради Чонина – вот, что должен был сделать образцовый старший брат. – Не вешай трубку, Нини, – решительно произнес он и быстрым шагом направился из своей комнаты в гостиную. Кроме него в доме был еще один человек – тот самый, кто пришел Сынмину на ум. Разбирая уйму бумаг, Минхо занял кухонный стол, потому как документов и в самом деле было огромное количество, и скромный столик, выделенный господином Чхве в стандартный набор комнаты для каждого жильца, их просто бы не вместил. Занятый своими делами, он не обратил на соседа никакого внимания, пока тот не поспешил с ним заговорить. Они не особенно активно и часто контактировали, будучи людьми разных мировоззрений, однако по одному только взволнованному виду Минхо понял, что случилось что-то безотлагательное и крайне серьезное. – Это срочно, – начал Сынмин, слабо надеясь на успех кампании. – Я очень прошу тебя помочь. Пожалуйста. – Что там? – тотчас среагировал Минхо, откладывая работу. – Чонин убил своих родителей, – Сынмин понимал, как обескураживающе это могло прозвучать, однако старший, хоть и не без удивления, воспринял его слова довольно спокойно, вероятно, по долгу службы привыкший с чем только ни сталкиваться. – Позвонил мне сейчас, у него истерика. Уверен, всему этому есть объяснение, – поспешил добавить он, дабы ненароком не создать ложную картину. – Это самооборона! Чонин говорил о том, что его отец, когда пьет, бывал агрессивным. Прошу, помоги. Вся надежда только на тебя. Выслушав его сбивчивое, но исчерпывающее разъяснение, Минхо взял протянутый в умоляющем жесте телефон. – Очень надеюсь, что он не оплошает, – сказал он Сынмину, а затем вступил с Чонином в диалог: – Чонин-а, это Минхо-хен. Сейчас ты успокоишься, перестанешь плакать и выслушаешь меня. Сделаешь как я скажу – и все образуется. По рукам? По тому, что разговор продолжился, Сынмин с облегчением заключил, что Чонин ответил беспрекословным согласием. Являясь отныне соучастником, он слушал все то, что говорил Минхо, будто готовый в случае какой-либо заминки содействовать в исполнении плана. Впрочем, при всей своей признательности за оказанную младшему помощь, он все же испытывал двойственные чувства. Минхо диктовал Чонину порядок действий, которые тому надо было предпринять, и делал он это с такой профессиональной подкованностью, что невольно становилось не по себе. Как часто он подобным же образом помогал «подчищать» места преступления, что так быстро сориентировался в ситуации совершенно неожиданной? Насколько беспринципным он мог быть в достижении целей и сильно ли его истинный моральный облик разнился с тем образом, который он демонстрировал окружающим? В конце концов, люди – всего лишь люди. Они безжалостны, эгоистичны, низменны в своих желаниях, расчетливы и хитры, но почти в каждом есть толика хорошего, и черно-белая классификация была бы слишком топорной и нереалистичной. Минхо не был плохим человеком, отнюдь, пусть его методы работы и веяли мафиозной беспредельщиной – силовые структуры, что и говорить. Сынмин мог только гадать, почему тот избрал именно такой путь самореализации, а пока его занимал исключительно инцидент с Чонином, разрешить который ему представлялось делом первой необходимости. И покуда Минхо отозвался на его мольбу о спасении, он готов был подавить незаглушаемый прежде глас совести. – Ты все понял? – еще раз уточнил Минхо, максимально подробно разъяснив план действий. – Дерзай. И не поддавайся панике – сейчас она твой худший враг. Как все сделаешь – сразу же позвони. – Спасибо. Огромное тебе спасибо, хен, – выдохнул Сынмин, когда разговор окончился. – Не передать, как я тебе благодарен. – Пока еще рано. Поблагодаришь, когда все закончится. Сынмин понимающе кивнул: очевидно, что не менее важную роль, помимо самого Минхо, сыграют те, кого он попросит разобраться с последствиями, и потому расслабляться было еще не время. В запущенной цепочке нельзя было пропустить ни одно из звеньев, положившись на безукоризненную исполнительность неопытного мальчишки. Необходимой поддержкой, в данном случае, выступят нужные люди, которые поспособствуют закрытию дела, не задавая лишних вопросов. Да и едва ли оно пошло бы в ход – никто не станет копаться в бытовухе двух алкоголиков, а жизнь неплохого парня, только начинающего жить, не будет обезображена тюрьмой. Win-win, как сказал бы Крис. Тем не менее, все в жизни всегда предполагало плату по счетам, и Сынмин хотел возместить долг как можно скорее. Одна только дружеская благодарность не окупит затраченные Минхо усилия: задействуя свои контакты и помогая избавиться от улик, он немало подставлялся, и даже если у него все было схвачено, речь шла об убийстве, а не о краже жвачки из супермаркета. У Сынмина было, что предложить в обмен, пускай то была не Бог весть какая уникальная информация. Это будет сделкой двух взрослых людей, не на сто процентов равнозначной, но, по меньшей мере, состоявшейся. И они будут наравне: Хенджин, мельком подумал он, в подобной ситуации расплатился бы известным образом. – Слушай, хен, – заговорил Сынмин, решившийся на честность во имя соразмерного платежа. – Ты помог Чонину, а значит, помог и мне. Я хочу рассказать тебе кое-что, что, возможно, как-то пригодится в твоей работе. Ты же приехал сюда по делу, связанному с наркотиками? Я... У меня есть выход на людей из этой сферы. Я могу предоставить все данные. Минхо внимательно слушал его, пристально вглядываясь в лицо собеседника. – Пушеришь? – поинтересовался он. – Раньше – да, – неохотно признался Сынмин. – Это не отмазка, просто моей матери необходим был дорогой уход, а поднять денег на обычной работе... – Понимаю, понимаю, – любезно поддержал его Минхо. – Все во имя любви. По мере того, как Сынмин делился с ним некоторыми подробностями своей незаконной деятельности в прошлом, ему все труднее было удерживаться от ехидной улыбки. При всей своей разумности его сосед оказался до смешного наивным, полагая, что Минхо и невдомек было о его связи с криминальным миром, и именно поэтому он случайно – совершенно случайно! – заселился в ту же квартиру. Сынмин не был ценным связным, потому что играл в лиге значительно ниже искомых лиц, но являл собой неплохую возможность отработать план по выявлению и поимке преступных элементов. Не потому, что ратовал за здоровое, не травленное химией будущее нации – он вообще никогда не мыслил столь нелепыми понятиями, – всего-навсего бизнес и ничего личного. По факту же совместного проживания и общения Минхо решил, что выдавать ордер на арест такого, как Сынмин, было бы мелочно, да и бессмысленно. Он только лишь вертелся, как мог, надеясь на возможность выздоровления матери. Сынмин не был плохим человеком, пусть его взгляды порой и казались Минхо несколько чопорными. Благо, хотя бы в истовой религиозности его нельзя было уличить. – Так, значит, Чонин должен все сжечь? – спросил он по окончании своей исповеди; Минхо согласился на его предложение о «сотрудничестве», и Сынмин ощутил некоторое облегчение. – Как бы он сам не... – Все будет в порядке. Чонин уже не маленький, – с нерушимой уверенностью ответил Минхо. – Справится.

***

В трубке послышались гудки, что обозначило для Чонина точку отсчета. Как бы страшно ему ни было, он был обязан разобраться с тем, что наделал. Теперь уже не только ради собственного спасения – он вмешал в дело людей, совершенно к тому непричастных, и отныне взял на себя ответственность и за их благополучие. Убрав телефон в карман, он сделал глубокий вдох и собрался с остатками мужества. Первый шаг, который ему предстоял, заключался в создании ложной картины преступления – хотя бы в попытке ее. Почти без какой-либо брезгливости он взял грязное кухонное полотенце, обернул им руку, а затем, стараясь не наступать в кровь, подошел к привалившемуся к стене отцу и вытащил из-под него бутыль с разбитым горлышком – ту самую, которой мужчина намеревался его покалечить. После он подошел к телу матери, поморщившись, обмакнул стеклянные края в зияющую рану на ее шее и вернул бутылку в руки отцу, зажав в ладони и предварительно стряхнув с нее капли крови на его лицо, майку и руки. Нож, подобранный им с пола и тщательно обтертый в районе рукояти от отпечатков, он, судорожно сглотнув, вновь всадил в тело отца, дабы придать большей достоверности, а затем сунул в руку матери, инсценируя тем самым банальную бытовую поножовщину: женщина пырнула мужа ножом, а тот, не оставляя сие действо без ответа, рассек ей горло. Крутые копы из американских детективных сериалов на раз вскрыли бы эту постановку, ссылаясь на какое-нибудь «нетипичное» положение тел, движений рук и траектории удара, однако все эти идеализированные киношные образы имели мало чего общего с реальной жизнью. Крутой коп в лице Минхо-хена сказал малолетнему убийце поневоле не тормошить и не таскать тела, и тот безоговорочно воспринял это как должное. От того, что ему приходилось делать, Чонина чуть не стошнило второй раз. В последний момент вспомнив о своей рвоте, он тщательно стер ее с пола все тем же полотенцем, а затем ополоснул, смывая содержимое под струей холодной воды. Соблюдая аккуратность, он вышел из кухни и еще раз внимательно осмотрелся, проверяя, не оставил ли где по случайности следов обуви – чисто. На трупы он старался не смотреть, ибо один их вид грозил вновь ввергнуть его в истерику, права на которую у него в данный момент не было. Следующим его пунктом была тесная, пропахшая сыростью ванная комната, где он тщательно смыл с себя кровь и умылся, чтобы раскрасневшееся от рыданий лицо как можно скорее приобрело менее экспрессивный оттенок. Одним умыванием, он, тем не менее, обойтись бы не смог – его одежда пестрила алыми пятнами, и потому, по указанию Минхо, поспешил отыскать в свалке своих старых вещей в шкафу хоть что-то приемлемое. На его счастье, среди залежей были серые спортивные штаны и старая толстовка, носимая им прежде только дома из-за въевшегося пятна острой перцовой пасты. Свою же одежду, свидетельствовавшую о разгоревшемся конфликте, он уложил в плотный непрозрачный пакет. Близился самый ответственный момент. Когда в телефонном разговоре Чонин, заикаясь, опасливо предложил устроить пожар на кухне, Минхо мгновенно обрубил его инициативу на корню: чем больше мальчишка будет суетиться и топтаться по крови, тем больше он оставит после себя следов. Исполняя необходимые манипуляции с телами, он должен был быть крайне осторожным – насколько подростку, находящему на грани нервного срыва, то было под силу. Серийники и то могли оступаться, если, конечно, не были профессионалами, почти мистически чующими обстановку места преступления. Профессионалом, в отличие от хорошо знакомого Минхо Ники, Чонин не был. В родительской комнате, служащей одновременно местом для попоек, когда гости не помещались на кухне, стояла кровать. До того, как прибежать на шум и стать второй жертвой, мать Чонина, вероятно, спала: застиранная подушка была смята, тонкое одеяло откинуто. Ветер, слегка задувавший из открытого окна, чуть колыхал спадавшие на пол занавески. На полу лежала пачка сигарет и стояла пепельница, почти наполовину заполненная окурками, а низкий столик, как кухонный, был заставлен стеклянной тарой, преимущественно пустой. Пара бутылок с мутной янтарно-коричневатой жидкостью была едва почата. Открыв одну из них, Чонин принюхался к крепкому спиртовому запаху, а затем принялся лить содержимое бутылки на кровать, одеяло, подушку; он не обошел вниманием занавески, пыльный ковер и сваленную в кучу одежду, раскиданную то тут, то там, пуская в ход вторую бутыль. Когда те опорожнились, он – на всякий случай – тщательно обтер их гладкие стеклянные поверхности рукавами толстовки. Мать часто курила в постели, не утруждая себя выходом на улицу, поэтому в квартире всегда стоял терпкий табачный запах. Ледяными от волнения пальцами Чонин бросил пару сигарет на кровать, после чего чиркнул зажигалкой, лежавшей поблизости, и поджег простынь. Зачинавшийся огонь принялся распространяться по хлопковой ткани, а затем, соприкасаясь с мокрыми от разлитого алкоголя областями, полыхнул с удвоенной силой. Пожар занялся совсем скоро, охватывая как постельное белье, так и саму кровать и грозясь перекинуться на прочие предметы в комнате. Как завороженный, мальчишка наблюдал за тем, как начинало полыхать все вокруг, и не мог поверить, что это происходило с ним в самом деле. Была ли у него возможность избежать убийства или все эти годы он целенаправленно к нему шел? Быть может, нож в руку ему вложила сама судьба, а не слепой случай? Чонину всегда казалось, что у него не было будущего, а теперь оно забрезжило робкими лучами предрассветного солнца, и их тепло коснулось его лица. Если бы он не убил родителей, его жизнь бы и дальше отравлялась их существованием. Такие не шли ко дну в одиночестве – они тянули за собой всех остальных. Чонин лишь обрубил канат, по жестокой насмешке связывавший их родственными узами. Он отзвонился Сынмину, сказав, что все сделал, а затем спешно покинул дом, на выходе хватая пакет со своей грязной одеждой. У него было не больше пяти-десяти минут, прежде чем огонь раскинется на всю комнату и привлечет внимание. Накинув капюшон и стараясь лишний раз не озираться по сторонам, он спешно направился к автобусной остановке, но не ближайшей, а к той, что располагалась через квартал, дабы поехать в общежитие к Сынмину – при всем беспокойстве о бабушке он просто не мог появиться у нее прямо сейчас, в таком виде, с пакетом, полным компромата. Его роль сыграна, и теперь за дело вновь должен был взяться Минхо. Сделал ли тот это во имя дружбы, из-за отношений с Хенджином или же по доброте душевной, Чонин был бесконечно ему благодарен, хотя сил думать о том у него уже не хватало. Крепко сжимая пакет, он кусал губы, лишь бы отвлечься от навязчивых мыслей о произошедшем с ним кошмаре и кошмаре, который ему мог бы предстоять. Лишь бы его миновало!..

***

Счастье, увы, никогда не бывало долговечным. За ним неизменно следовал миг, внезапно и бесцеремонно прерывающий только-только устоявшийся было душевный покой. Счастье представлялось каждому по-своему. Кто-то искал уединения в интровертном углу с минимумом социальных контактов, кому-то же, напротив, «тихая гавань» с ее незыблемой безмятежностью только претила. Кому-то нужны были ценности материальные, кому-то – духовные. Для кого-то мечтой была жилплощадь на Каннаме, в другом городе, в другой стране, а кто иной довольствовался бы и крепким здоровьем своих домашних питомцев. Универсальной панацеи не существовало, хотя и упиралось все, зачастую, в некрасивые финансовые частности. Ведь без денег нельзя было снять отдельное жилье, не то, что купить, нельзя было сорваться в спонтанную поездку с друзьями куда бы то ни было, нельзя было порадовать себя той или иной покупкой. Но иногда и они оказывались не особенно полезны, например, когда дело касалось любви. Не существовало и приворотного зелья, обещавшего вечную нерушимую связь двух людей, коль скоро их расставание было неминуемо. Хенджин видел свое счастье с Минхо, и потому его сердце в очередной раз пошло глубокой трещиной, стоило старшему упомянуть о том, что через несколько дней он уедет в Сеул, только теперь, как и злосчастные восемь лет назад, надолго. По существу, навсегда. – Мне нужно будет завершить некоторые дела, – поделился тот, довершая свой завтрак кружкой крепкого черного кофе. – И в воскресенье уеду. Надо будет предоставить кое-какой «отчет» в понедельник. – Понятно, – отозвался Хенджин бесцветным голосом. Сам он безо всякого аппетита пытался осилить соображенный на скорую руку легкий салат. – Что ж, ты хоть пиши иногда, как там у тебя дела, не пропадай. – В смысле? – Минхо в некотором недоумении поднял бровь. Хенджин усмехнулся, не отрывая взгляд от тарелки. Примерно такой реакции он и ожидал. Минхо был честен с ним тогда, на «первом» свидании, когда выказал свое сомнение относительно отношений на расстоянии – вероятно, не только любовных, но и дружеских. Он уедет, порвет все контакты и забудет о спонтанном романе, словно его и не было. Хенджин, до сего дня уверявший себя в том, что к подобной развязке был готов с самого начала, вдруг оказался поставлен перед упрямым фактом, который, тем не менее, немало его задел. Минхо мог бы быть и потактичнее, не бросаясь граничащей с оскорблением правдой. – Можешь и не писать, конечно, – произнес он, выдерживая показную небрежность с некоторой ноткой иронии. – Я ни на чем не настаиваю. Но мне было бы приятно, если бы ты отнесся ко мне по-человечески. – Вообще-то я думал, что ты переедешь ко мне, – все с той же невозмутимостью пожал плечами Минхо, не задетый порывом чужой драмы. – Так что не понимаю, к чему эти намеки на прощание и расставание. Говорил он вполне осознанно, и Хенджин, не увидев в его глазах и тени шутки, невольно осекся. – Ты сейчас серьезно? – уточнил он, надеясь, что понял все правильно. Ему бы очень, очень не хотелось обманываться. – Более чем. У меня хорошая квартира в отличном районе, тебе понравится. – А чем я… Буду заниматься? – Да хоть чем. Чем захочешь, лишь бы не вебкой. Разве мы это не обсуждали? Обсуждали, конечно. Вот только Хенджин не предполагал, что Минхо вновь затронет эту тему, попутно предложив еще и сожительство – теперь уже на своей территории. Все это звучало слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Сеул со всем его столичным многообразием мероприятий, отдельная квартира, быт, делимый на двоих… И все это с легкой подачи Минхо, которого, казалось, не останавливали никакие условности. Захотел – взял. И никаких церемоний и оправданий. Его нерушимая уверенность подкупала, и Хенджин отчаянно надеялся на ее искренность. Он попросту не мог поверить в возможную сбыточность своих наивных мечтаний, в которых его возлюбленный, его Мужчина Мечты, словно сказочный принц, готов был сделать его жизнь лучше и ярче, прийти на помощь, увезти с собой. В несомненный «плюс» шло то, что Минхо не разбрасывался пустыми обещаниями, и все же Хенджин отдавал себе отчет в том, что зачастую мужчины руководствовались в его отношении отнюдь не головой, а... Несколько иной частью тела. Минхо, заметив его удрученную задумчивость, предложил поправить настроение излюбленным способом и подозвал любовника к себе легким жестом: – Ты чего такой грустный? Ну-ка бегом к папочке на колени. Хенджин, впрочем, был совсем того не против и вскоре занял положенное ему место. – Представь, – продолжил Минхо, когда младший, устроившись, нерешительно приобнял его за плечи. – Бросишь работу, займешься, чем пожелаешь. Рисованием своим, не знаю. Ну, и шоппинг! Будешь ходить по магазинам с моей карточкой и слать мне фотки того, что купил. Чем плохо? – И что же, я могу тратить вопиюще непристойные суммы? – отчего-то не слишком-то радостно поинтересовался тот, склонив голову. Неожиданно для себя самого, подобная перспектива его хоть и прельстила, но едва ли воодушевила слишком сильно: в конце концов, обещания, пускай даже самые сладкие и заманчивые, оставались словами ровно до момента непосредственного претворения в жизнь. Не стоило обольщаться, по крайней мере, пока упомянутые цифры с n-ным количеством нулей не появятся на балансе банковской карты. – Если это сделает тебя счастливым, то почему нет? Надеюсь, ты не пустишь нас по миру? – Минхо, по всей видимости, и понятия не имевший о душевном состоянии своего партнера, лишь посмеивался, считая, что все в полном порядке. – Ничего не могу обещать. Знаешь, это как помутнение. Глаза разбегаются, ты судорожно сгребаешь все в корзину, а потом прикладываешь карту и... Хенджин псевдодраматично вздохнул и в театральном жесте воздел свободную руку к потолку, описывая свои отношения с финансами. Он знал, что Минхо нравилась его наигранная манерность, и вовсю эксплуатировал сей экзальтированный образ. Дабы не нарушать создавшуюся идиллическую картину своим пессимистичным прогнозом на совместное будущее, он решил «подыграть», благо, порой его лицедейству можно было только поаплодировать. Отчасти он верил Минхо – по крайней мере, фантазировать о перспективах ему нравилось. Как оно выйдет в реальности – покажет время, которое, как известно, всегда являлось универсальной лакмусовой бумажкой. Пока же он планировал наслаждаться каждым оставшимся до отъезда Минхо днем, а там… Будь что будет. Он хотел бы верить в то, что Минхо, как и обещал, вернется за ним: по оговоренности, он должен был сначала разобраться с кое-какими нюансами, прежде, чем они съедутся. Что-то типа очередной небольшой «командировки», где отдыха, к сожалению, ему не предвидится. Хенджин надеялся, что хотя бы оттуда он не привезет с собой в качестве сувенира еще одного бывшего. Ему и невдомек было, что причина крылась в вещах чуть более сложных, чем казалось на первый взгляд: устранив зарвавшегося местного авторитета, Минхо должен был разгрести массу последовавших за тем дел. «Кадровая» волокита обязывала его по приезде в Сеул заняться налаживанием связей с новым ставленником, который сменит безвременно убиенного Кима, не сумевшего справиться с неподъемной гордыней и непомерной жадностью. Ну, и помимо «серой», иллегальной своей занятости ему придется заполнять множество отчетной документации для основной полицейской работы, по которой де-юре он и приехал в Сунчон. Вводить Хенджина в курс его спорной деятельности он пока не планировал. Может, однажды тот и сам все поймет, когда будет отстирывать пятна крови с его новехонькой дорогой рубашки. Минхо уехал в два пополудни, потому что перед понедельником ему необходимо было оклематься с дороги и хорошенько отдохнуть. Ранним утром, по пробуждении, они с Хенджином занимались любовью, а затем, сполна насладившись друг другом, вместе позавтракали. Кухню заливал теплый солнечный свет, перекликаясь с медовым блондом младшего, не слишком-то усердно пригладившего расческой взъерошенные волосы, скользил мягкими лучами по обнаженному торсу Минхо, который, за непринужденной беседой о том о сем обжаривал на сковороде тостовый хлеб. Хенджин не включил телевизор – хотел, чтобы они с Минхо провели время только вдвоем, без стороннего шума, безыскусно создававшего пустую оживленность, а потому он был ни к чему. Впрочем, они и сами не стремились к многословию только лишь для заполнения возникавших пауз, ведя разговор в свободном необременительном ключе. За крайне непродолжительный срок их возобновившихся отношений они смогли создать совершенно новый для себя комфорт, взрослый, взвешенный, состоящий из множества мелочей, складывавшихся в цельную картину. Может, то было потому, что они были сжаты форматом визита Минхо, и восстановление былой близости проходило под грифом «экспресс»: в таком ускоренном темпе на многое можно было не обратить внимание просто потому что было банально не до того. Но Хенджин научился довольствоваться имевшимся, и оно его устраивало. Он был влюблен и смел надеяться, что Минхо отвечал ему взаимностью на самом деле, а не из легкомысленных сиюминутных побуждений. Крепко обняв Феликса, пожав руку Сынмину, который, казалось, переменил свое прежде исключительно холодное отношение к гостю на куда более дружеское, и чувственно поцеловав Хенджина на прощание, Минхо подхватил стоявшую на полу сумку с вещами и покинул квартиру. Словно и не было тех недель, что они провели вместе. Растворились и исчезли, оставляя за собой полупрозрачную дымку разрозненных воспоминаний. Не прошло и часа, как Хенджин отчаянно затосковал. Феликс, видя подавленное состояние своего друга, не мог оставить его один на один со снедающими мыслями без возможности высказаться, однако, сам того не желая, немало поспособствовал лишь большему витку болезненных переживаний. – Ладно тебе, Хенджин-а. Он же приедет еще, чего ты так убиваешься? Месяц – не год, ты опомниться не успеешь, как нужно будет вещи паковать, – весьма разумно заметил он, имея обыкновение воспринимать происходящее в жизни куда хладнокровнее. Свойственное ему спокойное и трезвое мышление, не помутненное шквалом эмоций, оказывало зачастую куда более эффективное воздействие. Хенджин меж тем на его утешения отозвался весьма скептически, изобразив кривое подобие улыбки: – Может, и не придется. Я уже не строю никаких иллюзий на этот счет. – О чем ты? Хочешь сказать, он тебя обманул, пообещав приехать? – Я этого не говорил. Но это же не исключено, верно? – Брось, – покачал головой Феликс, очевидно, не разделяя подобных сомнений, по его мнению, не имевших под собой почвы. – Хен не стал бы ничего обещать, не будь у него на тебя планов. – Но почему тогда он не забрал меня с собой сразу? – Хенджину эти доводы, судя по всему, не говорили ровным счетом ни о чем. Вбивший себе в голову единственную развязку их с Минхо любовной истории, он будто не в состоянии был принять иную точку зрения, и потому стоял на своем. – Наверное, потому что это не всегда решается по щелчку? Наверное, потому что он взрослый человек и ему, для начала, нужно будет решить свои проблемы по работе? Почему ты думаешь только о себе? Тебе десять? И все это – размеренным, спокойным голосом, не повысившимся ни на полтона. Феликс понимал, что говорил жесткие слова, но – видит Бог – говорил он как с каменной стеной. Иначе Хенджина ему было не вытащить. Тот так и продолжал бы стенать о своей несчастной судьбе, не найдись на всякую его жалобу по аргументированному твердому ответу. Не выдержав обличений в эгоизме, Хенджин расплакался. Плечи его беззащитно подрагивали, когда он, всхлипывая, пытался оправдаться: – Дело не в том, что я капризничаю или еще что. Я просто боюсь ошибиться, ясно? В очередной раз. Я не могу на сто процентов поверить в то, что я ему нужен и что он меня любит. Я для него словно бы… Какой-то курортный роман. Может, он и думать про меня уже забыл, а я тут сижу и… – он шмыгнул носом. – Ну с чего ты это взял? Ты ему не безразличен, и он предложил тебе жить вместе, так почему ты сомневаешься? Откуда у тебя такие проблемы с доверием? Хенджин хохотнул, утирая жгущие щеки слезы: – Потому что я знаю, что всем от меня нужно. И ему тоже. И вообще, что это еще за обещания? Мы не виделись восемь лет, а теперь он предлагает мне съехаться? Как настоящая пара в серьезных отношениях? Это так огульно... Он, типа, видит меня, как своего парня? На долгосрочную перспективу? Бьюсь об заклад, через месяц он приедет – для вида, – скажет, что передумал и предложит остаться друзьями. – Послушай, – предпринял было попытку урезонить его Феликс. – Минхо-хен, конечно, не самый образцово правильный человек, но он же не конченый мудак. Да и зачем бы ему тебя обманывать? Даже если он просто трахал бы тебя, то не стал бы разбрасываться обещаниями, верно? Сказал бы: «Прощай, крошка» – и уехал, и ничто бы его здесь не держало. Но он так не сделал. Более того – он сказал, что заберет тебя. Дай ты ему немного времени и не накручивай себя. Поверь ему. Хенджин помолчал, вероятно, обдумывая, так ли уж сильнó было его внутреннее устремление прислушаться к голосу разума и усмирить пыл острой иррациональной обиды. Вариант «пойти на поводу у драматичных самокопаний», ожидаемо, перехватил лидерство, как то, впрочем, происходило из раза в раз. Он просто не мог иначе – даже напускное хладнокровие выходило у него с громаднейшим трудом, что уж было говорить о треволнениях, касаемых любовного аспекта. Чем сильнее его затрагивало что-либо, тем сильнее он принимал это к сердцу, и в случае с Минхо ему хотелось попросту лечь навзничь и ничего не чувствовать. В тринадцать он, мелкий позер, сделал бы несколько неглубоких поперечных надрезов на запястье, хныча на холодном кафельном полу ванной комнаты, ныне же, с преступлением порога совершеннолетия, он мог заняться саморазрушением не внешним, но внутренним, впадая в алкогольную кому. Благо, теперь на то у него хотя бы были собственноручно (ха!) заработанные деньги. – Ты куда? – спросил Феликс, когда Хенджин, пройдя ко входной двери, наспех накинул легкую джинсовую куртку и принялся шнуровать кроссовки. – За бухлом, – мрачно отозвался Хенджин. – Напьюсь и плевать на все.