Одна неделя, восемь проблем

      Вообще.       Вообще говоря, порой аль-Хайтам задумывался: «Есть во всем этом, в нашей истории, незавершенный аккорд». Бывает такое: некая как бы композиция без подписи, недопеченное суфле без поджаристой корочки; не доведенная до ума языковая система.       Десятка, обязанная идти после девятки, в конце концов.       Итак, аль-Хайтам по временам, когда эта самая девятка, подвешенная в пространстве без десятки, застаивалась в сознании особенно плотно, вставал где бы то ни было — обычно у себя в комнате — и, с почти маятниковой набожностью отмеряя шаги, метался среди стен в поисках загадочной десятки: ходил взад-вперед по комнате неприкаянной душой и думал, много думал.       Раз то случится в середине рабочего дня, в процессе кропотливого разбора корреспонденции, два — под вечер, накануне ужина, из-за чего позже Хайтам пропустит стынущую порцию мятно-фасолевого супа, три — прям так, в холодном поту, часика этак в четыре утра: просто на середине кошмара вскочит с постели, тяжело дыша, бешено вздымая и опуская грудь, ототрет со лба капельки пота и подумает:       «Что же… что же осталось не так? Что же мы забыли?»

***

      Как-то за письменным столом особенно хмурым утром Кавех писал, иногда прерываясь, чтобы задумчиво постучать кончиком пера по бумаге:       «Два с половиной года. С тех пор, как наши отношения кардинальным образом изменились, прошло как будто не так уж много времени. Казалось бы, совсем недавно мы были другу другу очень… обыкновенно-необыкновенными соседями, друзьями с натяжкой и бывшими собратьями по несчастью (т. е. собратьями по получению высшего образования), а потом… всё изменилось.       Аль-Хайтам в последнее время часто приговаривает, что что-то не так. Мол, забыли мы нечто во всей этой истории. Не понимаю. Прохожусь по произошедшему — и не понимаю».       Тут Кавех особенно натужно скрипнул пером, и бумагу промочила жирная клякса: синяя, расползающаяся и поглощающая недавние строки. Кавех только безнадежно цокнул, выдернул страницу и взялся по-новой:       «На мой взгляд, аль-Хайтам ошибается — надо же, бывает такое. Вспоминаю, что случилось между нами, и не нахожу никаких несостыковок. Разве что… точка отсчета нашей истории до одури нелепа. Надо же такому произойти! Пробродить всю ночь в канализации, будучи сваленным туда пьяным заказчиком, повредить лодыжку, очутиться под унитазом ванной собственного дома, чтобы потом с криками и визгами достали оттуда! Ха, единственный плюс из этой истории — что потом Хайтам согласился взять отпуск и приглядеть за мной (т. е. за тем, как бы я половину дома не разнес с одной рабочей ногой…)»       А клякса-то всё расползалась и расползалась… так и норовила поглотить частицу только что написанного текста — это Кавех, приобретая со стыда окраску налитого закатника, застыл ужаснувшейся статуей с пером над бумагой, и с кончика капля за каплей шлепались свежие чернила.       Кавех встряхнулся и продолжил:       «Забудем про этот казус. Что было, то прошло. Как прошла и та неделя, когда Хайтам ухаживал за мной (смех умирающего грибосвина): как готовил поесть, заплетал однажды косу, как вдруг решил чутка набраться со мной, улыбнулся собственному портрету… наверное, те несколько дней были одними из самых счастливых за прошедшие года. Пока не посыпались проблемы (как будто их и до того не было). Сначала я, АРХОНТЫ, УБЕЙТЕ, напился и терся о него, СЕЛЕСТИЯ, ГРОХНИСЬ НА МЕНЯ, потом забыл о том случае, потом вспомнил, ЧТО ЗА КОМЕДИЯ ДЕЛЬ АРТЕ, потом вывалил все секреты Хайтаму, думая, что он в наушниках… Как там приобрести типун? Срочно нужен на язык».       Выспренные, закрученные и как можно более замысловатые — Кавех выводил к каждой буковке такие перекрученные крючки, что смотреть было страшно. Пытался оттянуть момент икс, когда настанет пора писать об одном из самых… путано-скомкано-неудобном моментах его жизни.       «По сей день мало понимаю, чем руководствовался аль-Хайтам, но в ту же ночь он пришел ко мне, залез в кровать и… ладно, это еще не худшее, что могло произойти. В любом случае мы восприняли роковое недопонимание чересчур остро. И, находясь на издыхании моральных сил, я оттолкнул от себя аль-Хайтама (во всех смыслах), после чего мы решили разъехаться на неопределенный срок. А именно — на полтора года. Забавно, как я после встретил Хайтама в таверне — без средств к существованию, крыши над головой и верного плеча, о которое можно было бы опереться. Если бы не тот период, проведенный вдали от него, чтобы разобраться в собственных чувствах, я бы, наверное, его и не принял и мы бы не стали встречаться. Но вот мы здесь — еще спустя год, на том же самом месте. И, конечно, вновь не без проблем».       Точка без кляксы. Наконец-то.       Кавех с чистой душой откинулся на спинку стула, удостоверившись в качестве выполненной работы — заляпанной, со скачущим порывистым почерком, всю в ошметках облетевшего оперения, слипшегося в едином порыве с чернилами и тонкой просвечивающей бумагой. А там, через промоченную синеву пятен, уже выступали поплывшие названия дней недели и чисел месяцев. И где-то еще дальше, под слоями хрустящих исписанных страниц, выступал заголовок «Тысячи и одной причины быть с аль-Хайтамом». Правда, ни одной причины пока что записано не было: как-то повода не случалось, да и новый Хайтам временами нервировал. Нынешняя же запись не особенно годилась в качестве причины, но претендовала, по крайней мере, на попытку объяснить его поведение.       «И все же… пройдясь по прошедшим событиям, я не вижу ничего, что мы могли бы пропустить. Что нам делать?» — Кавех запрокинул ногу на ногу и призадумался.       Призадумался.       Запрокинул. ногу. на. ногу.       Осенило.

***

      — Веди себя как прежде!       Допустим, вы сидите, никого не трогаете, занимайтесь своими делами, — возможно, рабочими, подписываете бумаги, например, — вы наслаждаетесь тишиной и уютом, никого не трогайте и мух уважаете, и вообще вы святой души человек. Как вдруг на вас налетает заколочно-взволнованный вихрь и втюхивает под нос абсурдные идеи, значение которых понять невозможно без хоть толики контекста.       Ваша реакция?       — Ладно.       Аль-Хайтам чуть ухмыльнулся, удовлетворенно уловив периферийным зрением, как Кавех хотел было картинно взмахнуть руками, но лишь прикрыл глаза и глубоко выдохнул через ноздри.       — Ты меня не понял, — сказал Кавех и несколько раздраженно постучал по обложке записной книжки, — я обдумал твои жалобы касательно чего-то «незавершенного», но ничего подходящего под это определение не нашел. И я подумал: а что, если вместо бесплодных попыток хоть что-нибудь припомнить, нам надо самим прочувствовать, что не так, — то есть стать теми, кем мы были два с половиной года назад. А так как мы в некоторой степени изменились, то…       — Не наблюдаю за собой никаких изменений.       — Напомни, когда ты разбирал бумаги, забравшись с ногами на диван?       Аль-Хайтам опустил глаза вниз и быстро принял нормальное положение, невозмутимо качнув плечами:       — Обычные тяготы жизни не в одиночестве: невольно перенимаешь чужие привычки. Весьма распространенное явление.       — Вот и я о том же. Представляешь? Недавно сел как ты: запрокинул ногу на ногу. Меня чуть удар не хватил!       — Не преувеличивай, — «у меня всего лишь чуть не случилось разжижение мозжечка, когда я увидел, что сел так же», — мысленно закончил Хайтам.       Тем временем Кавех, упавший в глубокую думу, отошел в другой угол зала — рассеять взгляд по гуляющим отблескам мозаичного света. Кажется, где-то вдалеке зареяла духота грядущего грома, и вместе с ней аль-Хайтам смутно уловил некое предчувствие. Словно мутная мысль, давно желавшая обрести форму, контуры; звук.       — Но кем мы были два с половиной года назад? — пробормотал Кавех.       — Я знаю, что может нам помочь, — вытянулся аль-Хайтам. Внимательно посмотрел в глаза Кавеха — вопрошающие, отчего-то уставшие — и сказал: — у нас же еще открыт вопрос организации нового совместного проекта?       Кавех слабо улыбнулся, тускло блеснув зубами в надвигающейся темноте.       — Вполне.

***

      Через несколько дней на стол Академии пришла заявка на тему «Об улучшении условий нравственного и духовного развития народов пустыни. Предложение строительства библиотеки в деревне Аару». Несколько поковырявшись и неразборчиво что-то пробубнив, новый секретарь Академии дал добро на строительство и на какое-никакое финансирование, а те немногие уроженцы пустыни, состоявшие при Академии, согласились помочь, чем смогут. Кавех даже умудрился пошаманить и выпросить Дори в инвесторы по старой памяти.       Дело оставалось за малым:       — Всего лишь-то построить целое здание, научить жителей читать и писать, а также наладить поставки материалов, нанять несколько десятков рабочих, объяснить местным, почему мы отнимаем у них часть земли, и еще по мелочи…       — Я знаю, можешь не озвучивать, — поморщился аль-Хайтам.       Он сидел в кабинете и разбирал последний пакет документов касательно строительства, при виде которых у Кавеха голова шла кругом. Кажется, они оба начинали жалеть, что взялись за дело. Кавех тем более: шутка ли, пыхтеть да засовывать в уже четвертую по счету сумку чугунный утюг?       — Не могу не озвучивать, тебе-то легче, — заворчал Кавех. Утюг вдруг страшно скрипнул и продавил под собой походный чайник. — Сидишь себе с бумажками и в ус не дуешь…       — Продолжай, нет ничего приятней белой зависти в свой адрес.       — А она не белая, а черная, — фыркнул Кавех и вытащил раздавленную металлическую блямбу. В прошлом — чайник. Уж очень ненавязчиво и совсем не напрашиваясь на обращение на себя внимание, Кавех кашлянул. Ноль реакции. Кашлянул снова — ничего. Кашлянул три раза подряд, как больной элеазаром на последней стадии, — абсолютно ничего. Тогда Кавех применил последнюю меру: подошел, навис над столом Хайтама, кинув остатки чайника прямо на бумаги, и издал настолько громкий кашель, что в горле взаправду запершило.       Аль-Хайтам вздохнул и поднял голову.       — Да, Кавех?       — Ничего не хочешь спросить?       Он оглянулся, упорно игнорируя чайник.       — Отменная погода, не правда ли?       — Да ладно тебе! Ты же не кот, чтобы не видеть еды прямо под носом?       — Предпочитаю принимать железо в ином виде.       О, какая прекрасная голова — подумал Кавех. Какая прекрасная, ясная, светлая и просвещенная голова, которая так и просится отборного удара этим же самым чайником. К счастью, — не приведи Архонт, к сожалению, — Кавех явил собой образец сдержанности и исключительного спокойствия: сделал глубокий-глубокий вдох носом, глубоко-глубоко выдохнул через рот и сказал:       — Нет, аль-Хайтам. Веди себя как прежде. Помнишь, как договаривались? Ты должен был спросить, какого отродья Бездны я беру с собой в командировку чайник и утюг. А заодно спросить, на кой я вообще их купил, если они у нас уже есть. А я бы ответил, — ну, ты знаешь, как всегда, — «Ничего ты не понимаешь, так надо», что-нибудь в этом духе. Уловил?       Аль-Хайтам как-то несвойски хмыкнул, закинул перо в чернильницу и откинулся на спинку стула.       — Технически мы вели себя как прежде, не находишь? Что касается чайника — мне параллельно. Твои деньги, твое имущество — поступай с ними как знаешь.       — Да, но…       Но. Но, но, но — и ничего. Кавех почти безнадежно смотрел в глаза аль-Хайтама, взывал: «Ну давай же, будь таким, как раньше», но он не понимал. В тусклом свете ламп кабинета его глаза — вот вроде и такие же, а вроде и другие. Уравновешенные, спокойные, с ноткой лености, и вместе с тем с чем-то инородным, тем, к чему Кавех не привык. Это… огонек веселости?       — А еще, если мне не изменяет память, ты должен бросить в меня чайник, — Хайтам деловито махнул кистью. — Или хотя бы сделать вид, что хочешь бросить.       Легкая полуулыбка, возможно, вышла у Кавеха немного кривой. Возможно, слишком быстрой. Но что он знал точно — что он все еще не свыкся с Хайтамом. Этим, с которым живет весь год.       — Если ты не возражаешь, то не откажу себе в удовольствии, — воскликнул Кавех, замахиваясь.       Да, не свыкся.       Как и не свыкся с новым собой.

***

«Проект

ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ

Первая в истории современного Сумеру библиотека за Стеной Самиэль»

      — Очень… амбициозно.       — Конечно, — довольно зажмурился Кавех.       — Размеры впечатляют.       — А то! — уже не только зажмурился, но и замлеел от комплиментов Кавех.       — …И совершенно непрактично.       — Что?!       Когда Кавех недовольно дернулся, аль-Хайтам почти усмехнулся — но внезапно осознал, что Кавеху было не очень смешно.       Они стояли у столика неподалеку от дома старосты деревни Аару. Солнце пекло нещадно, выжигало последние остатки желания оставаться в этой глуши хоть секундой дольше. Не иначе, как черт — а именно Кавех, — дернул Хайтама подписаться на эту авантюру. Точнее, по его вине Хайтам стоит здесь, над планом строения, а не валяется где-нибудь на диванах в душных, но темных и приятных тропиках…       — С чего ты взял, что моя библиотека непрактична? — прервал от мечт о доме Кавех.       — Сам посуди, — вздохнул Хайтам и устало потер переносицу. — Нужны ли местным жителям навороченные гигантские башни до небес? Еще и все эти арки, ярусы, изыски… к чему они народу, которому нужно образование, а не произведение искусства?       — Нет, ты не понимаешь, — покачал головой Кавех и несколько раз настойчиво постучал костяшкой пальца по плану. — Во-первых… да, спасибо за похвалу, не ожидал, что ты будешь думать о Вавилонской башне как о произведении искусства. А во-вторых… это не просто здание, где они будут читать да читать. Подумай… эта библиотека, она как символ! Символ победы добра над злом, победы гласа разума над слепой жестокостью, над глупцами, алчущими власти и не признающими законы!..       — …Победы, в которой ты не принимал участия.       О, какая прекрасная голова — подумал аль-Хайтам, как мог бы подумать Кавех. «Какая прекрасно-идиотская голова, замусоленная такими же идиотскими мыслями, которая сейчас пойдет под манежи», — да, Кавех наверняка именно так подумал.       — А знаешь что, умник? — хлопнул по столу Кавех и грозно сверкнул глазами. — Давай-ка распределим обязанности. И, о, хм-м, что это? Ах да, мой чертеж и мой кропотливый труд — тогда я за него и отвечаю. Хм, а это кто? А, это аль-Хайтам-тот-самый-которого-я-определяю-как-руководителя-по-сдиранию-моры-со-спонсоров.       — Как-то слишком длинно получилось, не находишь? — сухо поддел Хайтам, но Кавеха было уже не остановить.       — Не-а, совершенно, — он вновь довольно зажмурился и улыбнулся сам себе. — Так что давай-давай. Шуруй. Отныне будешь бегать туда-сюда и вымаливать у людей денег. Пора тебе социализироваться.       Один момент.       По представлениям Кавеха, Хайтам вел жизнь полного затворника. Дело в том, что Хайтам и раньше старался по возможности уменьшить количество социальных взаимодействий, а сейчас, когда его уволили из Академии и он весь прошедший год дистанционно вел документацию и налоговые вычеты у торговцев и караванщиков, сотрудничавших с ним, и вовсе практически не выходил из дома.       Аль-Хайтам называл это работой на удаленке, Кавех — дармоедством.       И что же, хоть точек зрения нынче много, у аль-Хайтама на то ответ один:       — Ладно.       Собственно, Хайтам развернулся. Собственно, Хайтам пошел. Прямо на докрасна раскаленный, так и плавящийся шар солнца у горизонта, обливаясь ручьями пота и смирением касательно предстоящей работы. Где-то там кричал Кавех: «Да постой же, ты не должен просто соглашаться! Веди себя как прежде, ну чтоб тебя!», где-то там вспоминал аль-Хайтам дом.       Работа закипела.       Тяжко и грузно, по дорогам, вздымая пыль, потекли вереницы повозок. Пыхтели вьючные яки, пыхтели вместе с ними и неповоротливые вахлаки-строители — тащили на спинах гигантские блоки, разворачивали бесконечные клубы веревок и всё клали и клали эти блоки, клали и клали.       Вопреки наивным ожиданиям Кавеха, думающего, что Хайтам не справится с порученной задачей и уже спустя день вновь усядется за бумажки, ничего подобного не произошло. Инвесторы текли хоть и не рекой, но по крайней мере добротным ручейком, местные жители вполне смирились со стройкой. Даже… слишком смирились. Всё бы ничего, да только аль-Хайтам из-за особенностей характера предпочитал нетривиальные способы решения проблем. Особенно когда эти самые проблемы подсовывал Кавех.

«ПЕРВЫЙ ШАГ НА ПУТИ К СОЗДАНИЮ ОАЗИСА ААРУ!

Присоединяйся к строительству Вавилонской башни и возроди вместе с нами пустыню!

Брось вызов самим богам — построй башню до небес!»

      — Это что такое? — Кавех гневно сорвал со столба листовку и сунул ее под нос аль-Хайтаму.       — Ты просил агитировать среди местных строительство башни — я сделал, — невозмутимо ответил он, скрещивая на груди руки. — Правда, для себя я сделал вывод о нецелесообразности траты сил на подобную задачу и потому решил, что народ сам успокоит себя.       Кавех насторожился.       — В каком смысле?..       Хайтам вяло махнул кистью, как бы не понимания его беспокойства. Подумаешь, всего-то:       — Дал старосте и Кандакии идею объединения разрозненных племен пустыни через строительство национального символа. Так уж удачно вышло, что этим символом стала башня.       — Ты… что?!       — Что «что?» — лишь качнул плечами Хайтам. — Я практически ничего не делал, только выдвинул предложение. О башне они додумали сами и пропагандой занялись тоже сами.       — О, Селестия! — взвыл Кавех и схватился за голову, роняя листовку. — Выпустил черта из табакерки! Как это называется? Ты дергаешь за невидимые ниточки, и люди повинуются тебе, ты куклово… кулков… кулле… куло… куколд, короче.       К счастью, аль-Хайтам за долгие годы научился не то чтобы не реагировать — даже не обращать внимание на подобные подколы. Потому он просто спокойно поднял выроненную листовку, сделал лишний шаг к Кавеху и, оказавшись всего в нескольких миллиметрах от его лица, подал листок. Правда, вряд ли Кавех что-либо видел, — уж слишком близко стоял Хайтам.       — Не думаю, что небольшая шалость повредит твоему плану, — медленно сказал Хайтам, приблизился, ощущая его дыхание на щеке, и почти накрыл своими губами его, но Кавех в последний момент отстранился, убрал голову.       «Не то, — понял аль-Хайтам. — Ему что-то не нравится»       Аль-Хайтам часто так делал: становился внезапно открытым, выражающим свои чувства. И эти изменения как будто пугали Кавеха.       Они часто бесились друг с друга, но в последнее время бесиловки перестали быть такими уж смешными, как будто ложка дегтя поселилась в их бочке меда. Усталость или вроде того. А недавно Кавех и вовсе прекратил отвечать на ласки. Вопросы и серьезные разговоры всё чаще сводились к шуткам с обеих сторон, словно и Хайтам, спрашивая, не хотел знать ответ.       …Поэтому Хайтам научился одному трюку — как заставить его быстро потерять дар речи. Всего лишь требовалось подобраться поближе, выловить момент. Приблизиться; и тогда Кавех вмиг рассеивался где-то в пространстве, через секунду думал, как бы убраться подальше, а через две, бегая зрачками то по лицу Хайтама, то по плечам, — смотрел в глаза, неотрывно. Хайтаму достаточно было пронзительно глянуть на него, отпустить висеть вопрос: «И что дальше?», и всё — ровно на пять секунд они выпадали из реальности, поглощенные им. Вопросом. Аль-Хайтам осторожничал и, хоть и понимал, что вероятность узнать ответ катастрофически стремилась к нулю, все равно продолжал выцеплять хоть раз в неделю эти пять секунд, когда мог без зазорства посмотреть ему в глаза и попробовать прочитать там — каков ответ?       — И все же давай без шалостей. Помни — как прежде.       А потом пять секунд, ощущавшиеся как целые минуты, заканчивались, и на шестую Кавех делал шаг назад.       — Как прежде, — сухо подтверждал Хайтам. Менялся в лице, отходил. Следующие несколько минут как-то забывались, стирались из памяти, и после Хайтам помнил лишь, как оказывался в десятках метров от Кавеха — жизнь-то продолжалась, они шли по своим делам.       Только иногда после подобных пяти секунд Хайтам вспоминал дом, его стены, видевшие и слышавшие события далекой давности, и ключ в замке, прощально повернувшийся перед отъездом в пустыню. Вспоминал, как беспросветно темно и пусто смотрели окна в надвигающейся тьме. «Быть может, — ненароком по временам скользила задняя мысль, — быть может, если этого дома не станет, мы сможем двигаться дальше? Забудем, кем мы были, и примем то, кем стали».       По ночам все еще терзали кошмары — о незавершенности.

***

«ВОСПРЯНЕМ ЖЕ ИЗ ПЕПЛА ЦАРЯ ДЕШРЕТА,

ПОКАЖЕМ БОГАМ, КТО МЫ ЕСТЬ!»

      На плакате Пустынница, сурово прожигая взглядом смотрящего, призывающе поднимала одну руку на фоне гигантской башни, а во второй держала манифест пескам пустыни.

«И ДА ПУСТЬ ВОЗГОРЯТ ОГНИ ВАВИЛОНСКОЙ БАШНИ»

      Кавех вместе с плакатом Пустынницы сорвал изображения смуглых старика, мужчины и женщины, устремленно обращенных в сторону макета башни, и устало вздохнул.       Маразм крепчал.       К концу второго месяца караваны как из тропиков, так и отдаленных уголков пустыни базировались на месте строительства — значительной площади земли, окруженной скалами и песчаными водопадами, неподалеку от заброшенной больницы Дара аль-Шифа. Десятки, если не сотни, яков, повозок и телег, волов и людей — они суматошным муравейником разбрелись по заложенному фундаменту, закопошились в растущих стенах первого яруса. И в воздухе стоял терпкий запах пота, пыли и навоза; в полдень носились успокаивающие ароматы похлебки вместе с детьми, разносящими тарелки мужикам. Прилегающие территории превратились в сплошной базар: если честно, Кавех никогда не видел столько Пустынников в одном месте. Всех разных: бегающих за водой и меняющих товары из самых разных уголков пустыни, сколачивающих новые хаты для строителей и чистящих устало поваленных яков. Шум, гам да крики — где привычная неторопливость дней, как дома?

«А ТЫ

помогаешь строить Башню?

ВСТУПАЙ В РЯДЫ СТРОИТЕЛЕЙ!»

      В мусорку полетел плакат с коренастым мужчиной в рабочем комбинезоне, призывно указывающим на читателя пальцем. Кавех оглянулся — безнадежно выдохнул. На всех столбах и незанятых стройматериалами поверхностях в радиусе километра было наклеено по два, а то и по три таких же плаката.       Кавех знал: снимать плакаты — то же самое, что толочь воду в ступе. И все равно снимал.       — «Небольшая шалость». Фу-ты, ну-ты, — проворчал он, и как раз чуть в стороне появился аль-Хайтам — он не спеша двигался в шаг с торопливо семенящей Нилу. Кажется, они что-то обсуждали, причем от взгляда Кавеха не укрылось, как внимательно слушал Хайтам ее взволнованную речь. О чем они говорили, слышно не было, однако глубоко внутри шевельнулось нехорошее чувство. Кавех встряхнулся и успокоил себя мыслью, что аль-Хайтам, по-видимому, договаривался о спонсорстве с театром Зубаира — необычный выбор, но что с него взять? Высшее руководство — как любил называть себя Кавех в последнее время — уже не раз предупреждало его внимательнее выбирать спонсоров, на что он всегда отвечал… вы не поверите как. Внимание, загадка от аль-Хайтама, на ответ дается пять секунд:       — Ладно.       От этого «ладно» нервный тик начинался. Кавех, однако, закатывал глаза и отпускал его восвояси. Пусть — у Кавеха самого дел по горло было. То сбегай к геодезистам, спроси о правках в вычислениях и расчетах, то на планерку к старшим строителям секторов — дать указания по новому дню; то определи с командой новые маршруты поставок материалов. И так день за днем. Кавех видел Хайтама лишь в течение дня — каждый раз с новым человеком. Иногда с Дэхьей и Дуньярзадой, иногда с до красоты пугающими Пустынниками — могущественными матриархами и патриархами своих племен, иногда снова с Нилу…       «О чем он там каждый раз договаривается?» — думал Кавех и хотел в такие моменты подойти к ним, но вихрь дел сносил с ног, вел к завершению строительства второго яруса, к началу третьего, к завершению третьего…       Поговорить с аль-Хайтамом удалось только раз:       — Ты знал? — ворвался Хайтам одним вечером после тяжелого рабочего дня.       — Дверь, — мрачно напомнил Кавех об очередной договоренности, о которой Хайтам забыл — без разрешения в комнату не заходить. Хотя да… Кавех тоже забыл, что обещал держать ее запертой, но «вы не понимаете, это другое» ©.       Хайтам остановился на пороге, как бы ожидая разрешения. «Ладно, фиг уж с ним», — вздохнул Кавех, грустно бросая край одеяла, под которым должен был вот-вот погрузиться в долгожданный сон без снов. Зажег еще одну лампу, с явственным недовольством уселся на кровать и знаком показал Хайтаму на соседнее кресло.       — Выкладывай.       Аль-Хайтам несколько помедлил, прежде чем сесть на указанное место. Как будто был… напряжен. Кавеху не показалось?       — Я недавно разговаривал с Нилу… — задумчиво начал аль-Хайтам. Кавех едва не поморщился, но сдержался. — Она спросила, комфортно ли нам жить в деревне порознь.       Ах да, точно. Помимо прочих дел, Кавех раз-другой вспоминал, что на время пребывания в Аару им с Хайтамом щедро выделили отдельные дома. Вспоминал редко, потому что во временном жилище, скорее, ночевал, а не жил.       — И?       — Я спросил, к чему вопрос. Она удивилась и сказала: «Вы же вместе живете в городе, все знают».       Мрачно, как будто бы обреченно — аль-Хайтам уставился на тумбу у кровати и покачал головой.       — Все знают, — эхом повторил он.       — Ну, печально, что могу сказать, — Кавех поджал губы, но довольно быстро расслабился и качнул плечами. — И что?       — Что «что»? Тебя это разве не волнует?       — Да нет… — пробормотал Кавех и озадаченно погладил шею. — Знают и знают — и пусть. Мне их знание никак не мешает. А тебя что? Волнует их мнение?       Огонек в недавно зажженной лампе вдруг треснул, изогнулся и погас — это Хайтам резко и сильно выдохнул, нечаянно (или нет?) задув его. В комнату мгновенно поползли потемки, скрыли сосредоточенное лицо аль-Хайтама, его сцепленные в плотный замок пальцы.       — Схожу за спичками.       Последним, каким Кавех увидел Хайтама в тот день, — пошатывающимся, повернутым спиной к нему и бредущим к выходу. Хлопок входной двери и дробный перестук сапогов за окном возвестили, что аль-Хайтам пошел отнюдь не за спичками, а домой.       …А посреди ночи, уже потушив последнюю лампу и завернувшись в одеяло, Кавех наконец понял:       «Я забыл вести себя как раньше»

***

— ИСПОВЕДУЙТЕ, СЫНЫ СОЛНЦА, ИСТИНУ СИЮ — ИЖЕ ЕСМЬ КОНЕЦ СУЩЕГО, ЧТО ЕСТЬ И БЫЛ И ГРЯДЕТ ПРЕДАТЕЛЯМ, ЛЬСТЕЦАМ, НЕЧИСТИВЦАМ — О, ТЕМ, КТО ИМЕНУЕТ СЕБЯ АКАДЕМИЕЙ.

      Ораторы, пришедшие вслед за строительством четвертого яруса, любили выражаться вычурно и фигурально. А еще любили поносить почем зря тех, кто вообще-то этим самым строительством и руководил, — сначала Академию, потом, не далек день, доберутся и до самих аль-Хайтама и Кавеха.       Хайтам закусил губу, смотря, как новообразованный город вокруг Башни воронкой закручивался у «глашатаев истины» — побочного продукта от последствий объединения пустынных народов. А они действительно объединились. И очень некстати вспомнили виновников своих бедствий.

— МЫ ИСПЫТУЮЩИЕ СЕРДЦА И ВНУТРЕННОСТИ, И МЫ ГОВОРИМ: ГРЕШНИКИ УРАЗУМЕЮТ ЦЕНУ НАШИМ МУКАМ, И ВОЗДАСТСЯ ИМ ПО ДЕЛАМ ИХ.

      Глашатаи истины, кроме того, имели обыкновение зазывать народ на гражданскую войну, приправляя красивым словцом о мести и справедливом наказании. Дело приобретало совсем скверный оборот.       — Аль-Хайтам… ты точно уверен, что театр Зубаира — хорошая идея?       Нилу рядом нерешительно помялась: скрытая под капюшоном, так, что один нос торчал, ее тревога о будущем все равно была видна невооруженным взглядом. О будущем, которое для аль-Хайтама продолжало являться кристально чистым и ясным, несмотря ни на какие скверные обороты.       На окраине поля зрения мелькнул Кавех: встал в отдалении от публики и, сохраняя на лице деланное спокойствие, беспокойно покрутил в руках перо. Посмотрел искоса на Нилу и Хайтама.       …Почти кристально чистое будущее, если не считать это темное пятно.       — Не стоит волноваться, — Хайтам наклонился и положил руку на ее плечо, приложил все возможные усилия, чтобы не кинуть мимолетный взгляд на Кавеха. — Просто следуй плану и езжай в Фонтейн. Я знаю, как всё исправить.       Только наклонившись, Хайтам увидел, как вопросительно забегали зрачки Нилу: явно не понимала, что происходит. Хайтам, по правде, тоже. Знал же, что дурость, — часто и показательно ходить с ней, крутиться рядом, не говорить, почему таскает с собой всюду, и уж тем более дурость выделываться перед Кавехом. Просто если можно было узнать, что происходит, хотя бы таким способом, он бы попробовал. К тому же глухая и тупая злоба мешалась и жалась комком на дне сознания, порывалась вырваться. И аль-Хайтам не очень-то препятствовал ей. Беспокойство о незавершенности сказывалось.       — Х-хорошо… — Нилу отстранилась, посмотрев куда-то вправо — туда, где стоял Кавех.       Когда аль-Хайтам обернулся, на том месте никого не было.       Вздохнул. То самое чувство, когда предотвратить гражданскую войну казалось легче, чем устроить личную жизнь.

***

      А ведь правда.

— ПОСТИГНЕМ ЖЕ ПРОМЫСЕЛ БРАТЬЕВ НАШИХ С ТОГО БЕРЕГА МОРЯ!

— Консультация правоохранительных органов прямиком из Кур-де-Фонтейна — не пропустите, только сегодня! На повестке дня вопрос: «Насколько справедливо поступала Академия по отношению к пустыне?»

— БОЛЬШОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ! Труппа оперного театра «Эпиклез» совместно с театром Зубаира сегодня на площади Вавилона!

      Еще два месяца, еще два яруса. Кавех довольно наблюдал, как глашатаи кусают локти, а угроза постепенно рассасывается. Можно было даже не подходить к аль-Хайтаму и не третировать его бубнежом: «Сам эту кашу заварил — сам и расхлебывай» — он и так устранил повисшую над Сумеру угрозу. Впрочем, Кавех все равно не подходил к аль-Хайтаму и уж тем более ничего ему не говорил…       Этаж за этажом Башня росла на глазах, и то, с каким энтузиазмом люди стремились воплотить в жизнь некогда библиотеку, превратившуюся в венец славы человечества, будоражило, завораживало и вместе с тем пугало. Кавех ведь не того хотел, совсем не того.       Однако не смотреть на Башню, чей величественный шпиль с каждым днем всё более и более сужался, стремясь прорезать само мироздание, было выше его сил. И так он смотрел.       Приглашенные делегации Фонтейна, вернувшись домой, разнесли вести о Башне, высотой подобной гробнице царя Дешрета, по всей стране. Те — еще дальше. Позже до Кавеха доносились слухи: мол, аль-Хайтам, для закрепления эффекта и предотвращения бунтовских настроений, хочет пригласить делегации из Мондштадта. Из Натлана. Из Ли Юэ и даже из Инадзумы и Снежной.

— МЫ — ВАВИЛОН. МЫ — ВРАТА БОГА.

— ВРАТА, ОТКУДА БУДЕТ СВЕРГНУТ НЕБЕСНЫЙ ПОРЯДОК.

— ЗАЧЕМ НУЖНЫ БОГИ, КОГДА МЫ МОЖЕМ ТО ЖЕ, ЧТО И ОНИ?

      Чем больше рос народ, тем быстрее росла Башня. Чем быстрее росла Башня, тем больше народ хвалился.       Когда объемы работ запредельно выросли, Кавех сам не заметил, насколько заодно разрослась и сеть его помощников, их помощников, помощников помощников… За ним оставались лишь отладка системы бесчисленных отделов и принятие ключевых решений. Остальную часть неинтересной рутины он старался сбросить на других: не то, понимаете ли. Он теперь птица высокого полета, ему не до того.       Аль-Хайтам… честно говоря, Кавех и сам был без понятия, где тот шатался. Ему было достаточно и того, что Хайтам отменно выполнял свою часть работы, давным-давно порученную, еще когда в фундаменте Башни не стояло и кирпичика. Остальное Кавеха не касалось: не то, понимаете. Он теперь птица высокого полета, ему не до аль-Хайтама. А аль-Хайтаму, он был уверен, не до него: у Хайтама своя жизнь, вдалеке от дома и Кавеха, наверняка где-нибудь с Нилу, которую Кавех, кстати, тоже давно не видел, или просто с другими. Женщинами или мужчинами. На удивление, Кавех обнаружил для себя, что ему без разницы. Нет дела. Как будто что-то снова притупилось.

— ВОССЛАВЬТЕ, БОГИ, ВАВИЛОНСКУЮ БАШНЮ.

— ПАДИТЕ НИЦ, БОГИ, ПРЕД ВАВИЛОНСКОЙ БАШНЕЙ.

— РАССЕЙТЕСЬ ЖЕ ПО ЗЕМЛЕ, БОГИ, ИБО МЫ — ВАВИЛОН.

      Один год, восемь ярусов. Таких результатов вскоре достигли вавилонцы — жители близ образовавшегося города, бывшего когда-то строительным. От многолюдных рынков, куда стекались торговцы со всего Тейвата, до домов самых разных форм и размеров, какие только позволяли реализовать подручные средства. Хаотично воздвигнутый с нуля город, смешавший в себе десятки культур со всего мира, он представлял собой одновременно и шедевр, и ужас человеческой мысли: по крайней мере, с точки зрения вкуса Кавеха. Он видел мало прелести в халупах, в беспорядке чередующихся с особняками наварившихся на Башне магнатов; чередующихся без всяких инфраструктуры и удобства.       Бледной тенью Кавех ходил по путаным, но не менее кипящим улочкам Вавилона и всюду водил носом: ежедневно ему капало по несколько десятков приглашений в проектах — улучшение, реставрация, перестройка зданий, проектирование улиц — однако он ото всех отмахивался занятостью в основном — Башней.       На самом деле Вавилон было уже просто не спасти.       Пустой и какой-то вечно уставший, Кавех напоминал себе самого же себя, тогда, три с половиной года назад, в ту неделю. С разницей в том, что теперь он и достиг куда большего, и сидел практически на вершине той самой Башни, что сам и возвел. Один.       Усмехался. Вечерами Кавех усмехался, сидя на далеких скалах и смотря на город с высоты птичьего полета. Покручивал в руке бутылку с переливающимся внутри вином, — дорогущим, из-за моря, такое только деловито попивать маленькими глотками по вечерам, а потом отставлять на следующий вечер и на следующий-следующий — покручивал и поднимал глаза на свой магнум опус, шедевр, отточенными пиками, арками и переходами врывающийся в ткань небес. Вот она — мечта любого архитектора. Тогда почему Кавеху так больно?       — Можно присесть?       Кавех словно очнулся ото сна — резко вскинул голову, оглянулся, взмолился: «Боги, если вы еще не обозлились, не отвернулись от меня, пожалуйста, пусть это будет аль-Хайтам, пусть аль-Хайтам, пусть он придет!..»       — Конечно, — Кавеху не хватило сил растянуть губы в улыбке. — Садись, Нилу.       Она — как всегда, яркая и воздушная, как будто находилась не на отдаленном темном выступе, а на сцене. Просияла от радости и осторожно присела, подобрав юбки. Где-то внизу дыхнули горячим воздухом пески.       — Завораживающий вид, — выдохнула она, как зачарованная, глядя на огни большого города. — Часто сюда приходишь?       — Довольно, — Кавех не особо горел желанием разговаривать. Да и вообще делиться с кем-то любимым местом. Но правила приличия требовали продолжить разговор: — И как? Давно укатили из Вавилона?       — Еще когда первые фонтейнцы уехали. Продолжила танцевать в Сумеру, вот вернулась к вам заглянуть, — Нилу качнула босоножкой над бездной и задумалась. Сказала: — А у вас… как ты с аль-Хайтамом?       Кавех несдержанно фыркнул.       — Что «как»? Не мне знать о его делах.       Едва договорив, Кавех тут же закусил язык — случайно сорвалось. А двойной смысл, заложенный в них, не так уж сложно было раскусить. Честно — он не хотел, знал ведь, что просто стал жертвой мнительности и ревности с пустого места — знал, и все равно сорвалось.       Сочувствующий взгляд… о, нет, нет, нет — Кавеху не нужны сочувствующие взгляды.       — Неужели ты даже не знаешь, где он?       — Зачем? — качнул плечами Кавех. — Он взрослый мальчик, сам о себе позаботится.       — Но! но… вы же любите друг друга!       — Нет! Ну, то есть да, но как бы… — Кавех запаниковал и в попытках соскочить с темы внезапно ввернул: — А ты откуда знаешь?       Тут уже Нилу запаниковала. Потерянно и выдавая сплошные «Э-э… ну…», она покрутилась, помялась на месте, опустила глаза и еле слышно пробормотала:       — Все об этом говорят… Тигнари, Сайно, Дэхья, Кандакия… даже ваши соседи. К тому же вы живете вместе… точнее, жили в Сумеру. Вот… А! Еще ты сейчас сам подтвердил, что любите.       — Если это можно так назвать, — снова фыркнул Кавех и глотнул вина с горла; жидкость громко плеснулась внутри, когда Кавех протянул бутылку Нилу. Та немного поколебалась, но все же приняла на пробу. А Кавех продолжил гнуть свою линию: — Живем и живем вместе, что с того-то? Не в одной же комнате. Ну да, встречались когда-то… точнее, официально не расстались, но и не виделись уже сколько.       Нилу так и поперхнулась вином, что Кавеху пришлось в панике хлопать ей по спине.       — П-прости, я правильно понимаю? — все еще прокашливаясь, спросила она. — Вы живете вместе, любите друг друга, но почти год не виделись и не занимались этим?       «Хвала Селестии, хоть "секс" не сказала. А то Нилу, распивающая алкоголь, — уже что-то за гранью», — невольно подумал Кавех, а вслух сказал:       — Э-э… нет?       — Но почему?       Кавех помялся.       — Там… мутная история. И мне нужно время… — «Архонты, как глупо звучит со стороны!»       — Сколько еще времени тебе понадобится? — Нилу сделала новый глоток, и тут — всё. Развезло. Она внезапно вскочила, сжала руки в кулаки и помахала над головой бутылкой, показывая на темнеющую впереди громаду Башни. — Видишь ее? Кавех, через несколько дней на Башню положат последний кирпичик и она достигнет уровня Селестии, а там даже Архонты не знают, что будет! Вдруг миру придет конец? И ты хочешь встретить конец света в одиночестве?       — Я… наверное… — промямлил Кавех, уводя взгляд куда-то вниз, подальше. И тут же запнулся. Только сейчас заметил: когда это он поменял привычную обувь на сапоги?..       — И ты хочешь вечно тянуть время?! Бродить по улицам, как те самые мертвые внутри богачи-алкоголики?!       — Я… нет, — Кавех неожиданно выпрямился и почувствовал приятный прилив сил.       Нилу меж тем не унималась — махала бутылкой, как спасительным флагом.       — ХОЧЕШЬ ВЕЧНО НЫТЬ И ЦИКЛИТЬСЯ НА ПРОШЛОМ?       — Нет! — вдруг воскликнул он, поднимаясь.       — ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ, ТАК БОЛЬШЕ И НЕ УВИДЕВШИСЬ С ХАЙТАМОМ?       — Нет!       — ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ ДЕВСТВЕННИКОМ?       — Нет!.. стоп, а это здесь при чем?!       — Так ступай, иди и разыщи аль-Хайтама! Во-о-от так! — красная, с горящими от двух глотков вина щеками Нилу замахнулась и с размаху киданула бутылку вниз — прямо на пролегающую внизу дорогу в город. Немного запоздало оттуда пронеслось: «о-ох!»       Кавех и Нилу переглянулись.       — А теперь делаем ноги, пока нас не спохватилась Бригада тридцати.       И побежали. Весело и глупо, перепрыгивая камни, скатываясь по песку и чуть не срываясь с обрывов — Кавех едва ли мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым. Дыхание в волнении перехватывало, он задыхался, ощущая бурлящую в жилах позабытую энергию. Движение, это самое желание идти дальше. Еще не всё потеряно. «Еще не всё потеряно!» — хотелось наразрыв кричать на всю пустыню, чтобы все услышали, чтобы ветер уносил далеко-далеко эту до оторопи простую, ясную правду. И Кавех уверен, он бы действительно закричал от счастья, если бы не пришлось следить за пьяно шатающейся Нилу.       На следующий день Кавех знал: он обязан увидеться с Хайтамом.

***

      …М-да.       …Да, жарковато.       Раскаленный воздух пустыни так и дрожал в лихорадке. Жар поднимался от самой земли, обманчиво плавил видимые вдали дюны и одноцветно-скучное, бледное-бледное небо.       Как жаль, что внутри Башни ни неба, ни жары, ни песка не было. А жарко — да, было. Аль-Хайтам лишь изредка, поднимаясь в скрипучем, наскоро сколоченном лифте, видел редкие кучи песка, занесенные шальным ветром.       Перед глазами быстро пролетала сплошная черная стена — пустая, без всяких рисунков, фресок и лепнины, вразрез с изначальным планом Башни. Хайтам невольно фыркнул: «Какой уж изначальный план? Он давно переделан до неузнаваемости».       — Что-то не так? — спросил голос рядом.       К глубокому несчастью Хайтама, не только стены окружали его, но и люди. Сейчас, в этот знаменательный день, он ехал в лифте вместе с шестью представителями от каждого региона и одним представителем от пустыни. Кто-то ехал мрачнее тучи, как представители Натлана и Снежной — собственной персоной Пиро Архонт и Первый Предвестник; другие нервно, или не очень нервно, перекидывались шутками — словно бывшему Гидро Архонту и главе издательского дома Яэ было нечем заняться, а третьи… просто шептались о чем-то в уголке. Что здесь забыли консультант из похоронного бюро и бард-бродяжка, аль-Хайтам плохо понимал, но знал определенно — их выбрали неспроста.       А еще была Дэхья, да. Она и задала вопрос.       — Нет, всё в порядке. Просто думаю, — сказал Хайтам, поворачиваясь от стены к Дэхье: на удивление, она явно нервничала. Однако Хайтама волновало не это, и он как бы невзначай, якобы отвлечь ее от ненужных мыслей, спросил: — Главный архитектор ответ на приглашение не дал, я правильно понимаю?       — Мы разминулись, — вздохнула Дэхья. — Говорили, искал тебя, а мы искали его. Как по кругу бегали. Ума не приложу, где он шатается уже который месяц. Причем Кавех ведь до сих пор числится главным.       Несколько косых взглядов полетело в их сторону, и лифт особенно натужно скрипнул. Не очень приятная ситуация. И не очень подходящая компания.       Аль-Хайтам спокойно повел плечом.       — Свою часть работы он исполнил. Осталось только нам сделать свою.       — Да-а, насчет этого, — Дэхья оглянулась на гостей, подошла ближе и прошептала, как будто страшась, что их услышат: — Какого летучего змея ты творишь? Ты же лентяй, каких только свет видывал, так как вдруг стал руководителем строительства целой, мать вашу, Вавилонской башни? Еще и едешь вместе с нами на вершину для торжественного открытия — как это понимать?       Хайтам сжал в руках камень — обычный обожженный кусок камня, таких миллионы, но сегодня он — символ победы над Селестией, сравнения ее с землей. И так уж вышло, что ответственность положить этот самый камень выпала аль-Хайтаму.       — Есть кое-какое дело, — он ослабил хватку и отвернулся, — …которое мне необходимо сделать.       И так в молчании проехали все восемь ярусов. Долгие, протяженные, темные — казалось, конца и края им не видать, пока впереди наконец не замаячили размытые контуры света. Выходить наружу было больно и неприятно: глаза так и кололо после почти пятнадцати минут езды в полутьме. И встретила эта наружа вовсе не лаской солнца и прохладой воздуха, а резким порывом ветра, бросившимся прямо в лицо.       Приехали.       Представители регионов все, как один, зажмурились и разбрелись кто куда: смотреть на светопреставления внизу.       «Какой мартышкин труд», — подумал аль-Хайтам, прикрывая глаза от солнца и бродя по крошечной площадке, опоясывающей шпиль. Шпиль — туда предстояло взобраться аль-Хайтаму. Там же, по расчетам мудрецов, находились последние сантиметры, отделяющие Башню от края Селестии. Удостовериться в истине не представлялось возможным: Селестия все еще угрюмо висела над юго-западом, бдела над землями Натлана — но сомневаться тоже не приходилось.       Точный расчет. Холодная голова.       — повторял про себя аль-Хайтам.       — Держи, — вдруг сказала проходящая мимо Дэхья. В руках аль-Хайтама тут же оказался бинокль. — Я уже насмотрелась.       А вот аль-Хайтам — нет. Стараясь не выдать нетерпения, Хайтам медленно поднес бинокль и всмотрелся в толпу внизу: люди-люди-люди. Рукоплескали, неистовствовали, раззадоривающе свистели, а где-то и вовсе победно запускали фейерверки — аль-Хайтам не слышал и слова из того, что они выкрикивали, не видел из-за разрешения бинокля и лиц, лишь искал ту самую светлую макушку с заколками, затерявшуюся где-то в толпах людей…       Сердце пропустило удар. Среди улочек и домов, там, неужели?..       — Ну, и когда начнем? — прогромыхала Пиро Архонт, нетерпеливо постукивая каблуком.       — Прямо сейчас, — бросил Хайтам. Оторвал бинокль от глаз и напоследок оглянулся.       Представители регионов хоть и рассеялись по площадке, все равно сохранили какой-то странно выраженный порядок: ритуальный недокруг из разномастных недолюдей.       Когда аль-Хайтам, поудобнее перехватив камень, наконец начал восхождение, все будто замерли. Каблук Пиро Архонта перестал стучать, Фурина и Яэ Мико прекратили обмениваться шутками, один только бард продолжал хихикать. И где-то там, словно из другой вселенной, аль-Хайтам чувствовал, на него взирал Кавех — такой маленький и едва приметный из бинокля…       Собственную заготовленную речь на вершине Башни аль-Хайтам не слышал — слишком глубоко был погружен в думы.       — В этот день мы собрались здесь, чтобы возложить последний камень на Вавилонскую башню, — «Кавех внизу, остался там. А я наверху, должен свершить что-то ради кого-то…» — На ту Башню, что поставит крест на власти богов и самого Небесного порядка, сравнит их с нами, — «Опять мы на разных уровнях. Не учимся на собственных ошибках, так это называется?» — Наши народы достигли невозможного: всеобщими усилиями показали, на что способны люди. Мы построили Башню до небес, прежде чем рассеяться по земле, и таков наш ответ богам… — «Так не должно быть. Но то, что я делаю, единственно верно. Ведь всё это не для людей…»       Аль-Хайтам сделал вид, будто обвел взглядом присутствующих, а сам глянул куда-то далеко, вниз; поднял камень над головой и сказал:       — Мы победим! — «Ведь всё это ради тебя».       …Как только камень оказался на вершине, ничего сверхъестественного не произошло. Много зла нагадывал Ведьмин шабаш, чего только не пророчили мудрецы. Но в первые секунды мир не схлопнулся: ветер все еще яростно бросался в лицо, солнце кусало плечи. Разве что внизу тише стало.       Ключевое слово — в первые секунды.       — Берегись!       Яркая вспышка света, чей-то крик — Хайтам не успел даже близко сообразить, что случилось, как одним неаккуратным движением пошатнулся. Упал.       Потерял опору.       «Так вот оно… что, — подумал Хайтам, смотря, как беспомощно трепыхаются перед глазами руки. — Так вот оно как — умирать».       Голос мыслей быстро перебил и заменил другой — куда более властный и резкий, врезающийся в голову, словно был ее частью.

— Сколь наивно. Амбициозно и непрактично. Вы хотели стать подобным богам, вы почувствовали слишком много свободы. Вы были одним народом, имели общий язык — вам казалось, что, построив Башню до небес, нет вам больше ничего невозможного. Так поплатитесь же.

      Где-то там, за этим безвольным телом, за летящим в него обломком. Аль-Хайтам видел белоснежную сущность с раздражающе красными руками — этими, которые уничтожали всё то, что они с Кавехом создали.       «Как будто… не суждено мне разрушить тот дом», — усмехнулся про себя Хайтам, закрывая глаза.       Пора смириться с поражением.

***

      «Вр-р-ш-ш»       «Вр-р-ш-ш»       «Вр-р-ш-ш»       У повозок такой забавный звук. Когда они едут, колеса причудливо скрипят, и чавкающая от недавнего дождя земля заглушает шум деревьев; пахнет прелой листвой.       Внутри повозок, именно что крытых, темно. Сумрак внутри них какой-то неприятно спертый и непроницаемый — дальше собственного носа не увидишь. А если повесить лампу, особенно слабенькую и особенно если куда-нибудь в уголок, то по внутренностям повозки, по грузу и людям и просыревшей от долгого дождя одежде замечутся тени. Мягкий и грязный, рассеянный свет загуляет по ним, потом будет медленно топиться в ночных потемках, тонуть в градиентах черного, и так пока не иссякнет последняя капля масла.       «Бултых-бултых»       «Бултых-бултых»       «Бултых»       Приглушенно булькает керосин, ударяясь о металлические стенки резервуара горелки, когда Кавех заливает его внутрь. Стоило бы обновить, иначе совсем потухнет.       Баклажка с маслом тихо стукнулась о деревянный пол, как только Кавех закончил с заливкой; звук быстро перебился дробью дождя — он резко всыпал новую порцию капель на крышу повозки, как будто прошлых было мало. Кавех хотел бы цокнуть на причуды природы, да только сил не хватило. Просто тяжело уселся на тюк с вещами, уставился бессмысленным взглядом в угол.       Осточертело.       — Я нахожусь в дороге уже третий день, — задумчиво протянул Кавех, смотря в угол. Там стоял раздавленный походный чайник и план Вавилонской башни, подранный и свернутый в трубочку.       Иногда нужно хоть с кем-то поговорить, чтобы не сойти с ума.       Кавех сказал:       — Три дня в казенной повозке на пути в Академию. Мудрецы будут искать виноватых; может быть, повесят ответственность на меня. Я не знаю. Чувствую лишь, будто везут на казнь. Странное ощущение — как приговоренный.       Было слышно, как о стекло лампы бьется мошкара.       Кавех сказал:       — Но я никого не убил и никто не погиб. Судить меня не за что. Лучше бы искали, кто поднял в воздух и откинул всех людей, находившихся в радиусе падения Башни. И кто раздвинул земли и дома, которые могли бы пострадать от падающих обломков. Или хотя бы отблагодарили представителей других регионов за помощь после обрушения.       Потом в ночи пронесся чей-то отдаленный вой.       Кавех устал:       — Но они не будут никого благодарить. Ха. Только винить. Наверное, я и не против. Есть за что — это же я… привел Башню к краху.       И дождь наконец затих.       В этот самый момент повозка особенно сильно взбрыкнула, и лампа, стоявшая на краю ящика, полетела вниз. Что было первее: бьющееся стекло или разом схлопнувшаяся кольцом тьма, Кавех не понял. Единственное, что мог сделать, — тяжело вздохнуть и опуститься на колени. Надо было нашарить спички.       Внутри повозок, именно что крытых, темно. Сумрак внутри них какой-то неприятно спертый и непроницаемый — дальше собственного носа не увидишь. А если разбить лампу, особенно глубокой дождливой ночью, внутрь, под сосуды, капилляры и вены, по самые кости струйкой проберется страх. И не сразу услышишь, как кто-то подкрадывается в потемках.       — Ты не виноват.       Пронесся тихий голос. Кавех резко вскочил и тут же больно ударился головой о крышу.       — Что?       Чиркнула спичка, и появился аль-Хайтам — мертвенно-бледный, с запавшими щеками и мешками под глазами, в слабом огоньке спички он казался нереальным. Или и был нереальным. Совсем как призрак.       — Дай сюда и не пугай меня, — проворчал Кавех, выхватывая коробок со спичками. Зажег еще одну.       — Так не ставь стеклянные лампы на самый край.       Замечание подразумевалось более резким, но у аль-Хайтама тоже как будто сил совсем не осталось — говорил слабо и тихо, и тем страннее выглядел: ослабевший, но с таким же ровным и невозмутимым выражением лица. Хоть что-то и вправду осталось как прежде.       Кавех подозрительно покосился на Хайтама, глядя, как он усаживается на мятую лежанку, целиком и полностью состоявшую из сплошного тряпья.       — Что-то не припомню, как разрешал тебе вставать с постели, — заметил Кавех, попутно ища в поклаже запасную лампу.       — Ходил к извозчику. Просил, как приедем, сделать остановку у нашего дома. Точнее… — Хайтам помолчал и отвел взгляд. — …у того, что осталось от него.       Издала повозка «Вр-р-ш-ш», бултыхнулась жидкость в найденной запасной лампе. Еще и ливень, едва затихнув, зарядил с удвоенной силой. Кавех глянул мрачно на крышу, терроризируемую дождем, на баклажку с маслом, шмыгнул носом и буркнул:       — Ляг. И не вставай. Вижу же, что рана от обломка еще болит.       Аль-Хайтам только хмыкнул и отвернулся к стене.       …Однако просьбу исполнил: не вставал до самого приезда. Лишь когда колеса прощально скрипнули и с козлов хрипло крикнули: «Выкатывайтесь», поднялся, покачиваясь и болезненно придерживая бинты на голове. Кавех молча подал плечо для поддержки, также молча помог выбраться и уже не очень молча ахнул — увидел дом.       Перед ними, вокруг и везде, насколько хватало глаз, рассыпались на отдельные составляющие строительные блоки. Вместо части ствола Священного древа и пальм — камни, вместо мостовой — битая брусчатка, а вместо их дома — тот самый шпиль. Не такой тонкий, какой он казался издали, а монструозный зверь, хоронящий под собой завалы их дома.       Их дома. Где столько всего случилось.       Не верилось.       — Какая злая ирония, — как бы ни к кому не обращаясь, сказал аль-Хайтам. Сам не мог оторвать взгляда от представшего зрелища. — Деревни и лагеря, целые земли и большую часть города неизвестный спаситель уберег, но до нашего дома добраться не успел. И вот что вышло.       «И вот что вышло», — словно предназначенное не неизвестному спасителю, а им самим — аль-Хайтаму и Кавеху. Хотелось отчаянно смеяться и хотелось ничего не говорить. Бессмысленно как-то.       Шаркая по разбитой мостовой, Кавех прошел вперед, подпрыгнул и сел на часть шпиля. Погладил рукой влажный и грязный камень: похоже, на этом самом месте располагался когда-то кабинет — а теперь книжные полки и столы погребены под весом их собственного труда.       — Ты не виноват.       Кавех вздрогнул, когда Хайтам эхом повторил недавнюю фразу, причем совсем близко. Не заметил, в какой момент он успел подойти.       — Нет, виноват, — Кавех наклонился и помог Хайтаму взобраться и сесть рядом. — Я бы мог остановить это безумие. Мог, но предпочел просто сбежать.       — Это был наш совместный проект, — напомнил аль-Хайтам. — Нам за него и отвечать. Тем более безумие устроил я, а не ты.       — Но… зачем?       Было холодно, темно и мокро. Морось еще не прошла и потому неприятно оседала на ресницах, затекала время от времени за воротник. Чуть поодаль извозчик хромал до ближайшего кабака, и Кавех, особо не ожидая ответа, подумал: «А ведь, верно, странно это. Что я почему-то чувствую себя свободным».       Аль-Хайтам вздохнул.       — Чтобы… вместе доделать совместный проект.       Где-то в темных переплетениях улочек глухо залаяла собака. Ленивая капель доносилась под ногами: из раздавленных всмятку труб сочилась вода.       Кавех хотел бы сказать: «Дурень», «Ты серьезно?» «Совсем голову потерял?» «Ты нормальный?», но не стал. Он улыбнулся. Кавех мотнул головой и улыбнулся, не поднимая глаз на аль-Хайтама. Не знал, как посмотреть.       — Как видишь, Башня все равно не вышла. Мы не опять, а снова не сошлись во мнениях касательно развития проекта и пошли по разным путям, — с досадой закончил Хайтам. Тоже не смотрел на Кавеха.       — А Башня… ты положил на нее последний камень? — внезапно спросил Кавех.       Хайтам нахмурился.       — Да. Да, положил.       — Ну вот! — весело хлопнул в ладоши Кавех и улыбнулся еще шире. — Значит, проект завершен. Не без проблем, конечно, да и простоял он завершенным не так уж долго, ну и что с того? А знаешь, что это значит?       Аль-Хайтам впервые чего-то настолько не понимал.       — Что?       — Что мы теперь можем зваться ученой семьей!       Свободно и внезапно легко, Кавех положил голову ему на плечо, наконец-то ощущая правильность происходящего. Аль-Хайтам сначала замер от неожиданности, напрягся; потом — расслабился и сам потихоньку оттаял: заключил в объятья Кавеха, зарылся носом в макушку. Коснулся холодными губами его лба. Холодными, но Кавеху в тот момент они показались теплее любого кусачего пледа, нежнее всяких слов любви и правильнее, чем когда-либо еще.       «Правильнее».       — Мы отстроим новый дом, — сказал аль-Хайтам, поднимая голову и устремляя взгляд вперед — в черное беззвездное небо. — Забудем старые неувязки и будем двигаться дальше. Возможно, так даже лучше. Иногда чтобы построить новое, надо разрушить старое.       «Правильнее».       — Даже если это твой собственный дом, — посмеялся Кавех. Поднял голову и выглянул из-за плеча Хайтама, смотря на необычайно темную ночь. — А ты… понял, что тебя тревожило?       Аль-Хайтам отпустил Кавеха, задумался. Мелькнуло ощущение, будто он давно знал ответ, просто не озвучивал или не хотел озвучивать. И почему-то по тому, как медленно Хайтам развязывал, снимал бинт с головы, глядел на полоску крови на нем, Кавех ясно ощутил, что он сейчас скажет.       — Незавершенными были наши отношения. И жизнь. Спустя полтора года мы думали, что проблем больше не будет: заживем душа в душу, как и подобает хорошей истории. «И жили они долго и счастливо». Но в жизни так не бывает.       — То есть тебя пугало само предчувствие беды?       — Не совсем. Уже тогда были предпосылки к обострению наших отношений — во-первых. Во-вторых, я… не мог смириться с некоторыми вещами, — Хайтам серьезно взглянул Кавеху в глаза. — А потом случилось то, что случилось. Пытались вести себя как прежде, переиграли, не поняли, чего хотим. Глупо.       — Глупцы, вот мы кто, — подтвердил Кавех, но не со злости. Нет, он совершенно не злился: было бы за что. — Я повторю: ну и что с того? Живые же? Живые. Вместе? Вместе. А остальное не суть важно.       — Зафиксируешь эту историю как причину быть со мной? — фыркнул аль-Хайтам.       — Мечтай, — усмехнулся Кавех, вновь кладя голову ему на плечо.       Тут на горизонте забрезжила полоса рассвета. Слабенькая, совсем тоненькая и оттого еще более прекрасная. Она едва-едва осветила их уставшие лица. Их, сидевших на руинах собственного дома, обоих без гроша за душой, но знающих: несмотря ни на что, они будут идти дальше. Идти, развиваться и строить новое. Вместе.       — А ведь правду говорят, — мечтательно протянул Кавех, — что самое темное время всегда перед рассветом. И кажется, его мы пережили.

Причина № первая и последняя

Просто быть с ним.