Colours of witchcraft and wizardry (Цвета магии и колдовства)

День медленно клонился к закату. Верхушки высоких сосен золотились в лучах вечернего солнца. Я медленно шёл по лесной дорожке вперёд, потому что обратного пути у меня не было. Я покинул маленькую деревню, где жил последние года три, едва ли полдня назад, но мне казалось, что я иду по этой дороге всю свою недолгую жизнь. Я уже успел забыть, что когда-то у меня был дом, если, вообще, можно было так назвать место, где я жил с тем мужчиной. За все годы, что мы находились под одной крышей, я так и не понял, кем он приходился мне. Братом? Дядей? Отцом? Я так никогда этого и не узнал. Мне не было важно это тогда, а сейчас и подавно. Жизнь — или всё же смерть? — развела наши с ним дороги, и я пошёл по своей. Которая теперь пролегала сквозь густой лес в неизвестность. *** Я ничего не знал о себе. Кто мои родители, живы ли они, где я родился, как прошло моё раннее детство и почему я оказался под сомнительной опекой человека, о котором тоже ничего не знал… Я даже не знал точно свой возраст и время, когда появился на свет. Я даже не знал своего настоящего имени. Того, которое обычно дают родители младенцу при рождении. Меня называли Росс, наверное, из-за цвета волос, который отдалённо напоминал красноватую древесину грецкого ореха, или цвета глаз, который обычно считали странным и зловещим, потому что больше ни у кого из детей в деревне не было таких «дьявольских красных глаз». Моё самое первое воспоминание из детства смутное и обрывочное: мы с опекуном бежим по пшеничному полю, тяжёлые налившиеся колосья больно хлещут меня, маленького и низкого мальчика, по лицу, голым ногам и рукам, подсохшая шелуха и усы царапают кожу, а мои длинные волосы, которые, казалось, никогда не стригли, развеваясь от быстрого бега, цепляются за каждую травинку, и мне приходится мотать головой, чтобы освободиться, но они запутываются ещё сильнее. Я спотыкаюсь и падаю, разодрав о мелкие камни свои колени в кровь. Глаза наполняются слезами, но слёзы не катятся по щекам. Они затуманивают взгляд, и я не вижу ничего вокруг, в отчаянии мотаю головой, выкрикивая что-то. Мужчина, бегущий без оглядки вперёд, оборачивается на мой призыв, вернувшись, хватает меня за шиворот и рывком ставит на ноги, сопровождая все эти действия руганью. И мы снова бежим вперёд, спотыкаясь, сквозь недружелюбное поле, а позади слышится гул возмущённой разгневанной толпы. *** Я называл его просто «дядя». Потому что не знал наверняка, кем является этот высокий и худой человек с осунувшимся бесцветным лицом. В наших отношениях не было ни теплоты, ни дружелюбия, ни нежности… ничего из того, что обычно бывает между родственниками или опекуном и подопечным. Меня кормили два-три раза в день какой-то вполне съедобной едой, одевали в простую одежду, которая исполняла только свою первостепенную задачу, учили грамоте в той лишь мере, которая была необходима чтобы посчитать кур или грядки, чтобы не обсчитали на рынке, чтобы сделать какие-то хозяйственные заметки, или прочитать доску объявлений в деревне. Меня снабжали какой-то простой работой по дому, доступной пяти-семи-летнему ребёнку, только лишь для того, чтобы я приносил пользу в нашем нехитром быту и не слонялся без дела. В деревне нас недолюбливали. Дядю — за закрытый характер и угрюмый вид, за то что он всегда был недоволен, за то, что ругался на деревенских детей, которые таскали редис или яблоки из нашего маленького садика или ползали по высокому, но ветхому забору у дома, где мы жили. Меня — за то, что я был так не похож на обычных детей — считал точнее, бегал быстрее, никогда не плакал, улыбался, живя с таким мрачным и неразговорчивым человеком. А ещё за внешность: странный цвет глаз, который пугал больше взрослых, чем детей, и слишком длинные для мальчика волосы — в этой деревне такие не носили. Волосы мне никогда не стригли, потому что моему опекуну не было дела до внешнего вида его подопечного. А ещё за странности, которые окружали меня, и которые происходили со мной почти каждый день. Мою кожу не обжигало пламя, если я вдруг по неосторожности решал поправить в костре полено голыми руками. Я мог выйти из воды совершенно сухим, если вдруг случайно поскальзывался и падал с мостков в ручей. Мог предсказать, когда пойдёт снег или дождь, или у кого из деревни будет хороший урожай тыкв или огурцов, или чья скотина издохнет ночью. Я словно бы понимал животных и деревья, поэтому никогда не плутал в лесу, который окружал деревню, в то время как другие дети терялись, едва выходили за опушку. Я находил травы и ягоды, которые никто не видел, а потом смешивал их и получал простые лекарства от жара, от боли в животе, от бессонницы, и знал, когда их нужно принимать. Я мог словом, прикосновением или жестом ослабить боль или нанести рану, сорвать цветок или поднять камушек с земли. Дети принимали всё это за чудеса, но взрослые стали шептаться о том, что, вероятно, в моих венах течёт ведьминская кровь. Это и стало причиной моего первого, или, как я понял гораздо позднее, второго побега из обжитого места, из устроенного быта. *** Всё произошло в один из мрачных и душных дней поздней весны. Мне было около десяти лет и многое из того, что происходило в моей жизни, я не понимал. Мои странные способности пугали окружающих всё сильнее, а дети, которые раньше с беззаботным интересом наблюдали за моими чудачествами, теперь подросли, и, поддаваясь влиянию родителей, начали относится ко мне настороженно и даже с опаской. Общения и игр со сверстниками становилось всё меньше, а толков и испуганного неприятного шёпота сплетен за спиной — всё больше. Я был напуган. Когда я спросил у дяди, почему к нам относятся всё хуже и недружелюбнее с каждым днём, он посмотрел мне в глаза долгим мрачным взглядом, а потом ответил сухо: — Из-за тебя. — И ушёл, ничего больше не объяснив. Я с унылым настроением пристроился на скамейке у дома, подтянув колени к груди. Небо, тяжёлое и тёмное, низко нависало над деревней. Казалось, что тучи заслонили собой доступ к свежему воздуху, отчего дышать было сложно. — Дождь, — сказал я. — Нет, ливень. Будет ливень. Сегодня ночью. С грозой и бурей. Сады не устоят перед ней… Вечером этого дня моё предсказание сбылось. Оглядывая последствия прошедшего ночного ливня и бури, жители деревни в отчаянии заламывали руки, рыдали и причитали. Природный гнев лишил их практически всего, уцелели лишь несколько домов, остальные были разрушены или сгорели в огне, который распространился от удара молний. Гроза не пощадила и сады. — Это Росс! — во внезапной воцарившейся тишине голос прозвучал слишком громко. — Это он вчера сказал, что гроза разорит сады! Толпа деревенских жителей зарокотала. — Он приносит несчастье! — Проклятая кровь! — Да он дьявол, не смотрите, что ребёнок! — Он и на мой скот наслал мор! — Поднимает предметы без помощи рук! В голове зашумело. Я медленно пятился назад, туда, где ещё вчера стоял наш домик. Под защиту дяди, хотя и слабо верил в него. — Он хотел отравить мою дочку! — Собирает всякую дрянь в лесу, а потом травит нас! — Он колдует по ночам! — Ведьминское отродье!!! Я, закрывая руками уши, чтобы не слышать этих беспочвенных обвинений, упал на землю, перемазавшись золой. Слёзы снова, как очень давно в детстве, застилали мне глаза. Полетел первый камень. Он упал рядом с моим лицом. Второй попал мне по спине, третий оцарапал моё плечо. Дальше считать не было смысла, потому что на меня посыпался град крупных и мелких камней, куски обожжённого дерева, палки, черепки разбитой посуды. Внезапно я понял, что твёрдо стою на ногах, и меня решительно тянет за воротник дядя. Я взглянул на него, а он лишь мотнул головой, показывая, что пора уходить и как можно быстрее. И снова быстрый бег сквозь недружелюбные погибшие от бури поля. Снова за спиной беснующаяся толпа. Снова расставание с местом, которое хотелось считать домом. Снова меня ведёт человек, о котором я ничего не знаю. Как будто такое уже было в далёком детстве. Которое я не помню. *** В новом месте всё было так же. Маленький ветхий дом на окраине небольшой деревушки. Крошечный, заросший сорной травой садик с огромной старой сливой в центре. Соседи, которые с подозрением смотрели на новых жителей. Отношения с ровесниками в этот раз не заладились с самого начала. Настороженные взгляды, неприятные шепотки, неохотные приветствия при встрече. Всё это больно задевало меня особенно сильно. Я ощущал, что что-то во мне начинает меняться. И мне, как свежий воздух, было необходимо с кем-то разговаривать, общаться и делиться тем, что на сердце. Но это было ещё более недостижимо, чем раньше. Дядя закрылся ещё больше. Разговаривал ещё меньше. Я думал, что он заболел, но он был здоров. Я надеялся, что это пройдёт со временем, мы обживёмся, и всё наладится, но всё только усугубилось. С каждым днём, с каждой неделей, с каждым месяцем я ощущал, что мою душу словно сжимают тиски, и дышать, есть, вставать по утрам и просто существовать становилось всё сложнее. Мои силы были на исходе. Когда это произошло снова. Моё неосторожное предсказание. Природный катаклизм. Разрушенные дома, поваленные деревья, погибшие посевы. И снова. Снова во всём обвинили меня. Снова назвали отродьем с дурной кровью. Снова вынудили покинуть так называемый «дом». Человек, которого я называл дядей, сгорел в огне пожара, охватившего дом, в котором мы жили последние три года. Я не любил его. Но мне было его жаль. Кто знает, как сложилась бы его жизнь, не подними он меня тогда, в далёком детстве посреди пшеничного поля. Как сложилась бы моя. У меня не было ничего. С самого начала у меня был только я сам. Мне нечего было терять. Поэтому я мог приобрести всё, что угодно. Мне некуда было идти. Поэтому я решил идти вперёд. Оковы, сдавливающие меня и мою душу, спали. Тиски, душившие моё сердце, разжались. Я глубоко вдохнул полной грудью. Воздух пропитался запахом гари и сырости, но я чувствовал, как меня наполняет сила и стремление. Я решительно шагнул вперёд. И мой путь начался. *** Лес становился мне домом. За несколько дней пути я успел привыкнуть к узким тропинкам, шелесту листьев, голосам животных и птиц. Я ночевал под густыми ветвями елей, устраивая постель из мягкого душистого вереска или опавших листьев, укрываясь своим потрёпанным плащом. Маленькие родники и ручьи позволяли напиться свежей и чистой воды. Весна плавно перетекла в тёплое сухое лето, с редкими но обильными дождями, во время которых мне приходилось прятаться в маленьких пещерках или мокнуть, пережидая непогоду под деревьями и кутаясь в плащ. Я не знал куда я иду, я просто шёл. Я верил, что если во мне и правда есть какие-то особенные силы, то они обязательно помогут мне отыскать свой путь, что они приведут меня туда, где я буду на своём месте. И я оказался прав. *** Две самые важные встречи, разделившие мою жизнь на до и после, произошли в один и тот же день, одна за другой. Июньское утро было прохладным и ясным. Я проснулся от того, что капля ледяной росы скользнула за воротник моей рубашки и, попав на тёплую ото сна кожу, заставила всё тело содрогнуться. Я открыл глаза от неожиданности, потом сразу же зажмурился от яркого солнечного света. Потянулся, расправляя затёкшие за ночь мышцы, и почувствовал как меня наполняет энергия и желание идти вперёд. А ещё я почувствовал голод. Я усмехнулся и задумался. Надо было где-то раздобыть еды… Июнь хоть и выдался тёплым, но это всего лишь первый месяц лета, и ещё рано было рассчитывать на дары леса, которые бы меня прокормили. Во время моего недолгого пока ещё странствия с пропитанием мне везло: случайные путники, шедшие из одного поселения в другое, мелкие торговцы и коробейники, путешественники или охотники приглашали меня к своему столу, если мы с ними пересекались или разделяли часть дороги. Сердобольные женщины, сокрушаясь, что ребёнок бродит один по лесам, собирали мне перекус на будущий раз, разговорчивые мужчины не без удовольствия рассказывали мне о своём ремесле и даже кое-чему учили во время недолгих привалов. Я был благодарным слушателем и оказался способным учеником. После месяца такого пути я научился основам торговли, резьбы по дереву, охоте и ещё массе вещей. Мне подарили отличный охотничий нож, наставляя, — «без ножа точно не выжить в лесу, малец», — жестяную кружку и котелок, — «а то как же ты совсем без посуды!», — немного потрёпанную кожаную походную сумку — «мне она уже ни к чему, новая есть, а тебе точно пригодится». Во время этих встреч и недолгих знакомств я обнаружил, что люди не такие дурные и невежественные, какими казались мне после жизни в обеих деревеньках, которые мне пришлось оставить. Даже наоборот, все, кого я встречал, обладали широкими взглядами и открытыми сердцами, исполненными теплотой, сочувствием и добротой. Этот факт поразил меня очень сильно, и я усвоил первое и самое важное правило — все люди разные, и не стоит всех их равнять под одну гребёнку. Я начинал подозревать, что в будущем мне встретятся ещё более разные люди, которые не будут похожи и на тех, которых я уже успел повстречать. С удивлением я осознал, что из деревни я вышел с совершенно пустыми руками (на мне был только старый походный плащ дяди), но сейчас у меня неожиданно появилось столько нужных вещей..! От ощущения обладания хоть чем-то на душе становилось необыкновенно тепло. И хотелось поделиться с кем-нибудь этими ощущениями. Но я был совершенно один. Итак, я был голоден. Вчерашняя встреча с конным путешественником одарила меня ржаными булочками и сведениями о том, что в нескольких часах пути отсюда находится небольшая ферма, а дальше по дороге — маленький город. Булочки были съедены тем же вечером перед сном, но сведения никуда не делись, и я решительно поднялся на ноги, стряхивая со штанин сухие листья. Я собирался в город. Сама мысль о том, что это именно город, а не деревня или посёлок, заставляла сердце биться быстрее от волнения. Внезапно меня накрыло предчувствием. Всё моё существо наполнилось ожиданием чего-то необыкновенно важного, и в груди сдавило, словно душе перестало хватать места. Кончики пальцев начало покалывать, а странная сладкая боль будто бы подстегнула меня, и я помчался по дороге, которая вела к ферме. *** От быстрого бега в горле пересохло и дышать стало тяжело. Я замедлился, а потом и вовсе перешёл на шаг. Нужно было найти воду. Остановившись посреди тропы, я замер и прислушался. Совсем рядом послышалось журчание воды. Я подался было на этот звук, но внезапно снова остановился и снова прислушался, потому что мне показалось, что кто-то зовёт на помощь. Странно, очень странно, но я не мог понять почему слышу, даже не так... Почему я чувствую этот призыв? Медленно, прислушиваясь к непонятному чувству, я пошёл туда, где струился звонкий ручей. Его берега заросли травой и папоротниками, а невысокие ивы склоняли ветви к его серебристым прохладным водам, словно тоже хотели напиться. Посреди залитого солнечным светом живописного водоёма развернулась настоящая драма — быстрое течение несло вперёд крошечного щенка, который беспомощно барахтался в холодной воде. В сердце мгновенно всколыхнулась волна страха за маленькое беззащитное существо, и я, скинув с плеча сумку, кинулся в воду и выловил собачку. Прижимая крохотное дрожащее тельце к груди, я выбрался из ручья, загребая ногами песок и камни, которыми было усыпано дно. Усевшись на траву, я снял сапоги, чтобы они немного просохли, и вытер пёсика кусочком чистой тряпицы, которую нашёл в сумке. Щенок понемногу согрелся и теперь, неуклюже переступая лапами, ходил вокруг меня. Он был совсем малюсенький, от силы недели две-три от роду, самое большее — месяц, с чёрной гладкой бархатистой шерстью, с красновато-коричневой мордой и лапами, и такого же цвета пятнами на груди. Уши у него забавно загибались и свисали. Глаза были похожи на два огромных гранатовых кабошона. Сердце сладко защемило, когда этот малыш, фыркая от усердия, заполз ко мне на колени, потом потёрся о меня своей мягкой головой, нашёл мои ладони, положил на них морду и, закрыв глаза, довольно засопел. От этого крошечного существа ощущалось необыкновенное тепло, которое, казалось, способно согреть даже в самый лютый мороз. Которое согревало скорее душу, и от этого мне вдруг стало грустно — нам придётся расстаться, и мне будет очень нелегко отпустить моего нового друга. *** Придя в себя от неожиданного приключения, и высохнув, я напился воды и уютно устроил щенка за пазухой. Нужно было идти дальше: я так до сих пор и не подкрепился, а малыша необходимо было вернуть хозяину. Я шёл по дороге, ведущей к ферме, ровным умеренным шагом, чтобы моего маленького приятеля не трясло — он был напуган, хотя и потихоньку успокаивался. Он засопел, а потом высунул красноватую любопытную мордочку у меня из-за ворота рубашки и стал с интересом вертеть ей по сторонам. Спустя час или два дороги лес начал редеть, и я сообразил, что мы приближаемся к чьим-то владениям. И действительно, через некоторое время дорога стала шире, по сторонам от неё стали появляться кусты и травы домашних растений, а затем и огороды, и, наконец, я ступил на широкий приусадебный участок, на котором располагались некоторые хозяйственные постройки, хотя сам хозяйский дом, флигель для рабочих, сараи и амбары прятались за высоким забором, ворота которого тем не менее, были не заперты. Из-за ворот доносился громкий собачий лай. Щенок у меня под рубашкой беспокойно заёрзал и заскулил, и я понял, что мы пришли туда, куда нужно. — Не переживай, дружок, — негромко произнёс я, аккуратно доставая пса и устраивая его на сгибе своего локтя, чтобы он не упал. — Сейчас ты вернёшься к своей семье. Я посмотрел на приоткрытые створы ворот. Мне стало невыразимо грустно и одновременно очень радостно: сейчас мы расстанемся навсегда, но малыш вернётся домой, к своим. Внутри всё задрожало от того же странного предчувствия. — Прошу прощения, — слегка охрипшим от волнения голосом, я обратился к высокой полной женщине в длинном платье и замызганном фартуке, которая появилась из приоткрытых створ, остановилась на пороге, и, уперев руки в бока, стала оглядываться по сторонам. — Чего тебе, мальчик? — добродушно спросила она и, опустив взгляд чуть ниже, всплеснула руками. — Батюшки, неужто?! Хозяин, хозяин! — закричала женщина радостным голосом. — Наш беглец нашёлся! — она снова повернулась ко мне. — Ты же щенка принёс? Я кивнул. — Вот спасибо, так спасибо! Ходить толком не научился, а уже вздумал убегать, эк, какой негодник! — Меня слегка передёрнуло от такого нелестного обращения к маленькому псу, но я ничего не сказал. Из большого дома, находившегося за воротами показался мужчина. Приземистый и квадратный, он тяжело переступал по ступеньками лестницы, громко топая. Я кивнул ему в знак приветствия и протянул на ладонях щенка. С мукой я выпустил из рук маленький тёплый комок, показалось, что из груди мне вырвали сердце. На ладони в ответ с мелодичным перезвоном упали три холодные серебряные монеты. — Вот спасибо, щедрый хозяин! — притворно сладким голосом прожурчала женщина, и ткнула меня в бок, чтобы я тоже поблагодарил. Я кивнул и негромко буркнул слова благодарности - тело моё и язык были скованы тяжестью расставания. Я снова кивнул и, отвернувшись, зашагал прочь, еле передвигая ноги. Услышал, как тоскливо заскулил щенок за закрывшимися воротами, а потом как тревожно залаяли остальные собаки, которых я уже не видел. В сердце образовалась гнетущая пустота. И я впервые ощутил одиночество. *** Но теперь у меня было немного денег. Я обнаружил, что сжимаю в руке металлические кругляшки, когда прошёл уже достаточное расстояние, и ферма скрылась из виду. Они согрелись в моей ладони, и от этого тепла было как-то неприятно. Я посмотрел на монеты и удивился. Это была действительно щедрая плата за такую небольшую услугу. Но меня всё-таки не отпускало чувство, что потерял я гораздо больше. Это было странно. У меня теперь были деньги, и, зная их реальную цену, я мог приобрести что-то полезное, важное, купить одежду или еду… но мне ничего не было нужно, ничего не хотелось, я перестал чувствовать холод и ветер, а голод куда-то пропал. И даже мысль о том, что я очень скоро доберусь до города, которая так будоражила мой ум, теперь потеряла всякое значение и привлекательность. Я сделал ещё один тяжёлый шаг вперёд, как вдруг увидел, что что-то пушистое и чёрное выкатилось мне под ноги. Я присел на корточки и удивлённо уставился на этот странный ком. — Ты! — сердце подпрыгнуло в груди от внезапной радости. Мой маленький приятель-щенок неловко скакал передо мной, так же, как и сердце сейчас скакало в моей груди. Он смешно дрыгал лапами, а потом кинулся ко мне, и я поймал его обеими руками, потёрся лбом о его горячий бархатный лобик, заглядывая в его гранатового цвета глаза-кабошоны. Но расставание снова оставило меня без сил. Во второй раз встретила меня только экономка, и уже не так дружелюбно. Она забрала щенка, схватив, его за загривок, а меня вытолкала за дверь, торопливо озираясь, со словами: «Ну а плату ты от хозяина уже получил.» Я пожал плечами и вышел, вскинув подбородок, бросив, что пришёл сюда не за деньгами. Но уйти далеко в этот раз мне не удалось. Едва я вышел за пределы огородов, как с ног меня сбил огромный чёрный пёс, с коричневой мордой, лапами и пятнами на груди, жилистый и тонкий, с обрезанными ушами, которые стояли торчком, как у настороженного кролика. Окрас у него был такой же, как у щенка, которого он, кстати, держал в зубах. Я упал и отполз немного назад, но собака решительно широко шагнула и положила щенка мне на живот. Я опешил от неожиданности и вылупился на взрослого пса. Он смотрел на меня не мигая большими блестящими глазами, в которых я не видел злобы. Он негромко гавкнул, мол, я сам отдаю тебе сына. — Эээ, нет, друзья… — протянул я, поднимаясь с земли. — Даже если вы сами всё решили, я не могу просто так его забрать. — Я усмехнулся. — Мне ведь даже заплатили! По крайней мере, надо хотя бы вернуть серебро, если мы собираемся уйти вместе. Когда я в третий раз подошёл к злополучной ферме, там уже не было так тихо, как утром — полная экономка, размахивая руками, ходила из стороны в сторону, изображая активный поиск беглецов, несколько работников шарили по кустам и огородам, а за распахнутыми настежь воротами во дворе стая собак, таких же, как пёс, который сейчас сопровождал меня, дико лаяла, скулила и рычала, прыгая и кидаясь на собственного хозяина. Мужчина вопил едва ли не громче своих собак, тряся за плечо маленькую девочку: — АХ ТЫ ВЕДЬМА! Девочка лет десяти или около того, с лавиной тёмно-красных, блестящих как шёлк волос, худенькая и невысокая, отчаянно вырывалась из цепкой хватки квадратного мужчины. Она что-то кричала, пытаясь оправдаться, но за воем собак и воплями хозяина фермы её практически не было слышно. — Это всё ты! Это ты науськиваешь псов! Это ты поила их какими-то зельями!! Иначе почему бы у этой суки пропало молоко?! А?! — и он ткнул свободной рукой в собаку, которая с беспомощным и измождённым видом лежала у крыльца в окружении таких же маленьких, щенков, как тот, которого я нёс на руках. Девочка сделала глубокий вдох и что было сил закричала, чтобы её, наконец-то услышали: — Я никого не науськиваю! Я давала собачкам простое укрепляющее снадобье! Это Вы противитесь воле высших сил и не отпускаете того, кто вам не принадлежит!! Её голос был высоким и чистым, он звенел, как упругая струна, и обладал странной силой — едва она начала говорить, как все остальные звуки словно бы исчезли. — Очень интересно! — злобно ухмыльнулся владелец фермы. — Как это мне не принадлежит? Все щенки, которых родила сука, которая принадлежит мне — мои! — Я же говорила вам, что так иногда бывает. Не надо было клеймить того маленького щенка. Он не ваш. — Да как ты смеешь..! — хозяин едва не захлебнувшись слюной от гнева, замахнулся на свою «пленницу». — Стойте! — заорал я изо всех сил и бросился во двор. — Стойте! Вот, — я снова протянул щенка хозяину, но руки у меня дрожали, а сердце колотилось от страха, смятения и нерешительности. Больше всего на свете я не хотел отдавать этого щенка и больше всего на свете я хотел, чтобы ужасный хозяин фермы отпустил эту девочку. Маленький пёс внезапно заёрзал в моих руках, стал извиваться и дрыгать лапами, я не смог удерживать его и выпустил… Малыш оттолкнулся от моих ладоней и в отчаянном прыжке отважно бросился на мужчину, неумело и пискляво рыкая. Он приземлился на лицо своего владельца и начал перебирать лапами, царапая его. Хозяин завопил от боли, задёргался и, выпустив плечо девочки, замахал руками, пытаясь снять маленького зверя с себя. Собаки, кружившие рядом, как по команде бросились на защиту своего маленького сородича. Мужчина почти скрылся в чёрно-коричневом лающем и рычащем вихре. Девочка выскользнула из зубастой кучи-малы, но её ноги от напряжения подкашивались, и она, сделав пару неуверенных шагов, потеряла равновесие. Я резко дёрнулся в её сторону, но тоже не удержался на ногах и, на лету поймав её, свалился на землю. Крепко сомкнув руки вокруг её тонкого тела, я надеялся, что она не ушиблась очень сильно. Девочка заёрзала, а потом беспокойно прошептала: — Ты живой? — Ага, — я, приподнимаясь, сел и посмотрел на неё. — Живее всех живых. Я улыбнулся, сердце, исполненное радостным волнением, колотилось как сумасшедшее. В её глазах, огромных и блестящих, похожих на две спелые вишни, отразилось облегчение. Из чёрного собачьего смерча, скуля, вылетел мой щенок. Внутри опять всё задрожало от мысли, что снова придётся с ним расставаться. Но большой чёрный пёс, который привёл меня на ферму в третий раз, схватил малыша и кинулся ко мне. Он решительно сунул бархатный чумазый комок мне в руки и стал отчаянно пихать мордой меня в бок, словно подталкивая подняться и идти. Я неуверенно посмотрел на свою новую знакомую. Она кивнула: — Идём. Во двор влетела экономка и, потрясая сжатыми в кулаки руками, кинулась к нам. — Ах вы злодеи! — возмущённо заговорила она, хватая меня и мою спутницу за одежду, и потащила к воротам, не давая нам нормально держаться на ходу. — Устроили тут побоище, разозлили всю эту дикую свору, как теперь это расхлёбывать, а?! — Они не тронут хозяина, если он отпустит этого щенка, — затараторила девочка, перебирая ногами, чтобы успевать за тащившей её женщиной и не споткнуться. — Да я уже поняла, что от этого маленького исчадия ада мы добра не увидим, как и от вас двоих, — недовольно и устало причитала экономка. Она дошла до ворот, не выпуская нас из рук. Потом решительно и резко вытолкала за дверь сначала меня, и повернулась к девочке: — Забирай свои пожитки, — женщина сунула ей в руки небольшую шерстяную сумку, которая всё это время болталась на её массивном плече. А потом вытолкала за дверь и девочку. — И вон отсюда. Забирайте этого пса, забирайте, и уходите так далеко, как только сможете, и никогда, слышите, никогда больше здесь не появляйтесь. — И она захлопнула створы. Мы стояли перед закрытыми воротами, совершенно оторопевшие от такого обращения, и некоторое время не могли прийти в себя. Спустя пару минут, моё оцепенение начало спадать, я мотнул головой, заморгал, подался чуть вперёд и, взяв всё ещё не пришедшую в себя девочку за руку, потихоньку повёл её за собой. В голове не было никаких мыслей, но на сердце было странное чувство — чувство необыкновенной целостности, полноты мира; не могу сказать точнее, но казалось, что все мои мечты вдруг разом осуществились, сбылись все желания, и я уже настолько счастлив, что больше ничего не нужно, больше ничего не интересно, можно больше ни о чём не думать. Через какое-то время, конечно, мозг снова заработал и мысли появились снова, появился интерес ко всему, и жгучий, непреодолимый! Особенно по отношению к девочке, которую я до их пор держал за руку и вёл за собой, а она послушно шла следом. Я резко остановился и, обернувшись, выпустил её ладонь. Девочка удивлённо подняла на меня взгляд и, мне показалось, что в нём мелькнуло разочарование. — А куда мы идём? — я не нашёл ничего другого, чтобы спросить. — А это важно? — она пожала плечами. — Мы идём вон из того места, чтобы больше никогда не появляться там. — Точно, — и я почему-то рассмеялся. Девочка тоже улыбнулась, потом устроила сумку, которую до сих пор неудобно сжимала в руке, на плече. — Как тебя зовут? Я неловко провёл ладонью по волосам. Я ведь не знал своего настоящего имени… — Меня все называли Росс… это означает «красный» на одном из наречий в местах, где я раньше жил. А какое имя дали мне родители, я не знаю. — Это из-за цвета твоих волос и глаз? — она слегка наклонила на бок голову, рассматривая меня. Я немного смутился от её внимательного взгляда и, потупившись, кивнул. Она зажмурилась, вздохнула и широко улыбнулась, тряхнув копной своих невероятно длинных волос, которые спускались по плечам почти до самой земли: — А меня называли Руби, и тоже из-за красных волос! — Руби, — повторил я, слегка дрогнувшим голосом. Сердце сладко встрепенулось, в ладонях я ощутил приятное покалывание и жар. Называть по имени случайных людей, недолгих знакомых было легко, и это никак не откликалось в душе, ничего особенного не значило. Но сейчас всё было совсем иначе. Произносить имя того, кто уже не был чужим — какое же это необыкновенное чувство! Мне казалось, что эта встреча не должна стать случайной и недолгой; мне казалось, словно незримая сила соединила нас, как мост соединяет два берега реки, так крепко, что расставание разобьёт мне сердце. Но от этого ощущения мне вдруг стало не по себе — я ведь не знал, что творится в её душе. А больше всего мне бы не хотелось привязывать к себе другого человека против его воли. — Это тоже означает «красный»? — Ага! — она неожиданно шагнула ко мне и наклонилась к щенку, который сидел у меня на руках. — Кажется, ему тоже нужно имя. — Да, это было бы неплохо, — я потрепал малыша по голове, и он довольно зажмурился. Руби подняла на меня взгляд, наполненный энтузиазмом: — На каких ещё языках ты знаешь, как будет «красный»? — Почему «красный»? — удивился я. — Почему бы и нет? И меня, и тебя называли нашими именами из-за масти, и мы можем поступить так же! У щенка ведь и правда мордочка и лапы как будто отливают красным, — она протянула к нему руки, и пёсик с удовольствием переполз к ней. Я задумался. *** Мы медленно шли по дороге, перебирая все известные нам слова, связанные с красным цветом, на всех известных нам наречиях. Но среди них пока не нашлось подходящего имени. Руби хотелось, чтобы оно и красиво звучало, и несло в себе только хорошее. — Что-то хорошее… — бормотал я. — Счастье, добро, удача… Руби внезапно схватила меня за рукав: — Точно! Удача! — Удача…? — я в недоумении посмотрел на неё. — Да! Где-то на востоке… есть страны, в которых красный цвет символизирует удачу! Если бы я вспомнила, это слово… Красный… красивое такое, краткое и звучное, как же… — она посмотрела на меня, а я на неё, но это не помогало. Руби перевела взгляд на щенка. И нежно взяла в ладони его мордочку. — Улан, — выдохнула она. — Улан, — повторил за ней я. Щенок вскинулся, заёрзал, тоненько залаял, будто соглашаясь со своим именем, подтверждая, что отныне он - Улан. — Красиво… — тихо проговорил я. — Кратко и звучно. Я медленно опустился на корточки, прижался лбом к коленям и обхватил руками голову. Силы оставили меня. А вместе с ними и тревоги, страх и беспокойство. — Росс! — взволнованно воскликнула девочка и упала на колени передо мной. Она ласково подняла мою голову и приложила свои маленькие прохладные ладони к моим горячим щекам, по которым струились слёзы. — Не плачь! Пожалуйста, не надо! Теперь всё-всё будет хорошо! Правда! — Я знаю, — прошептал я. Взял её руку в свою и снова прижал её ладошку с своему лицу. — Это от облегчения. Руби немного отстранилась, посмотрела на меня долго и внимательно, а потом порывисто обняла, прижавшись макушкой с моему подбородку. Я провёл рукой по её длинным волосам, которые накрыли нас словно красная вуаль. Больше всего на свете в этот самый момент я хотел, чтобы мир остановился. *** Но оказалось, что есть. И не только я. Тело, всё это время, терпеливо ожидавшее, когда будут решены душевные тревоги, теперь заявило о себе. Громогласно. Первым возмутился желудок, в котором с самого утра не было ни крошки. А следом за ним и ещё один. Я, мучительно краснея от стыда, попробовал отстранить от себя Руби, но она ещё сильнее прижалась ко мне, пряча пунцовое от неловкости лицо. Я рассмеялся, повалился на спину и, попробовав подняться, понял, что и ноги отказываются держать меня. Руби тоже еле стояла на ногах от усталости, волнений и голода. И только Улан страдал немного меньше нас — его практически всё это время несли на руках. Кое-как поднявшись, мы, не сговариваясь, сошли с тропы, нырнули в лес, и отыскали место для привала под невысокой ветвистой сосной с красно-коричневым толстым стволом. До города мы не добрались, а значит и еды у нас не было. И сил, чтобы попробовать что-то найти в лесу, тоже. К тому же, уже вечерело, и солнце стремительно клонилось к закату — пройдёт ещё немного времени, и нас накроет сумерками. Руби села на траву и прислонилась спиной к сосновому стволу. Я пристроился рядом, у поваленного дерева, которое лежало тут же. Улан свернулся клубочком у меня под боком и засопел. Спать мне почему-то не хотелось, и я просто сидел, таращась вдаль. Неожиданно по спине пробежала волна мурашек, потому что я ощутил на себе внимательный изучающий взгляд Руби. Я повернулся к ней. И внезапно произнёс: — Этот человек назвал тебя ведьмой… — Потому что я и есть ведьма, — просто ответила она. Я поразился тому, как легко она это сказала. — Ты никогда не страдала от этого? — Мммм… Ну разве только немного, — задумалась девочка. — Почему ты… спрашиваешь? Я ничего не ответил. Откуда я мог знать, почему спрашиваю об этом. — Хотя, — Руби подползла ближе ко мне — теперь её лицо было напротив моего, и она смотрела мне прямо в глаза, — ты ведь тоже немножко ведьма. — Она взяла меня за руки и приложила свои маленькие ладошки к моим. Потом опустила одну. — Примерно, наполовину. — Откуда…? — я задохнулся от волнения. — Как ты..? — Шувани говорила, что ведьмы способны чувствовать друг друга. — Шувани?… Руби кивнула. Потом снова задумалась, разглядывая меня, ещё более внимательно. — Но тут что-то ещё… словно бы… связь. Как будто что-то притянуло нас друг к другу и протянуло между нами нить… — Она отпустила мою руку и немного отползла. Потом указала на свою сумку. — Я ведь знала, что сегодня уйду с фермы, поэтому и собрала кое-что в дорогу. Я совсем запутался. Что значит «наполовину ведьма»? Что значит «знала, что уйду»? Что значит «словно бы связь»? — Связь..? — эхом повторил я недавние слова Руби. Она подтянула к себе свою сумку и, покопавшись там немного, выудила маленькие блестящие металлические ножницы. Затем отделила у себя тонкую прядь волос и решительно щёлкнула лезвиями. Играя огненным отсветом заката, прядь упала на её колени. Руби взяла её в руки и, слегка скрутив, словно это была кудель, завязала у себя на правом мизинце. Потом она снова оказалась совсем рядом со мной и, взяв меня за правую руку, завязала такой же узелок на моём мизинце. Девочка отодвинулась от меня и отвела свою руку так далеко, как только могла. Я поднял свою ладонь повыше. Прядь волос Руби, которая соединяла наши руки, протянулась над землёй, искрясь в последних лучах солнца. — Связь… что-то вроде этого. Теперь я начинал понимать. Интуитивно, основываясь только на собственных чувствах, но понимать. Я уже испытывал что-то то похожее утром, но теперь я мог точно сказать, что это было. Словно в продолжение моих мыслей Руби снова заговорила. — Такая же ниточка соединяет тебя и Улана, — она потянулась за ножницами, чтобы сделать ещё одну прядь, но я остановил её, со смущённой улыбкой добавив, что я всё понял. Мне совсем не хотелось, чтобы она остригла себя ради объяснений несведущему мальчишке. Она улыбнулась и сняла с пальца узелок. Я тоже снял его, но там где он был до сих пор ощущалось тепло, и словно невидимая нить теперь всегда была повязана на моём мизинце. Я аккуратно сложил прядь волос в несколько раз, а потом связал в узел по центру. От полы своей рубашки я оторвал небольшой кусочек ткани и бережно завернул в него волосы девочки, сделав что-то вроде мешочка. «Купить бы вощёный шнур и носить на груди, как талисман,» — подумалось мне. Руби заворожённо наблюдала за моими действиями. — Что ты делаешь? Я смутился. — Хочу сохранить на память… Она подсела ко мне очень близко и наклонилась чуть вперёд, так что теперь наши глаза были на одном уровне, а носы едва не соприкасались. — Я тоже хочу. На память. И она легонько потрепала меня по волосам. От неожиданности и смущения, от волнения, которое мгновенно охватило меня, я вздрогнул и слегка отстранился. Всё, что она делала и говорила, заставляло моё сердце бешено колотиться в груди. — Хорошо… — я протянул руку за ножницами. — Я всё равно собирался их остричь. — Зачем? — удивлённо и испуганно спросила Руби, пряча от меня ножницы, будто я собирался сменить причёску прямо сейчас. — Нууу… обычно так не носят. Никогда не видел мальчиков с длинными волосами. Это странно… — Разве? — Руби прижала кулачок к щеке и задумчиво смотрела на меня. — А мне очень нравится… Вот опять! Никто и никогда раньше не говорил, чтобы что-то во мне нравилось. Сердце снова взволнованно прыгнуло в грудной клетке. — И это неудобно. Они всё время лезут в глаза, — и я, выпятив нижнюю губу, начал дуть себе на лоб, чтобы убрать непослушные неровные пряди, которые падали на лицо. — Чёлка! — Девочка протянула руку к своему лицу и показала на свой лоб. — Можно отрезать чёлку, и они не будут мешаться! И правда, надо лбом Руби пряди волос были в десятки раз короче, и мягко обрамляли её овальное лицо — верхняя его часть была прикрыта волосами, но они не мешали смотреть. Я нерешительно повёл головой в сторону. — А остальные можно убрать в хвост! И они тоже не будут мешаться. Это гениально решение до сих пор не приходило в мою голову, и я мучился, когда волосы цеплялись за всё подряд, в попытках освободить их. Девочка решительно взяла меня за подбородок и приподняла мою голову так, чтобы она была на одном уровне с её. Потом мягко отделила часть волос и спустила их на лоб. Я видел сосредоточенное лицо Руби как будто сквозь тонкую красноватую завесу. Несколько уверенных щелчков ножницами, и завеса спала, теперь я видел девочку чётко, и она улыбалась. Наклонившись, она собрала остриженные пряди, которые упали мне на колени, и тоже спрятала их в импровизированный мешочек из лоскута ткани, который отрезала от кармашка своего шерстяного тёмно-серого платья. Довольная, она прижала мешочек к груди. — На память. — Да… — прошептал я. — Если мы расстанемся, я навсегда сохраню этот день в своей памяти… — Зачем нам расставаться? — удивилась Руби. Я повернулся к ней. — А даже если бы и пришлось, у нас всё равно не получится. — Она приподняла мизинец правой руки и коснулась им моего. — Этой силе противится сложно. А я и не хотел. *** Солнце полностью опустилось за горизонт. Желудок, вернее, оба, снова напомнили о себе. Я застонал и закрыл покрасневшее лицо ладонями, чтобы спрятать стыд, смущение и беспомощность. Руби закопошилась рядом, а потом радостно вскрикнула. — Ах, спасибо, тётушка Фани! Я отнял руки от лица и посмотрел на девочку. Она сидела передо мной держа в каждой руке по картофелине. Она протянула их мне и расцвела в совершенно счастливой улыбке. — Еда! Я взял картофель. С клубней посыпалась засохшая земля. Их можно было вымыть и испечь в золе. А собрать костёр из сухих веток было гораздо проще, чем найти что-то съестное среди леса ранним летом, тем более ночью. Проснулся и закопошился Улан. Я опустился на корточки рядом с ним, и внимательно посмотрев ему в глаза, попросил остаться с Руби и присмотреть за ней. Щенок согласно тявкнул, как будто действительно понимал мою просьбу. Взяв у девочки из рук ещё пару клубеньков, я захватил так же из своей сумки жестяной котелок. Спустя некоторое время я вернулся с вымытым в ручье картофелем и холодной водой в котелке. Во второй заход я принёс охапку валежника и пару толстых сухих сосновых веток, которые будут долго гореть. Сложив костёр, я опустился на колени и глубоко вздохнул. Спичек или кремня у меня не было, но была особая сила. Последние несколько лет из-за неодобрительного отношения окружающих и страха снова навлечь на себя беду или людской гнев, я пользовался ей очень редко. И хотя Руби тоже обладала подобной силой, мне было не по себе, когда я понял, что придётся творить волшебство у неё на глазах. Я колебался. И тогда она снова сделала то, что делала на протяжении всего дня. Заставила меня поверить. — А я так и не научилась ладить с огнём, — сказала она, кутая ноги в подол своего платья. Внутри меня всколыхнулась тёплая волна, а потом накрыла меня словно одеяло. Нижние ветки костра заискрились и вспыхнули, разгораясь. *** Мы сидели у костра, мелкие ветки и щепки которого прогорели, и теперь пламя неторопливо вылизывало смолистую сосновую древесину. Было тепло и тихо, слышалось только потрескивание горячего дерева в огне. Мы жевали печёную картошку, запивая согретой на костре водой. Не обделили трапезой и Улана, жалея, правда, что не можем напоить его молоком. Но ему, похоже, всё нравилось — он, удобно устроившись между нами и смачно причмокивая, уписывал свою порцию. Руби нашла в своей сумке ещё сладкий пирог, и у нас получился десерт, окончательно поднявший нам настроение, которое, впрочем, и без того было замечательным. От тепла и еды стало нещадно клонить в сон. Я хотел отдать девочке свой плащ, но она мотнула головой, не соглашаясь, накинула его мне на плечи, а потом пристроилась у меня под боком так, что мне пришлось немного приобнять её, чтобы было удобнее. Её щёки заалели, но на лице сияла смущённая улыбка. Получалось, что мы оба были защищены от ночного холода: старый плащ прикрывал наши спины, догорающий костёр не давал мёрзнуть ногам, а объятия сохраняли тепло тел. К тому же малыш Улан заполз к нам и свернулся в горячий комочек у меня на груди. Его сразу сморило. Руби ещё какое-то время клевала носом, борясь со сном, но в конце-концов сдалась. Я смотрел в ясное ночное небо, стараясь уложить в голове все события этого дня. Сложно было поверить, что ещё утром я был совершенно один, и не боялся ни холода, ни голода, не боялся что-то потерять или ввязаться в неприятности, потому что у меня не было ничего. Впервые за всё моё существование со мной были те, чья жизнь и благополучие значили для меня гораздо больше, чем мои собственные. От этой мысли душа наполнялась невыразимым теплом и нежностью. Я закрыл глаза. В голове почему-то всплыло слово, которое я встретил в одной из книг, но никогда не понимал его значения. Уют. Что это такое? Теперь я знал это точно. Уют — это когда рядом со мной Улан и Руби. Где бы мы ни были, что бы нас не окружало.