У пса, что носит фиалковый ошейник, сломаны лапы и вскрыт череп

Пёс срывается с места, как только перед ним распахиваются ворота, бежит что есть силы за ярким флажком, соревнуясь в этой бешеной погоне с бесчисленным количеством своих собратьев. У него горят лёгкие и слезятся глаза, а ветер свистит в ушах. Крепкие лапы, повидавшие многое за долгую по собачьим меркам жизнь, почти не касаются земли, двигаются так молниеносно, что от этого сводит мышцы. Режущая боль замедляет, заставляет скулить и дышать открытой пастью, свесив язык; но, как бы паршиво не было, останавливаться всё равно нельзя. Он должен нестись сломя голову за поддельной добычей, лишь потому, что так надо. Кому надо — не ясно. Но, вроде как, весь этот забег происходит только по прихоти собравшихся на трибунах хозяев. Сами же псы никогда не противятся желанию благодетелей, что дают им кров и еду. Не в характере этих животных идти против своего человека… Что, впрочем, нередко заканчивается весьма плачевно для них. Сжав зубы, зверь совершает последний рывок, окончательно вырываясь в лидеры, и пересекает финишную черту под чей-то восторженный крик. В то же момент, всё вокруг взрывается шумом. Его белая шерсть в беспорядке, лапы после остановки предательски дрожат при каждом новом шаге, а взгляд голубых глаз плывёт, пока он силится отыскать в толпе лицо своего хозяина, но его попытки тщетны. Вой преданного пса разносится на многие километры. *** Сергей проснулся резко и тут же зажмурился, грубо выругавшись из-за бьющих прямо в глаза солнечных лучей. С неохотой, он покинул тёплую кровать и направился в ванную, потягиваясь всем телом. Прохладный душ помог ему взбодриться и сбросить наконец остатки сумбурного сна, оставившего после себя крайне дурное послевкусие. Да что за бред ему видится? Ведь, причём, уже не в первый раз! Он растерянно потер лицо, смаргивая набежавшие на ресницы капли, и его взгляд упёрся в голую ладонь с отверстием в центре. Вчера с неё сняли перчатку, с которой он проработал последние семь месяцев, исполняя поручения своего непосредственного начальника — академика Дмитрия Сергеевича Сеченова — и ожидалось, что вскоре он получит новую взамен изъятой. В мышцах всё ещё чувствовалась фантомная усталость после крайнего задания, которое агенту удалось с триумфом выполнить. Однако, он знал, что хоть ему и дали несколько отгулов, вероятность, что его в любой момент могут дернуть на новую миссию, была крайне велика. По завершении водных процедур, собрался майор Нечаев в кратчайшие сроки и сообразил себе нехитрый перекус, состоящий из крепкого чёрного чая, безжалостно залитого мёдом на добрую половину. Делать Сергею особо нечего, а то, что он получил распоряжение находится на Челомее и пока не покидать его пределов — здорово ограничивало его и так скудное воображение, чем же себя занять в свободное время. На часах значилось пять часов вечера; как выяснилось, он проспал целый день, что было неудивительно, так как обычно после заданий Сергей отсыпался сутками. Как всегда — сперва выложился на сто двадцать процентов, а потом усиленно восстанавливался, не выползая из дома ни при каких иных обстоятельствах, кроме внеочередных миссий. Многие скажут, что это не слишком толковая жизнь, но майора Нечаева она полностью устраивала. По крайней мере, он хотя бы был жив, а ведь мог уже как три года гнить в земле. Именно благодаря товарищу Сеченову, что своими невообразимыми умениями вытащил его с того света, пока другие врачи только разводили руками и пророчили самые страшные прогнозы, Сергею была дарована возможность даже после фатального ранения ощущать себя полноценным членом общества. В отличие от прочих, шеф не сдался и спас его не только от смерти, но и от участи остаться безногим и безруким овощем с размозженной до основания башкой… …Естественно, его случай лёг в основу для множества методик по спасению «безнадежных» пациентов, но это не меняет того факта, что произошедший с ним инцидент был тогда чем-то из ряда вон для большинства медиков. Его состояние говорило само за себя — с таким травмами просто не выживают. Однако академик Сеченов смог доказать обратное. Когда же закончился длительный период реабилитации, получивший обновлённый позывной «П-3» и звание майора в придачу, Нечаев пообещал самому себе во всём следовать за шефом, какими бы сложными или невыполнимыми не были бы его поручения. В конце концов, это самое меньшее, чем он мог отплатить такому выдающемуся человеку, которого на руках был готов носить и восхвалять практически весь Советский Союз. Что удивительно, казалось, что несмотря на такую известность и статус всенародного героя, Дмитрий Сергеевич ни секунды не позволял себе обращаться к нему, обычному вояке, как к кому-то незначительному. Напротив, его сердечное отношение к Сергею ощущалось прямо-таки трепетным. Можно даже сказать, очень даже похожим на то, как вёл бы себя настоящий любящий отец по отношению к родному сыну, что Сергей, после перенесённой травмы головы и почти полной потери памяти, вполне охотно принял. Он жадно впитывал каждый жест, каждое слово и каждый взгляд Сеченова, с превеликим удовольствием проводил время в его компании, пускай и признавал, что возможностей повидаться у них было не так много, как ему на самом деле хотелось бы. Весь его мир начинался и заканчивался на фигуре прославленного учёного, однако, он прекрасно понимал, что для самого Сеченова он наверняка был лишь одним из многих. От этих мыслей противно спирало дыхание и болезненно сжималось сердце, постоянно вынуждая П-3 внутренне рычать и бессильно злиться. Но что ему было делать? Блять. Он всяко не имел права лезть к товарищу Сеченову с такой чушью. Не маленький уже, чтоб от ревности так с ума сходить… Но он сходил. Ещё как, сука, сходил. К Дмитрию Сергеевичу он относился с обожанием и искренним уважением, но, также, словно нечто ещё до ужаса противоречивое постоянно крутилось у Нечаева на подкорке. С одной стороны, его вполне устраивали их «семейные узы», а с другой… Всё чаще он замечал за собой непристойные, грязные и абсолютно низменные желания в отношении своего шефа. И это не на шутку пугало П-3. Он всегда таким был? Или в нём что-то сломалось? Почему он так жаждет того, от чего любой другой мужик пришёл бы в ярость? Что с ним не так, ебучие вы ж пироги?! Ответов, конечно же, не было, да и спросить о таком не у кого. Вернее, один-единственный претендент был, да только вот Нечаев с большим успехом застрелился, чем позволил бы себе озвучить столь непотребные вопросы в присутствии Сеченова. Короче, тупик. В расстроенных чувствах П-3, за два глотка приговорив уже чуть теплый чай, принял волевое решение выйти и прогуляться наконец, дабы проветрить свою многострадальную голову да отвлечься от блядучих и совершенно бесполезных размышлений. Однако, едва покинув здание, он первым делом плюхнулся на деревянную лавку вблизи дома. Квартира в пятиэтажке на окраине Челомея не принадлежала Сергею – её на неопределённый срок ему в личное пользование выдал Дмитрий Сергеевич. Собственно, как и всё остальное, что имел майор, также официально принадлежало его шефу. Даже совестно, но фактически выходило так, что П-3 был на полном содержании академика Сеченова. И он разрывался между гордостью за то, что объект воздыхания по собственному желанию обеспечивал его всем необходимым, и стыдом, что он оказался во всех смыслах зависим от него. И это… Удручало. Почему же Дмитрий Сергеевич так потворствует ему? Неужели, пускай и будучи агентом специального назначения, П-3 правда настолько полезен для светила мировой науки, что это компенсирует все издержки?.. …Возможно, будь у них больше времени, чтобы хотя бы просто поговорить по душам, а не только ограничиваться взаимодействиями из разряда врач-пациент или начальник-подчиненный, то у Сергея получилось бы дать более точное определение их отношениям и причинам своего особенного положения. В конце то концов, кто он для Дмитрия Сергеевича? Простой служащий, на которого можно положиться? Уникальный случай в истории медицины? Тот, кого хочется считать своим сыном? Друг?.. Или, вероятно, у него есть шанс, и между ними может возникнуть что-то ещё..? Но что доёбывать себя беспочвенными догадками — всё равно же они ни к чему путному не приведут. Долго посидеть на лавке перед подъездом не вышло из-за палящего летнего солнца, а ещё дико хотелось курить, но, как назло, свою последнюю сигарету Сергей выкурил на задании, а новыми затариться пока не успел. К сожалению, он не так часто бывал на Челомее, чтобы знать, где здесь можно разжиться парочкой пачек, да и раньше не было как-то нужды в этих знаниях, ведь, опять же, как военный он получал продовольственный паёк, в состав которого входило и табачное довольствие. Качество этих сигарет, конечно, оставляло желать лучшего, но дарёному коню, как правило, в зубы-то не смотрят. К собственной беде, П-3 обладал на редкость прескверным характером; вёл он себя крайне отчужденно по отношению к посторонним, предпочитая классическому межличностному общению прослушивание радио. Зачастую, даже против своей воли, он огрызался, хамил и бранился, как заправский сапожник, а потому далеко не каждый был в состоянии вынести его вспыльчивый нрав, и это сильно усложняло ему жизнь. Любой другой человек на его месте без нервов подошёл к прохожему и узнал бы всё, что его интересует. Но не Сергей — для него разговаривать с людьми было сродни самой настоящей пытке. С роботами он хотя бы мог не церемонится и высказывать всё, что думает, не боясь задеть их чувства — не люди же. А вот с другим человеком, сказать что-то не так не хотелось больше всего. А то, мало ли, вдруг он своими нелестными высказываниями доставит проблем шефу. Этого нельзя было допустить ни при каком раскладе. Для сторонних наблюдателей, вроде того же заместителя Дмитрия Сергеевича Михаэля Штокхаузена, было очевидно, что личный агент Сеченова способен нормально взаимодействовать только со своим начальником, и не удивительно, что по-итогу Нечаева за спиной прозвали бешеным псом Сеченова, агрессивного ко всем, кроме своего ненаглядного хозяина. Но не то, чтобы сам Сергей рвался оспаривать это прозвище — ему на самом деле было откровенно плевать на мнение всяких лизоблюдов и пиздаболов. Он обязан товарищу Сеченову всем, и, кажется, вовек не сможет этот громадный долг оплатить. Так что, побыть его служебной собакой — буквально меньшее, что Нечаев в состоянии сделать ради него. …Вот бы с ним увидиться… Интересно, а шеф сможет для него выкроить немного свободного времени? — Ладно, почему бы и нет, попробую, — Нечаев хлопнул себя по коленям и резко встал. — Возможно, по пути попадётся магазин. Пиздец, как курить хочется. Отправив сообщение с вопросом о встрече Дмитрию Сергеевичу, П-3 в течение пяти минут дожидался ответа. И совершенно неожиданно для себя получив одобрение, на всех порах бросился в центр города, прямиком в Сталинскую высотку товарища Сеченова. *** Спустя двадцать минут, стоя перед входом в потрясающее воображение здание, майор делает глубокую затяжку, о которой грезил так долго, и блаженно выдыхает горчащий дым. В округе вовсю идут репетиции парада в честь запуска «Коллектива 2.0» — нового прорыва в отечественной науке, также находящегося за авторством академика Сеченова. Нечаев с усмешкой смотрит на толпы роботов и людей, напрочь перекрывших проезжие проспекты, видит их обоюдное сотрудничество и воодушевление, и не может перестать восхищаться своим начальником. Именно благодаря Дмитрию Сергеевичу то, что раньше считалось лишь вымыслом сумасшедших писателей-фантастов, на сегодняшний день стало обыденной реальностью, а в дальнейшем, под его началом, всё будет ещё лучше — П-3 в этом не секунды не сомневается. Затушив окурок и бросив бычок куда подальше, майор резвой походкой направился в помещение. Миновав просторный парадный зал да проехавшись на жутко медленном лифте, Нечаев оказывается в поразительно огромном личном кабинете Дмитрия Сергеевича. Его шеф, как всегда, с головой погружен в крайне важные дела, о которых Нечаев может только догадываться, и лишь движение роботов-телохранительниц, преградивших путь агенту, заставляет того обратить внимание на посетителя. — Сынок, рад видеть тебя, — Сеченов поворачивается в кресле, и Нечаев даже издали замечает лёгкую улыбку на его лице. — Проходи, садись, я сейчас уже заканчиваю. В груди майора приятно теснеет. Он счастлив видеть шефа в таком хорошем расположении духа, что наверняка обусловлено успешным завершением подготовки обновления глобальной информационной сети — ох, сколько же сил у Волшебника ушло на реализацию столь сложнейшей системы, Сергею даже представить трудно. Истинный и непревзойденный гений. — Да я лучше постою, — Нечаев подходит и останавливается рядом с прямо-таки гигантских размеров рабочим столом, поравнявшись с начальником. Далее, их общение проходит точно по отработанному не раз сценарию: особо не обязывающий не к чему рассказ о самочувствии, дегустация чая с вкусным печеньем, уточняющие вопросы и непринуждённо‐спокойная атмосфера, которую портит разве что один лишь мельтешащий туда-сюда Шток, бросающий на Нечаева неодобрительные взгляды за то, что он отвлекает главу министерства промышленности от работы, пока его зам бегает аки белка в колесе с отчётами и прочими бумажками наперевес. Но П-3 явно нет до него дела — если шеф желает поговорить с ним вместо того, чтобы по уши зарываться в макулатуру, то не его, Нечаева, это вина. Он трещит беспрерывно, откровенно наслаждаясь получаемым вниманием, и в конце задает встречный вопрос о делах Дмитрия Сергеевича, которыми тот с энтузиазмом делится: — На предприятии 3826 идет активная полимеризация персонала. Также мы недавно запустили программу полимерной вакцинации для всех граждан Союза. Только представь, сынок: всего несколько дней, и мы войдем в эру светлого будущего! Эру, в которой освоение наук станет доступно каждому, в которой даже самый обычный человек сможет добиться небывалых высот — не это ли торжество разума? — Согласен с вами, Дмитрий Сергеевич, — П-3 кивнул, позволив себе широко оскалиться. Хорошее настроение шефа заражало его позитивом не хуже банки варёной сгущёнки. — Эх, скорее бы. Академик довольно щурится и подносит к губам чашку с остатками уже остывшего было чая, окончательно допивая его, после чего отставляет пустую ёмкость подальше и обращается к Нечаеву: — Так как с заданием покончено, а новых проблем у нас не возникло, то ты пока можешь отдыхать. Сынок, у тебя есть какие-нибудь планы? Только скажи, я всё организую. Сергею делается неловко. Ебучие пироги. Отвлекать Волшебника по таким пустякам будет просто абсурдно! Да и идей, блять, особо-то нет. Что вообще кто-то вроде него может пожелать? Разве что… Может быть, провести время с начальником за кружечкой пенного?.. Чтобы тот продолжал смотреть на него с той же одобрительной улыбкой, но уже где-то за пределами кабинета, скажем так, в более неформальной обстановке..? «Нихуя запросы» — сразу обрывает он сам себя, и с ехидцой добавляет — «а шнурки те не погладить? М? Совсем башку потерял. Шеф и так занят, нечего лезть к нему со своей херней» — Никак нет, Дмитрий Сергеевич, не стоит беспокоиться, — излишне официально отнекивается Нечаев и быстро отводит взгляд, чтобы человек перед ним не увидел явное сожаление на его лице. — Сергей, не отворачивайся и говори честно, — Сеченов внезапно встаёт с кресла, от чего Нечаев рефлекторно подаётся назад и удивленно вскидывает брови. — Мой агент имеет право запрашивать себе заслуженные выходные. Сынок, это не проблема, я могу для тебя сделать всё, что пожелаешь, поэтому советую не отказываться. Несмотря на заметную разницу в росте, уходящую в пользу майора, перед шефом он всегда чувствует себя значительно ниже, чем есть на самом деле, и это ощущение отдаётся неестественно-предвкушающей дрожью у него где-то на уровне колен. — Тогда я попрошу вас составить мне компанию, Дмитрий Сергеевич, — смело заявляет П-3, расставляя ноги на ширине плеч, будто опасаясь, что вот-вот потеряет точку опоры. И так худое лицо академика до того удивлённо вытягивается, что создаётся впечатление, словно бы он услышал не обычное приглашение провести время вместе, а как минимум призыв сразиться стенка на стенку с инопланетной цивилизацией. — Прости, что? — переспросил его Сеченов. Нечаев по-первой немного теряется, но, собрав волю в кулак, с надеждой повторяет: — Я хочу провести время с вами, Дмитрий Сергеевич. Неважно на самом деле, где именно, главное для меня — ваше присутствие. П-3 знает, что это условие невыполнимо. Академик Сеченов ужасно занятой человек. Но он иррационально желает именно этого. — Хмм, — Дмитрий Сергеевич немного склоняет голову к плечу, переводя взгляд с агента на отложенные бумаги, потом ему на глаза попадается застывший неподалёку Штокхаузен с новой кипой в руках, и он сдержанно хмыкает: — Думаю, я приму твоё приглашение, П-3. Услышав это, Нечаев не поверил своим ушам, и взволнованно переступив с ноги на ногу, он резко севшим голосом обронил: — Правда?.. — Правда-правда, — тихо посмеивается Сеченов, позволив себе по-отечески улыбнуться донельзя осчастливленному майору, и обращается к своему заместителю, — Михаэль, пожалуйста, закончи работу над отчетами вместо меня, всё самое основное я подготовил, тебе останется только прописать некоторые нюансы. — Да, Дмитрий Сергеевич, — от немца так и фонит разочарованием, когда он понимает, что сегодня ему придётся пахать сверхурочно из-за некоего в край обнаглевшего цепного пса. Однако прямо высказать всю степень своего негодования присутствующим он, естественно, не посмел. — Вот и славно, — только и успел добродушно покивать Сеченов в ответ, как его взгляд ненароком зацепился за собственную левую руку, которую он тут же завёл за спину, — Сергей, подожди меня внизу, мне ещё надо кое-что закончить. Я спущусь к тебе примерно через полчаса. — Так точно, Дмитрий Сергеевич! До абсурда радостный, майор Нечаев покинул кабинет шефа. Едва сдерживаясь, чтобы не пританцовывать, Сергей нетерпеливо дожидался Сеченова возле парковки. Однако, некое чувство неопределённости все-таки неплохо так действовало майору на нервы. Он и не представлял, что они будут делать. Куда им пойти? Чем заняться? Какой вид отдыха вообще может понравиться Дмитрию Сергеевичу? Сука, как назло, ни одной идеи! Съедаемый тревогой, Нечаев погружался все дальше и дальше в безрадостные рассуждения, и вернулся в реальность только тогда, когда Дмитрий Сергеевич пересёк вестибюль небоскрёба, тяжелые двери которого распахнули перед его утонченной фигурой вездесущие близняшки. Поневоле отмечая красоту этих роботов-телохранительниц, грация которых вызывала у него нечто, вроде призрачного ощущения дежавю, П-3 встретился взглядом с Сеченовым, что с достоинством аристократа направлялся в его сторону. Любой другой человек, чье поведение так открыто заявляло о его буржуазных корнях, был бы для майора Нечаева достаточно отталкивающей личностью — по-простому, тот воспринимал таких людей пережитками прошлого сословно-классового общества, которым не место в современном коммунстическом государстве, ставящим во главу угла цель уравнять всех граждан в их правах и обязанностях; однако же, академик Сеченов всего себя положил на благо развития этой страны и её идеалов. Именно его изобретения и инициативы подняли государственную промышленность и науку на недостижимый никем более уровень, и да, естественно, это вызывало глубокое уважение и симпатию. Но восприятие шефа для П-3 невозможно было охарактеризовать только ими… Нечто абсолютно иного толка находило в этой утонченности и возвышенности что-то до одури привлекательное. — Сергей, если позволишь, то я хотел бы пригласить тебя к себе, — приблизившись, Сеченов жестом предложил Нечаеву сесть в одну из припаркованых машин, сразу же добавляя, чтобы избежать встречных вопросов, — на самом деле, я не сильно хочу тратить время на прогулки и посещение общественных мест, однако, раз уж я согласился, то думаю, могу предложить тебе такой вариант. Как считаешь, сынок? Не ожидавший такого поворота П-3 живо закивал и довольно громко ответил: — Да я с радостью, шеф! Полностью согласен с вашим выбором. Дмитрий Сергеевич сощурился, и на дне его карих глаз заплескалось прибрежными волнами ласковое удовлетворение, что не осталось незамеченным для чуткого к настроению руководителя Нечаева. Смущённо замолчав, агент занял место, на которое ему галантно указал Сеченов — то есть, на просторное заднее сидение, непосредственно рядом с собою – вопреки привычному размещению П-3 за баранкой. Ну, не удивительно, ведь машину Дмитрия Сергеевича не требовалось заводить с переднего сидения. Спустя всего несколько минут, автомобиль взмыл в воздух, уносимый роботом модели ШМ-7 на платформу «Кондор» четвёртого класса¹, на которой располагалась личная резиденция академика Сеченова. Огромная махина парила в небесах выше и дальше, чем другие окружающие «Икар» Кондоры. Просто так на территорию этой платформы без специального доступа не попасть. Периметр исправно облетают Дрофы, Стрижи и Пчелы — всё ради безопасности светила отечественной науки. К тому же, робобалерины Сеченова на расстоянии, равной примерно одному метру, летели справа и слева от машины, тем самым обеспечивая дополнительную защиту своему создателю. П-3 выглянул из окна и опустил взгляд вниз, где увидел простирающееся на многие километры Предприятие 3826, и мысленно присвистнул от грандиозности и необычности ансамбля его научных центров и архитектурно-ландшафтного устройства. Он искренне пожалел, что ему так ни разу и не довелось посетить эту обитель научно-технического прогресса². Хотя, может, ещё в скором времени представится такая возможность?.. — Нравится? — донёсся до Нечаева вопрос шефа. — Очень, — Сергей как зачарованный рассматривал потрясающий вид, припав к стеклу, — так красиво! — Точно, красиво, — Сеченов ответил негромко, но Сергей уловил странную интонацию в его голосе, а обернувшись, наткнулся на невероятно тёплый взгляд, обращенный к нему, — мы с коллегами отдали много сил, чтобы создать это место, Предприятие 3826 — наша гордость. Сынок, если желаешь, то можешь посетить его с экскурсией, специально для тебя, я могу даже провести её лично. — Что вы, Дмитрий Сергеевич! Мне и аудиогида будет достаточно! — обеспокоенно запротестовал П-3. — Я и так у вас целый день забрал! — Ну, чисто технически, всего пару часов до конца рабочего дня, — ненавязчиво произнёс Сеченов. — Но как знаешь, сообщи, если передумаешь. Машина приземляется мягко. Толстые щупы отпускают тёмный кузов «турбины», и робот-транспортировщик скрывается с глаз, наконец позволяя паре покинуть салон. Нечаев неловко мнётся, когда оказывается за порогом футуристичного частного дома совсем немалого такого размера; всё, как любит его шеф. Здесь, куда ни глянь — внутреннее убранство обставленно так изысканно и дорого, что он поневоле начинает переживать, как бы ничего не сломать ненароком. С него-то станется… Из угла просторной прихожей вперёд выступил ждущий своего часа Рафик, который поднёс майору белые тапочки, и положил их рядом с его ногами. — Добро пожаловать, дорогой товарищ! Пожалуйста, переобуйтесь и проходите в зал, товарищ Сеченов предупредил нас о вашем визите, благодаря чему мы успели подготовить превосходный ужин на двух персон! Прошу вас оценить наш труд, дорогой товарищ! — звуковой модуль Рафика, несмотря явно водооушивляющую речь, звучал донельзя равнодушно, из-за чего П-3 поневоле поморщился. Ему не нравились роботы. Нет, конечно, благодаря этим железкам Союз смог восстановиться после выкосивших подавляющую часть населения войны и чумы, однако Нечаеву каждый раз становилось не по себе, когда роботы приближались к нему. На периферии всегда маячило неприятное чувство диссонанса от их поведения и внешнего вида, но, тем не менее, он признавал, что ему было бы ещё хуже, коль уж их сделали абсолютно идентичными с человеком — так хоть сразу ясно, что перед ним жестяная банка, созданная для помощи, а не вероятная потенциальная угроза, коей он для себя расценивал практически всех посторонних людей. — Эм, а где можно помыть руки? — спросил Сергей после того, как напялил предложенные тапки, пришедшиеся ему точно впору. — Прямо по коридору, третья дверь слева, дорогой товарищ. — Угу, спасибо, — он перевёл взгляд на шефа, который тоже успел сменить пару своих до блеска начищенных туфель на домашнюю обувь, и протянул ему руку, чтобы помочь встать с низкой тумбы. — П-3, я не настолько старый! — возмутился академик, однако на его лице не отразилось даже капли недовольства, и ухватился за протянутую ладонь, рывком поднимаясь. Оказавшись так близко к Сеченову, П-3 проглотил остроумный ответ, который вертелся у него на языке, и смог только невнятно пробурчать извинения. Честно признаться, Дмитрий Сергеевич единственный, с кем П-3 не испытывал таких проблем — только ему он безоговорочно доверял. Шеф всегда честен с ним, притом взаимно. Никому больше Нечаев не рассказывал про себя так много, да ещё и по собственной инициативе. Никто другой не смотрел на П-3 столь ласково, что в груди от этого буквально замирало сердце, и никогда раньше он не встречал по отношению к себе такой безусловной доброты, от которой хотелось совершенно постыдно расплакаться — и чувства эти с каждым днём только росли, затмевая собой тоску по безвозвратно утерянным воспоминаниям. И к лучшему, наверное… Перед тем, как войти в гостиную, Сергей посетил туалетную комнату, где сполоснул руки и посмотрелся в зеркало — вроде, выглядел он вполне приемлемо, можно даже сказать лучше, чем обычно. По крайней мере, он не хмурился и не смотрел волком на собственное отражение. Уже хлеб. А Дмитрий Сергеевич, пока его не было, отослал куда-то своих близняшек. Однако, стоило Нечаеву присоединиться к нему, усаживаясь за шикарным овальным столом из цельного дубового массива, как к ним сразу же поспешили роботы Терешковы, подавая ароматные блюда из тушеного картофеля с запеченной говядиной и овощами на гриле. — Татьяна, пожалуйста, принесите нам с моим гостем коньяк, — распорядился учёный, обратившись к ближайшей из них. — Сию минуту, товарищ Сеченов! — воскликнула названная Татьяна и тотчас ушла за заказанным. — А какой коньяк? — заинтересовавшись, спросил Нечаев. — «Camus Napoleon» — голос Дмитрия Сергеевича понизился, — Сказать по секрету, П-3, наши союзники из Франции прислали мне целую партию, и я до сих пор не смог справиться даже с небольшой её частью, хоть и дарил по бутылке всем своим знакомым и коллегам на праздники. Представляешь? — Вот как, — Сергей усмехнулся, про себя сожалея, что от шефа этого презента ещё не получал — чаще всего его отправляли на задания именно в такие значимые дни. А что поделать? Враги, что б их всех, не дремлют даже в Новый год. В общем, некогда было праздновать и подарки щедрые принимать, но раз уж товарищ Сеченов сам предложил сейчас распить с ним… Заговорчески наклонившись в сторону начальника, он торжественно произнёс: — Готов оказать вам всяческое содействие в избавлении от излишков, Дмитрий Сергеевич. — Для этого я тебя и позвал, сынок, — влючился в игру Сеченов, перенимая тональность речи Нечаева, и их дружный смех прокатился по гостиной. Ужин прошёл прекрасно. Еда, алкоголь, компания — выше любых мечтаний. Майор был готов поклясться, что лучше вечера у него не было, должно быть, и за всю жизнь. Пьяными глазами он глядел на шефа, вертя в руках уже энный по счету бокал с коньяком и слушал, как тот экспрессивно вещает, активно жестикулируя: —… А он: «Возможно стоит сделать это в другой раз. У нас сегодня плотный график», словно мы не знаем! Но чушь же! Более удачного времени и придумать нельзя! Хорошо, что товарищ Сталин поступил разумно и всё же взошёл на борт Челомея, не приняв во внимание профанацию товарища Молотова. Даже боюсь представить, сколько светлых умов бы мы недосчитались, если б товарищ Сталин тогда отказался от посещения научного комплекса! — Да что этот Молотов о себе возомнил? — скалится Сергей. — Эх, не знаю, Серёжа, — грустно вздохнул Сеченов. — Ладно, что он меня на дух не переносит, но он же не мне хуже делает, а целой стране, если не всему миру! Это так нелепо, что в голове не укладывается. — Вот именно, — фыркнул П-3, — вообще не понимаю, как можно вас не любить! Вы же такой… Да я бы на его месте… Язык вовремя заплёлся, не позволив хмельному майору не нарочно обличить перед Дмитрием Сергеевичем самые сокровенные чувства. И, спустя всего мгновение, расслабленное выражение на лице П-3 сменилось ужасом осознания, что ему едва не удалось произнёсти нечто совершенно неприемлемое и крайне постыдное. Он виновато зажмурился. — В чем дело, сынок? — раскарасневшееся лицо академика Сеченова оказалось очень близко к его собственному, когда Нечаев открыл глаза, — голова заболела? Судорожно втянув носом воздух, спецагент столкнулся с малодушным желанием выскочить из-за стола и сбежать как можно дальше, и, тем не менее, отстраняться от шефа он также не хотел, поэтому просто замер, подрагивающими губами бросив: — Н-ет, я… Хэх, кажется, шестая бутылка была лишней… — О… — Сеченов медленно моргнул, — …понимаю. Могу предложить спальню для гостей, если тебе захочется прилечь. Отвергнуть перспективу вальяжно растянутся на горизонтальной поверхности у Нечаева почему-то не вышло: — Кхм, было бы неплохо… Он сам захотел влепить себе затрещину — пиздец он прихуел. Допился до того, что берегов уже не видит! Что дальше? Предложит шефу ему колыбельную спеть, м? От негодования на самого себя, Нечаев уронил голову на стол, раздражённо нахмурившись, что, в свою очередь, изрядно взвлоновало Дмитрия Сергеевича: — Вижу, тебе совсем дурно. Мой мальчик, давай я покажу тебе, где ты сможешь отдохнуть. Пойдём, Серёжа. Бережная рука погладила П-3 по голове, а невероятно мягкое обращение заставило его умоляюще взглянуть на Волшебника из-под ресниц. Нечаев с радостью бы провел остаток своих дней именно так: подставляясь под прикосновения этих, без преувеличения, золотых рук и наслаждаясь звуком шёлкового, истинно чистого голоса. Путь до спальни Сергей проделал на ватных ногах. И вовсе не из-за опьянения. Причиной слабости послужило то, что Дмитрий Сергеевич поддерживал его за спину и под руку, почти интимно приобняв. Сердце майора стучало, как сумасшедшее. Здесь, в этом доме, в этой комнате… Мысли его окончательно свернули совершенно не туда. Неудержимый жар охватил тело, и тысячекратно проклятое напряжение натянуло серый комбинезон в районе паха, беззастенчиво выдавая с потрохами состояние П-3 в тот момент, когда Сеченов помогал ему улечься. — Ебучие пироги… — только и выдохнул Сергей, вывернувшись из хватки застывшего от неоднозначной ситуации шефа. Сгорая от стыда, он свернулся в позе эмбриона, — простите! Я не.!. Нечаев до боли сжал челюсть, буквально кожей на затылке чувствуя взгляд Дмитрия Сергеевича. Сука, твою же ж мать! Теперь его наверняка посчитают больным… Страшнее всего была даже не статья за «неправильные» предпочтения, из-за которой можно попасть в места не столь отдалённые, а хоть малейшая вероятность, что Дмитрий Сергеевич посчитает его отвратительным ублюдком, посмевшим вместо того, чтобы относиться к своему спасителю с благодарностью, возжелать его, как мужчину. — Мой мальчик, — шёпот возле самого уха опаляет, подобно самому настоящему пламени, — прошу, взгляни на меня. Тело движется словно само по себе, не имея возможности сопротивляться настойчивой просьбе, вынуждая Нечаева обернуться и в надежде посмотреть на возвышающийся над ним силуэт. — Не извиняйся, — Сеченов серьёзен, однако в его глазах безошибочно читается щемящая, незамутненная нежность, — Такое случается. Это не должно смущать тебя, это ведь хорошо — твой организм здоров и полон сил. Простая физиология, только и всего. От наставнических слов Сеченова П-3 стало ещё хуже. В груди у него неудержимо заклокотала беспричинная обида. — Это не простая физиология! Огрызнулся. Он. Только что. Огрызнулся на шефа. Но мучительное чувство подгоняло говорить дальше: — Со мной это происходит только из-за вас! Никто больше… Не вызывает такую реакцию… Блять, — от собственного поведения его откровенно воротит, однако и сдерживаться не получается, — Я… Вы… Вы нужны мне. Пожалуйста, не думайте, что для меня это ничего не значит. На несколько долгих секунд между ними воцарилась тягостная тишина. — Серёжа, — как-то надломленно произнёс Сеченов, нависая над агентом ещё сильнее, — что ты сейчас сказал? Нечаев ощутил неверие в родном голосе, и заявил, обхватив обманчиво хрупкое запястье возле своего лица: — Что вы нужны мне. Нужны сильнее, чем кто либо другой. Я живу ради вас и благодаря вам. Дмитрий Сергеевич, поймите, вы — всё для меня. Он подаётся вперёд, отрывая голову от накрахмаленной подушки, и отчаянно прижимается к тонким губам своими. Сильные руки майора находят прямые плечи, притягивая их обладателя ближе. Едва ли он рассчитывал получить ответ, однако рождённый из чистейшего наслаждения стон стал для него полной неожиданностью, как и чужой юркий язык, бесцеремонно вторгшийся в его рот. Поцелуй выходит неловким и хаотичным: П-3 неопытен, а Дмитрий Сергеевич неудержим. Впивается в губы майора, словно собирается их поглотить, чертит музыкальными пальцами контуры лопаток и позвоночника, спускаясь к выгнутой пояснице, и лишь на краткий миг отстраняется, чтобы с вожделением ответить: — Мой мальчик, ты значишь для меня не меньше. Нечаев, потрясённый, льнет к родным рукам, вновь пылко целуя мягкие губы, не обращая внимания на то, как колятся жёсткие волоски бород. Не верит, что все происходящее может быть реальностью, но поддаётся искушению, послушно позволяя шефу вести — так, как давно в тайне желал. Языки сплетаются влажно, упоительно, стараясь восполнить весь дефицит в друг друге, накопленный одинокими годами. Никто в мире сейчас не в состоянии прервать этот сладостный для них момент; слишком долго они оба ждали его. Левая рука Сеченова ложится на возбужденный орган, слегка надавливая и потирая его сквозь плотную ткань комбинезона, от чего у Сергея по спине и по низу живота пробегают сотни мелких искр удовольствия, призывая развести ноги шире и податься навстречу ласкающей ладони, тем не менее, эффект оказывается обратным: Нечаев сводит бёдра и насильно разрывает поцелуй. Подавив мимолётное разочарование, Сеченов вглядывается в любимое лицо, и теряется от испуга в голубых глазах, неотрывно следящих за рукой, что нынче покоилась на промежности П-3. — Что такое, сынок, тебе не нравится? — хрипло спрашивает он, беспокоясь, что слишком поторопился. — Я... мне... нравится, — Нечаев шумно сглатывает, смачивая пересохшее от волнения горло, — Я, просто, ещё ни с кем не... Я правда не знаю, что нужно делать. Простите шеф. — Ты главное не бойся, Серёжа, — выдохнув облегчённо, Сеченов аккуратно возобновляет ласку, с нежностью наблюдая, как сбивается дыхание его очаровательного мальчика, — Если станет неприятно или тебе что-то не понравится, то скажи сразу, и я остановлюсь. Мы будем осторожны, хорошо? Ты же доверяешь мне? — Больше, чем себе, — сквозь учащенные вздохи, рубит с плеча П-3. Непослушными пальцами комкая одеяло и борясь с мурашками от контакта разгоряченной кожи с прохладным воздухом, он, наконец, разводит ноги после того, как шеф стягивает с него уже осточертевшие комбинезон и водолазку. И без того темные глаза Сеченова становятся практически черными, когда перед ним предстаёт обнажённое, совершенное тело его П-3, так трогательно-призывно открытое ради него. Он скользит взглядом по подскакивающему кадыку, переходя к тяжело вздымающейся большой груди, к которой так и хочется припасть, по высеченым античным художником мышцам, наизусть помня каждое место, где он когда-то своими руками восстанавливал израненную и обожженную плоть, и чувствует страстный трепет, обуревающий всё его естество. Кажется, он желал этого целую вечность. Едва найдя в себе силы, он успокаивающе поглаживает майора по руке со словами, что сейчас вернётся, и покидает кровать. — Татьяна, — зовёт одну из помощниц Дмитрий Сергеевич, связываясь с той по специальному устройству связи, расположенному на панели возле двери, — принесите сюда антисептик, полимерный гель, одноразовые перчатки и изделие №2. И Татьяна, сделайте это, пожалуйста, молча. — Вас поняла, товарищ Сеченов! — задорно отвечают на том конце, после чего сеанс связи заканчивается, а он возвращается к Сергею, по пути ослабляя и снимая душащий галстук, следом за ним отправляя жилет и рубашку. Пока его не было, П-3 снова стыдливо зажался, что, в свою очередь, затопило печалью душу Дмитрия — его мальчик так робок и стеснителен, но при этом такой же искренний, как и в их первый раз. Его милый Плутоний, чей облик удалось воссоздать весьма отдалённо, сейчас был абсолютно другим человеком, но удивительным образом умудрялся дарить те же эмоции, какие ему повезло испытать в далёком сорок третьем. Плутоний отдал себя ему без остатка, рискуя всем: и отношениями с Блесной, хоть те и никогда не были истинными³, и уважением сослуживцев, что начинали что-то подозревать, и собственной свободой. Однако всё это он принёс в жертву ради одной ночи с тем, кого по-настоящему любил, и кто не менее отчаянно желал его во всех возможных смыслах в ответ. Но многое с тех пор изменилось. Не было больше верующего в лучшее будущее для человечества Дмитрия — теперь он знал, что обществу нужен тот, кто будет контролировать людские пороки, и твёрдой рукой направлять его для достижения общего блага. Не стало и смешливого, доброго Плутония, способного одной своей широкой улыбкой разогнать самые мрачные мысли. Канули в лету те времена, когда им просто было хорошо вместе – и лишь воспоминания академика Сеченова бережно сохраняют эти сокровенные мгновения в дальних уголках его памяти. На месте тех любящих мужчин ныне были мечтатель с насквозь заледеневшим после всего пережитого сердцем и потерявший себя, преданный служебный пёс, по иронии судьбы имеющий человеческую ипостась. Казалось бы, что в сложившихся условиях они не должны питать друг к другу ничего, кроме взаимоуважения ради успешного сотрудничества, но нет. Даже сквозь года, их чувства остались прежними, пусть и для одного из них будущими явно в новинку, но от этого не менее сильными. Терешкова тихо заходит в спальню, стараясь не беспокоить хозяина и его гостя, кладёт на прикроватную тумбу перечисленые Дмитрием Сергеевичем предметы, и мигом удаляется, в последний момент показав поднятый вверх большой палец видящему её поверх плеча шефа Нечаеву, вынуждая его ещё пуще залиться краской и спрятать лицо в руках, мученечески застонав. Ебучие пироги, эти роботы его в могилу сведут! Без одежды П-3 ощущает себя беззащитным. Однако терпеливо ждёт, когда Сеченов продезинфицирует руки и наденет сперва перчатки, затем презервативы – сначала себе, потом ему – и щедро плеснёт гелем на защищенные руки. Шеф очень мягко просит его развести колени, и Нечаев повинуется. Раздвигает ноги он медленно, все ещё не веря, что они действительно делают это, и наблюдает сквозь щели между пальцами за действиями Дмитрия Сергеевича. Правую руку отнимают от лица, и мимолётно целуют извечно сбитые костяшки: — Не прячься от меня, мой мальчик. Родные губы накрывают его собственные, и это изначально невинное прикосновение сразу же переходит в глубокий, неистовый поцелуй; руки Сеченова проходятся по разгоряченному прессу, оставляя на коже вязкие следы, и одна из них ложиться на их изнывающие от желания члены, одновременно обхватив их у основания и берясь неспешно скользить по всей длинне, а вторая, что была ещё сильнее смочена полимерным гелем, нырнула дальше, находя анальное отверстие П-3. Сергей глухо стонет в открытый рот, чувствуя, как пальцы Дмитрия Сергеевича входят в него, а после поочерёдно начинают то давить, то гладить внутри какое-то место, из-за которого всё его тело прошивает вспышками неповторимой неги. Наконец оторвавшись от лица своего любимого агента, Сеченов спускается к его тяжело вздымающейся груди, мимоходом очарованно целуя бьющуюся на выгнувшейся от наслаждения шее жилку пульса, плаваясь от ощущения жизни под своими губами. Стоячие от возбуждения соски П-3 подвергаются сладостной пытке; Дмитрий Сергеевич не отказывает себе в удовольствии похозяйничать на эрогенной зоне своего мальчика. Кусать и посасывать маленькие припухшие сферы, сминать пальцами розовые ареолы и зарываться лицом в его потрясающую грудь, паралельно вслушиваясь в низкие и вибрирующие, молящие непонятно о чем, стоны... Никого и ничего он не жаждал столь невообразимо безумно, как своего честного, до ужаса простого П-3 – такого открытого и податливого только ради него. Они оба пылают и не хотят останавливаться ни при каких обстоятельствах, и в этом кроется их главное проклятие – неизвестно, кто из них при таком раскладе сгорит раньше, не выдержав давления температур, и осыпется пеплом, вконец хороня остатки бушующих белым пламенем чувств. Но пока не это занимает их разум. Поглощенные друг другом любовники отдаются и берут, жадно запоминая каждую секунду, проведенную в тесных объятиях. Они торопятся и одновременно растягивают необходимый им обоим момент единения, который жутко хочется воплотить прямо сейчас, аж до искр перед глазами, но они оба понимают, что действовать нужно аккуратно, чтобы взаимная услада не обернулась причиненной ненароком болью. Свободной рукой Сеченов с трепетом оглаживет Сергея в тех местах, где стыкуются с настоящими костями металлический сплав протезов, начиная от правого плеча и заканчивая левой ногой, останавливая ладонь на внешней стороне его накаченного бедра, отводя то в сторону и слегка придавливая его к кровати, чтобы раскрыть доступ ко входу своего агента ещё сильнее. Наконец, три пальца покидают умело разработанное отверстие. Сеченов выдавливает остатки полимерного геля на промежность П-3 и на собственный член, после чего отбрасывает пустой тюбик вместе с использованными перчатками обратно на тумбочку, да прижимается всем телом к застывшему в нетерпении майору, проскальзывая в его влажное нутро без малейшего сопротивления. Исступлённые вздохи срываются с их губ, выдавая феерию обоюдного удовольствия. Темп резкий, отрывистый, но до умопомрачения синхронный. Как будто оба наизусть знают желания своего возлюбленного. Для Нечаева это вообще на грани реального – он даже не осознает, насколько же сильно его тело истосковалось по этим ласкам, но ему так охуенно, что любые мысли теряются на фоне горячего органа шефа, так прекрасно наполняющего и выбивающего из него громкие развратные вскрики, и его опытных рук, возносящих П-3 на самую вершину блаженства. Даже периодически вырывающаяся из его рта ругань не портит момент, а можно сказать, даже подстёгивает Дмитрия Сергеевича действовать напорестее, входя внутрь до упора, с каждым разом норовя попасть прямиком по простате партнёра, из-за чего глаза Нечаева начинают бесконтрольно слезится, а его дрожащее тело уже после пары минут беспощадной атаки сотрясает мощнейший в жизни оргазм. Сеченов останавливается, почувствовав, как крепко сжались вокруг него бархатистые стеночки, и медленно вынимает член из сокращающегося канала, не позволив себе достигнуть пика следом за майором. — Ш-еф.. Ахах, почему вы вышли? Пожалуйста, ещё, — взмолился Нечаев, бесстыдно раздвигая пальцами края мокрого и блестящего от смазки сфинктера, — можете кончить в меня, если хотите. Сеченов с трудом глотает, борясь с внутренним демоном, коварно советующим согласиться на предложение любимого агента, но рациональное зерно удерживает его от опрометчивого поступка. — Сынок, не стоит так рисковать, это может навредить тебе, уж поверь,— Сеченов нежно целует Серёжу в залёгшую между бровей морщинку, вынуждая ту разгладится, — Но, если желаешь, то можешь помочь мне руками, мой хороший. — Д-да, конечно, — Сергей взволнован, но виду не подаёт, и они меняются местами; теперь П-3 возвышается над Сеченовым, который, в свою очередь, расслаблено ложится на постель, позволяя Серёже взять инициативу, в прямом смысле, в свои руки. Нечаев боязливо кладёт ладонь на напряжённую плоть, и совершает первое пробное движение вдоль ствола. — Ну что ты, не стоит так осторожничать, сынок, — подбадривает его хриплый шёпот Дмитрия Сергеевича, — сомкни большой и указательный палец посильней, чтобы образовалось кольцо, и начинай движения от основания до головки, но главное следи, чтобы твоя рука скользила быстро и свободно, и возьми один ритм, всё понял? — Угум, — мычит Нечаев, берясь за дело чётко по озвученному уроку, что в скором времени приносит свои плоды: Сеченов начинает непроизвольно толкаться в ублажающий его кулак, вороша пальцами изрядно измятое за этот вечер одеяло, закусывает губу, чтобы не простонать в голос, и Серёжа любуется видом такого развязного нынче шефа, позволившего себе расслабится в руках своего агента. Но его напрягает то и дело скатывающися по краям презерватив, мешающий поддерживать одинаковую частоту фрикций, из-за чего он уже не выдерживает, и снимает надоедливый силиконовый барьер с естества Дмитрия Сергеевича. Представшая взору болезненно-алая головка, сочащаяся жемчужными каплями предсемени, заставила наполнится слюной рот Нечаева; он опускает лицо прямо к ней, и его язык размашисто скользит по нежной коже, слизывая солоноватые капли, а в награду П-3 слышит громкий полувсхлип-полувздох, раздавшийся сверху. Предвкушая услышать ещё больше, Сергей берет член шефа в рот наполовину, пока мясистая головка не упирается в корень языка – как не странно, но тошноты он не чувствует, поэтому смелеет, и, сделав глубокий вдох, как перед подводным заплывом, насаживается горлом на стоячий член, утыкаясь носом в покрытый короткими волосами пах. Он не знает толком, как правильно ублажать ртом; он никогда и не думал, что когда-нибудь добровольно будет заниматься подобным. Сейчас же, весь его ориентир – это реакция потерявшегося от ощущений Дмитрия Сергеевича, поэтому приходится действовать по наитию, в надежде сделать своей любви настолько же приятно, как тот уже сделал ему. Сергей отводит голову назад и подаётся вперёд, силясь заглотить как можно глубже, поджимает губы, чтоб не травмировать нежную поверхность органа зубами и орудует языком, вылизывая крепкий ствол, хоть и получается достичь желаемого результата с переменным успехом. В его технике ещё много ошибок, но столь жаркая самоотдача не может не пронять — Сеченов с благодарностью гладит П-3 по голове, млея от каждого соприкосновения с узким горлом, и, наконец, обильно кончает, вжимая голову Сережи между своих ног. Нечаев дёргается, чувствуя недостаток кислорода и густую жидкость, от которой начинает першить гортань, и рука, удерживающая его за голову, мгновенно исчезает, а вместо этого его притягивают в уютное кольцо рук, едва слышно хваля: — Спасибо, мой мальчик. Ты у меня такой молодец, прекрасно справился. — У меня был хороший учитель, — вторит ему П-3, счатливо щурясь и потираясь лицом о шею Сеченова, — Лучше, чем я мог когда-либо желать. — Спи, любовь моя, — мягко усмехается Дмитрий, рисуя кончиками ногтей узоры на широкой спине майора. — Я позабочусь об остальном. И Сергей правда засыпает, разморенный нежнейшей заботой и самыми тёплыми в мире объятиями, а Дима ещё долго любуется его расслабленным и несомненно красивым знакомо-незнакомым лицом, после чего осторожно встаёт и вызывает робота уборщика, чтобы прибрать то, что они тут развели в особо эмоциональном порыве. Хотя, бесспорно, жалеть об этом Дмитрий Сеченов никогда не станет. *** Отсек, собаки, ложная добыча, бешеный забег: все повторяется вновь. Лапы ломит, тело не слушается, но он все равно бежит. Псы позади него один за другим сходят с дистанции, и слышится громкий скулёж. Он же не оборачивается. Над головой свистят пули, но он пригибается ниже к земле. Перепрыгивает через рвы и противотанковые ежи, подобно лани. В последний момент едва не получает осколок разорвавшегося в воздухе снаряда в висок, но благодаря чьему-то оклику успевает отклонить морду так, что на ней остаётся только косая рана от рассечения возле стоячего уха. И вот, финишная прямая, а дорога перед носом невероятно чистая — до победы осталось совсем немножко. На последних метрах, рядом что-то взрывается, а звук разносится оглушающий, похожий на сдетанирувшую мину. Ударная волна его отбрасывает, как пушинку, переворачивая в полёте, и впечатывает в заграждение полигона. Замутненные нестерпимой болью глаза застилает кровавой пеленой; он вертит головой, разбрызгивая алые капли вокруг, дабы найти хоть один различимый объект в поле зрения, в бесплотной попытке разобраться где он находится и куда ему идти. Его лапы, раздробленные, хрустят и заламываются под собственным весом, а от белой густой некогда шерсти остаются лишь одни жалкие клочки на сожженой до оголившихся мышц шкуре, что осыпаются от каждого дуновения горячего ветра. Несколько шагов он делает на чистом адреналиние, не осознает, что ноги его теперь похожи на тончайший хрусталь, а половина головы представляет из себя глубокую впадину, зияющую багровыми, вывернутыми ошмётками того, что должно было находиться внутри черепной коробки, но от цели отчаяннно не отказывается. Но, в конце концов, пёс падает, жалобно поскуливая опаленной пастью, и опускает веки, считая, что это его конец. Настрадавшийся пёс ждёт своего часа, однако, внезапно, изнурительная боль резко пропадает, а головы и лап касаются чьи-то умелые руки, что пахнут так по-домашнему. Пёс несмело открывает светлые, как июньское небо, глаза, и встречается взглядом с медово-древесным оттенком радужки, принадлежащей человеку, что протягивает ему свою ладонь, как будто зовя куда-то. Пёс не понимает, что просит от него этот добрый человек. Встряхивает уже целую лобастую голову да поднимается на исцелённые лапы, и садится, вглядываясь в направлении финишной ленты. Человек видит, куда направлена морда зверя, и, из ниоткуда, достаёт состоящий из нежно-розовых фиалок поводок и такой же ошейник, который незамедлительно затягивает на шее пса. Ошейник не давит. Он даже почти не чувствуется, однако пёс начинает идти следом за человеком ровно тогда, когда замысловато сплетённые цветы начинают натягиваться — ему не хочется рвать эту изящную нить, соединяющую их. Они идут рядом, и путь их кажется очень близким, но сколько бы времени не прошло, расстояние до желанной черты не сокращается. Пёс не устал и не напуган, он даже больше не уверен, что вообще соревнуется с кем-то. Сейчас он чувствует себя словно на прогулке вместе с хозяином, которого он вроде бы знает, но не видел так долго, что почти позабыл его образ. Его приятно почесывают между ушами, из-за чего белый, изогнутый колечком хвост игриво виляет. Низкочастотный голос хвалит его каждый раз, когда они оставляют позади новый километр, и лапы от этого так и норовят сорваться на бег – но уже не по долгу, а от щенячего восторга. Нашедший спутника пёс столь сильно поглощен вниманием человека, что даже не замечает, что они достигают красной линии. Пёс радостно носится вокруг своего спасителя, то заскакивая ему передними лапами на плечи и получая растроганные смешки с поощрительными поглаживаниями, то вертится у его ног, потираясь об них боками, и тычется носом в стройные бёдра. Наконец, его мягко урезонивают, вынудив успокоить свой запал и послушно сесть напротив хозяина, который опустился перед ним на колени, дабы быть на одном уровне со зверем: — Ну, вот и всё, ты добрался сюда. Пёс с непониманием вертит мордой, силясь узнать, что сказал человек. Он вглядывается в тонкую улыбку на возрастном лице и в теплые, но будто бы полные невыразимой тоски глаза, и на него лавиной обрушивается осознание, что здесь и сейчас их дороги должны разойтись. Белые уши прижимаются к голове, когда руки человека тянуться, чтобы снять ошейник. Пёс вылизывает спасшие его пальцы, надеясь, что их обладатель передумает и оставит его себе. Преданно, как способны только собаки, он смотрит на человека, и ощущает, как руки на его шее замирают. — Что же, раз так... Тогда давай и дальше пойдём вместе, куда бы не привёл нас этот путь. Человек снова подаёт ему раскрытую ладонь, и интуитивно пёс в ответ поднимает лапу, вкладывая ту в хозяйскую руку, и она странно деформируется, крепко удерживаемая чужими пальцами. Ракурс в тот же миг меняется: нынче он не смотрит на человека снизу вверх – они оказываются на одном уровне, больше он не стоит на четырёх ногах, а использует только две, белой шерсти не осталось и в помине, заместо неё теперь тёмные человеческие волосы и упругая кожа, и, самое важное – он способен говорить. — Спасибо вам, спасибо, спасибо... — слова благодарности срываются с губ. Но никаких слов не хватит, чтобы выразить, как он рад, что человек остался рядом, что не бросил его и сделал равным себе. Он не знает, чем заслужил своего спасителя, который сейчас так бережно оглаживает его по щеке, не вырываясь из его объятий, но он готов ради этого человека на всё – этого требует его пылаюшее сердце. — Пойдем, Серёжа, пойдём, пока не село солнце, — зовёт за собой любимый голос. И они идут, не отпуская рук друг друга, а в спину им светят закатные красные лучи, что противоестественно бликуют на крохотных фиалковых лепестках...