День молодёжи

Ветер на улице сменяется с промозглого на по-настоящему ледяной, но Ксюша этого почти не замечает: да, холодные хлысты ветра бьют по бледному лицу, заставляя кожу краснеть, но Ксюша лишь щурится от подступивших слез и просто идет дальше. Она перебежками преодолевает темные улицы родного района, на автомате огибая до боли знакомые лужи и колдобины. Щека все еще пульсирует тупой болью, но внутри пусто и пугающе спокойно. Не чувствовать ничего, в миг перестать ощущать хотя бы что-то — в этой ситуации это определенно Ксюшин козырь. Здание полицейского участка встречает девушку тусклым светом дежурки и въевшимся в стены запахом дешевого табака, хлорки и старой бумаги. На самом деле, здание просто воняет. Ксюша толкает тяжелую дверь и, не особо разглядывая местные виды уставших сотрудников, подходит к стеклянной перегородке. — Здравствуйте, — Ксюша чуть протягивает каждую гласную слова, глядя на скучающего дежурного. — Мне нужно написать заявление о краже, — произносит она. Бархат ее голоса чуть подрагивает, но цепляясь пальцами за столешницу, Ксюша старается держаться. Дежурный лениво поднимает на нее свои глаза с серой тенью под ними, проходится небрежным мазком взгляда по растрепанным рыжим волосам и покрасневшей щеке. — Паспорт с собой? Восемнадцать есть? — Да, да, — она кивает в подтверждение своих слов и, погодя с секунду, добавляет, — всё на месте — Ксюша достает из кармана куртки документ и прижимает его к стеклу, что отделяет ее от доблестного сотрудника полиции. Секунды тянутся неприятно долго, пока полицейский сравнивает фотокарточку «три на четыре» со стоящей перед собой настоящей девушкой. Он устало зевает, будто отгоняя из головы ниочемные мысли и, наконец, говорит: — Оформляй, — дежурный протягивает ей через щель бланк и ручку. — Что украли-то? — Ноутбук, — Ксюша пропускает неприятный, чересчур «приятельский» тон полицейского мимо ушей. — Стоимостью сто тысяч рублей, — добавляет Ксюша, чувствуя, что должна придать своим слова больше значимости: полицейский выглядит так, словно готов уснуть на месте. — Из закрытой квартиры. И… я, вроде как, знаю, кто именно это сделал. — Ксения? Ксюша, тряхнув головой от неожиданности, спешно оборачивается. По коридору к ней идет Хенкин-старший. На нем расстегнутая куртка, в руках он держит бумажный уже изрядно помятый стаканчик с кофе. Увидев ее одну, в таком виде, да еще и у окошка дежурного, он хмурится. — Здравствуйте, — Ксюша чуть выпрямляется. — Я решила написать заявление. На Виктора Алексеевича, — она смотрит на отца одноклассника и понимает, что для него «Виктор Алексеевич» ничего не значит, просто имя и отчество. — Человека, который сейчас встречается с моей матерью. Хенкин-старший тяжело вздыхает, бегло переглядывается с дежурным полицейским и, тихо цокнув языком, кивает Ксюше в сторону ближайшего коридора. — Пойдем ко мне в кабинет. Там напишешь. В кабинете Хенкина душно и тесно. Он усаживается за свой рабочий стол, отодвинув в сторону стопку папок, и внимательно выслушивает сухой, рубленый рассказ Ксюши. Она не утаивает практически ничего: ни отсутствие следов взлома, ни то, что у Виктора был доступ к ключам, ни его связь с новой учительницей. «Маленьким секретом» в итоге остается лишь часть их недавней слежкой. Ксюшу мельком посещает мысль, что какой-нибудь «сталкинг» Хенкин также может захотеть повесить на Ваню или того же Зуева. — Послушай меня, Ксюш, — Хенкин медленно потирает переносицу, глядя на нее уже не как полицейский, а скорее как уставший отец. — Я заявление у тебя приму. И ход делу дам. Но ты должна понимать реальность, -. Следов взлома нет. Твоя мама добровольно пускала его в дом. Если мы придем к нему, а твоего ноутбука там не окажется, он просто скажет, что знать ничего не знает. А твоя мама… она подтвердит твои слова? Ксюша опускает глаза на исписанный бланк. Вспоминает крики матери. Пощечину. Вспоминает в целом свои с ней взаимоотношения. — Нет, — честно отвечает Ксюша, вздыхая. — Она скажет, что я всё выдумала. — Вот видишь. Это «глухарь», Ксюш. Висяк чистой воды. Но, — он забирает у нее заявление, пробегается глазами по строчкам и ставит свою подпись в углу, — я отправлю к нему людей для профилактической беседы. Иногда такие вот «интеллигентные» мошенники пугаются одних только погон и сами всё возвращают, лишь бы не доводить до суда. Ксюша понимает, что Хенкин говорит правду. Чётко это осознает, но легче от этого не становится. Она ощущает себя зажатой в угол, в котором никто не поможет. Давят мысли о матери, которые Ксюша перекрывает мыслями об украденном ноутбуке, о Ване, о грядущих сеансах тату у Бугая. Иногда в голову залезает Кристина, Локон, Рита, прошлые годы дружбы. Иногда приходит отец. Ксюша медленно поднимает взгляд на Хенкина, который смотрит точно ей в глаза. Он заметно уставший, каждая лицевая морщинка выражена больше обычного, а взгляд… он практически кричит, как его владелец задолбался. — Иди домой, Ксюш, — тихо, но твёрдо, по-отцовски говорит Хенкин. — Поздно уже. Ксюша кивает, поднимается с места и почему-то задвигает за собой стул. Она еще раз смотрит на заполненный своею же рукой бланк, будто это что-то инородное, а затем, бросив на прощание дежурную благодарность, выходит из затхлого кабинета. Только оказавшись на крыльце участка, Ксюша позволяет себе выдохнуть. Адреналин, который держал ее на ногах последний час, начинает стремительно падать, оставляя после себя сосущую под ложечкой усталость и холод. Пробирающейся под кожу холод. Ксюша, засунув руки в карманы, откуда еще не успевает уйти тепло, и насупившись, спускается по подсвеченным фонарем ступенькам во мрак остальной улицы и замирает. У забора, прислонившись спиной к потрепанной временем и вандалами кирпичной кладке и засунув руки глубоко в карманы куртки, стоит Кислов. В зубах у него тлеет сигарета, а взгляд из-под капюшона необычно тёмный и тяжелый. Может, Ксюше это лишь кажется. Кислов выплевывает сигарету прямо себе под ноги на битый асфальт, растирает ее тяжелым грязным ботинком и в два широких шага оказывается рядом с Ксюшей. — Ксюш, какого хрена, а? — голос Кисы звучит грубее обычного, но вместо злобы, которую будто бы Ваня хочет показать, в его словах звучит какая-то нервозность. — Телефон человеку дан, чтобы он на звонки отвечал. — У меня был отключен звук, — Ксюша пожимает плечами и пытается обойти Кислова, но он легко преграждает ей путь. — И ты поэтому решила опять к ментам попереться? — Кислов пальцем руки указывает на светящуюся вывеску участка позади Ксюши. — Мы же договорились, Ксюш, ну. Сами бы разобрались нормально же: и с Виктором-хуиктором, и с училкой. Да с кем угодно. Ну нахрена ты снова эту мусорскую контору сюда приплетаешь? — Потому что я, блин, хочу решить это по закону! — голос Ксюши срывается. Вся ее выдержка разлетается вдребезги, но она сама не уверена в том, что говорит. Она облизывает пересохшие потресканные губы и продолжает говорить. — Потому что, если ты пойдешь выбивать из него правду, — замерзшие пальцы Ксюши прорисовывают в воздухе кавычки, — закончится это очередной херней какой-нибудь. — Да плевать мне на закон! Ментам насрать на твой ноутбук, Хенкин тебе сам это наверняка сказал, — Киса вскидывает руки в стороны и всем своим видом ясно дает понять, что его распирает от ущемленного чувства справедливости. — Насрать ментам на ноутбук твой, — повторяет Киса спокойнее, делая громкий глубокий вдох и выдох. Он глядит за Ксюшу, на здание полицейского участка, на грязные углы надписи «Полиция» и обшарпанный вход. — Ну нахера, Ксюш, а? На-хе… Он осекается на полуслове. В тусклом свете уличного фонаря Кислов вдруг видит нерадостный блеск в глазах Ксюши. Ее лицо искажается, губы чуть подрагивают, но не от холода. Он видит поломанную броню саркастично, ироничной и местами поддельно равнодушной второй раз в жизни. Но сейчас виноваты не открытые окна и горшки с цветами. Сейчас виноват он сам. — Сначала родная мать практически плюет в меня… — ее голос срывается на тихий всхлип, она отворачивается одним резким движением, яростно вытирая щеки ледяными руками. — Теперь ты. Замечательно. Просто охуенный день, — два больших пальца вверх, слегка мокрые от слёз, бьют Кислова под дых. Внутри у Кисы что-то обрывается. Маленькая такая, тоненькая веревочка, на которой всю жизнь держатся его «пацанские» принципы, недовольство ментами и злоба ко всем, кто против него. Он стоит, как вкопанный, чуть вытянув руки вперед, смотрит на то, как подрагивают плечи Ксюши, а она всё проводит подушечками пальцев по щекам, глазам и носу. И только сейчас, когда она, наконец, поворачивается к свету фонаря, Кислов замечает на ее обычно бледной щеке багровый след от чужой руки. Челюсть Кислова сжимается до скрипа зубов. Киса хочет бить. Хочет разнести в хлам кому-нибудь лицо, запинать ногами или просто прижать к стенке. Но смотря на беззащитную, заплаканную Ксюшу, он может лишь сглотнуть ком ненависть и сделать последний шаг в ее сторону. Он молча, крепко сгребает ее в охапку, прижимает к себе. Ее кудрявые волосы щекочут ему нос и он просто кладет голову ей на плечо — Пусти, — Ксюша глухо всхлипывает, пару раз пытаясь отстранить Кислова от себя, но быстро сдается. — Не, Ксюш, не пущу, — хрипло выдыхает Киса, поглаживая ее по спине большими, горячими ладонями. — Тише, Ксюш… Тише. Я дебил, слышишь? Я конченый долбоеб, не слушай меня. Прости, блять. Прости. Ксюша затихает. Может, проходит минута, может час. Время становится неважным, потому что Кислов готов простоять и несколько недель вот так, прижимая Ксюшу к себе и пытаясь спрятать от всех проблем в своей безразмерной куртке. Может, они переждут в ней грядущую зиму, экзамены. Кисе неважно, сколько времени им потребуется здесь находиться. Здесь, сейчас. Он стоит посреди улицы, под окнами ментовки, которую ненавидит всей душой, и чувствует, что готов убить любого, кто посмеет ее расстроить. Включая самого себя. Когда дыхание Ксюши немного выравнивается, Киса мягко отстраняется, но рук с ее талии не убирает. Он большими пальцами осторожно стирает мокрые дорожки с ее щек, стараясь не задевать горящий след от удара матери. — Всё? Отпустило немного? — тихо спрашивает он, глядя ей прямо в глаза с такой нежностью, которую от него не ожидал увидеть никто в этом городе. Ксюша забавно шмыгает носом и слабо кивает. В ее глазах появляется привычный саркастичный огонек, и с сердца Кисы падает огромный булыжник тревоги. — Я домой не пойду, — упрямо говорит Ксюша, отводя взгляд. — Не могу ее сейчас видеть, — она тяжело вздыхает, смотря Кисе в глаза. — Бесит ужасно. Кислов в ответ усмехается. — А кто тебя туда отпустит-то? — мысли в голове быстро сменяют друг друга, очередная лампочка под названием «идея» загорается в его голове. — А пошли ко мне. Ксюша удивленно моргает. — К тебе? Не, ну, это как-то… — Может и к Рите пойти, — Киса непринужденно пожимает плечами, хотя руки на ее талии собственнически сжимаются чуть крепче. — Но она явно дальше живет. А ты замерзла, как собака бездомная. И не парься насчет матушки, — Кислов аккуратно убирает одну руку с талии Ксюши и переплетает ее пальцы со своими. — Она у меня мировая женщина. Спит уже, наверное. А если не спит — то максимум накормит тебя какой-нибудь запеканкой и допрашивать не станет, — Киса переводит взгляд на небо, не поверив своим же словам. — Ну, наверное. На крайняк, я тебя по-тихому мимо кухни проведу, — Киса ободряюще подмигивает, возвращая себе прежнюю уверенность касательно этого невероятного плана. — Люди в чёрном, все дела. Ксюша смотрит на его легкую ухмылку, которая начинает возвращаться на привычное место. Вся эта тяжесть дня, предательство родной матери, пропажа ноутбука — всё это внезапно кажется чем-то решаемым. Мысль о том, что мама Кисы, в отличие от ее собственной, не станет устраивать скандалов, а просто накормит ужином, больно колит и греет в один момент. — Ладно, — Ксюша шумно вздыхает, пряча замерзшие руки в карманы куртки. — Веди к себе, люди в черном. Но если она меня выгонит веником, это будет на твоей совести. — Обижаешь, — Киса сияет, даже не пытаясь этого скрыть. Он по-хозяйски закидывает руку Ксюше на плечо, прижимая ее к своему боку, чтобы согреть, и они вместе шагают прочь от участка, растворяясь в темных дворах ноябрьского города. Ксюше едва исполнилось восемнадцать. Она глядит на Кислова, что начинает нести какую-то ерундовую историю про Гендоса и Борю, потом смотрит себе под ноги, чтобы не споткнуться об очередную яму в асфальте. Ксюше едва исполнилось восемнадцать, и ей искренне не хочется бесконечно думать о неудачных разговорах с матерью, ее же дурацких романах с кем попало и кражах ноутбуков от очередного Ловеласа. Ксюше едва исполнилось восемнадцать и она очень хочет, чтобы ее единственной заботой на этот вечер стала мать ее парня. Ее Кислова. Ксюше едва исполнилось восемнадцать.