День молодёжи

Ксюша впервые в жизни медлит, находясь в своем подъезде: ее не пугает, что откуда-то снизу слышатся шаги, что в любой момент кто-то может зайти к ним, ведь домофон опять сломали. Она просто стоит, неуверенная, стоит ли ей вообще засовывать ключ в замок и делать то, что она собирается. Говорить о том, что волнует ее битые часы. Вибрирующий карман куртки сообщает, что Кислов добрался до базы, что с ним наверняка все хорошо и что он готов примчать к Ксюше, если она того захочет. Ксюша не хочет. Это семейные разборки, и после неформального развода родителей в них могут участвовать лишь два человека: Ксения и Виктория Карпатовы. Ксюша делает глубокий, вымученный и до боли тяжелый вдох, набираясь сил, и, не думая и дальше откладывать это простое действие, в секунду открывает дверь и уверенно шагает в квартиру. — Мам? — Ксюша оглядывает пустой коридор, перед этим подметив стоящие на подставке для обуви мамины сапожки. Можно не спрашивать, дома ли мать, ведь другой обуви на осенний сезон у нее просто нет, предыдущая пара расклеилась от дурацкой соли, которой посыпают дороги в гололедицу. Дверь ванной комнаты быстро открывается, и теперь Ксюша видит перед собой мать, вытирающую уставшие после смены руки. — О, Ксюнь, уже дома? — Виктория удивленно и слегка устало оглядывает дочь, будто видит ее первый раз в жизни. — На тебе лица нет, случилось чего? — День молодежи, — Ксюша сглатывает подступивший к горлу ком и медленно, неохотно вытаскивает из кармана телефон. — Мам, слушай… — Я минуток через тридцать планирую уйти, если ты не против, — Виктория перебивает дочь и идет в сторону своей комнаты. — Ты что-то сказать хотела? Фраза звучит дежурно, будто Виктория говорит ее на автомате, заученно, и Ксюше не остается ничего, кроме как сказать, наконец, всё то, что она планировала. Очередной глубокий вдох, чтобы голос предательски не задрожал, практически оглушает девушку. — Мам, мы тут с ребятами прошлись по городу… — Ксюша протягивает матери разблокированный телефон с открытым скриншотом из видео Риты. — Короче, вот. Мам, это Виктор Алексеевич и наша новая учительница, Анастасия Васильевна. — Ксюша поджимает губы, убирает руки за спину и пытается разглядеть на лице матери хоть какую-то эмоцию: будь то отчаяние, смирение или, может, удивление. — Мне жаль, — говорит Ксюша потише, неуверенная, что стоит делать дальше. Она вообще не понимает, что успело навалиться на нее в такие короткие сроки, но весь этот ком даже не думает отпускать ее. Молчание начинает затягиваться петлей и давить на Ксюшу новой волной, когда Виктория возвращает ей телефон и продолжает идти по направлению к своей комнате. — Мам?.. — брови Ксюши складываются удивленным домиком. Реакция, какой бы Ксюша ее себе не представляла, просто отсутствует. Полный ноль, палочки не значится тоже. — Не ходи в обуви по коридору, Ксюнь, натопчешь, а потом мыть, — голос звучит до ужаса обыденно и легко. Если бы Ксюша не знала свою мать, она бы могла по-настоящему поверить, что та под чем-то. — Мам?.. — снова повторяет девушка, следуя в комнату вслед за Викторией. — Ты знала, что ли? — О чём? — мать кладет только что снятый кардиган на спинку стула, складывает руки на груди и оглядывает свою дочь снизу вверх: делает это будто специально по-липкому медленному, заостряя внимание то ли на не совсем поглаженной одежде, то ли на каких-то других «дефектах». — Ты про то, что связалась с местным наркошей? Или про то, что лобызаешься с ним прямо при наших соседях? — Мам, причём тут… — А при том, Ксения, при том! — с каждым словом голос матери звучит все громче. Ксюша не слышала ее криков, направленных в свой адрес, лет так с одиннадцати, но сейчас… Виктория действительно была готова кричать. — Ты мне скажешь, что Витя… — она осекает сама себя, — Виктор Алексеевич — плохой человек, что он изменщик, что-нибудь еще наплетешь наверняка. А сама? Сама что? Ксюша, это наркотики, этот тип — маргинал, бессовестный человек. Наркоман. Наркоман! — Да причём тут Ваня? — Ксюша истерично усмехается, не оборачиваясь, делает шаг назад. — Твой Витя играет с тобой. Мы еще думаем, что и ноутбук мой он украсть мог! Виктория замирает, ее глаза на секунду растерянно бегают по лицу дочери, а затем искажаются от искреннего, нескрываемого возмущения, за которым Ксюша ясно видит банальный страх. — Украсть? Виктор? — мать произносит это с нервным смешком, всплескивая руками. — Ксения, ты совсем уже со своими малолетками из ума выжила? Зачем взрослому, обеспеченному мужчине твоя подержанная железка? У него зарплата в три раза больше моей! — Эта железка стоит сто тысяч, мам. И ни следов взлома, ни чужих отпечатков, — Ксюша не повышает голос, но чеканит каждое слово, наступая. Она хочет заорать от материнского упрямства или хотя бы пнуть стул. Ее, казалось бы, ледяное самообладание дает трещину, которую Ксюша всеми силами пытается не пустить дальше. — Я своими глазами видела его с нашей новой училкой. Он ей мозги пудрит, тебе пудрит, и в это же время из нашей закрытой квартиры пропадают вещи. Мам, сложи два и два! — Да нечего тут складывать! — Виктория срывается на крик, резко подаваясь вперед и, вдруг, чуть затихает. Голос становится спокойнее, но истеричность из него никуда не испаряется. — Ксюш, вот скажи честно, пожалуйста, — Виктория начинает смотреть на дочь так, словно той пять лет. — Тебе вечно надо все портить, да? Придумала какую-то учительницу, какую-то кражу… Да ты сама наверняка его где-то посеяла. Или… — мать вдруг осекается, ее глаза недобро сужаются. — Или это твои новоявленные дружки постарались. — Что? — Ксюша быстро моргает, сбитая с толку этим нелепым переходом. — А то самое, — Виктория победно тычет пальцем в сторону коридора, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Думаешь, я слепая? Думаешь, я не видела, с кем ты под окнами трешься? Этот твой, как его? Кислов Иван, да? У него же на лбу статья уже написана. Ты притащила в наш дом малолетнего наркомана и уголовника, а теперь валишь всё на Виктора?! Да где гарантии, что это не твой хахаль, — слово звучит в речи Виктории инородно, отчего Ксюша кривится, — спер ноутбук, чтобы толкнуть его ради очередной дозы, а? Вот так ты, Ксюша, не думала? Скажи мне, пожалуйста. Слова бьют наотмашь. Ксюша чувствует, как внутри всё обрывается, а затем стягивается в тугой, пульсирующий ком. Вся та усталость и надежда достучаться до матери испаряются. — Ты вообще ничего не знаешь, — голос Ксюши падает до тихого, пугающе ровного шепота. — Ты… ты просто жалкая, мам, — Ксюша не верит в то, что сама, собственным ртом говорит все те слова, что сейчас из нее выходят. — Ты готова обвинить кого угодно, лишь бы не признавать, что от одиночества снова притащила в дом кусок дерьма. Звонкая пощечина оглушает, заставляет время остановиться. Заставляет сделать шаг назад в мыслях. Ксюша охает, скорее от неожиданности, чем от боли, хватаясь за вспыхнувшую огнем щеку. Голова мотнулась в сторону. В комнате повисает звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Виктории. Женщина смотрит на свою покрасневшую ладонь с легким испугом, губы ее дрожат, но уязвленная гордость перевешивает всё остальное. — Чтобы духу твоего Кислова рядом с нашим домом больше не было, — процедила мать, отворачиваясь к шкафу и нервно выхватывая оттуда пальто. — И чтобы я больше не слышала ни слова про Виктора. Ты наказана, Ксения. Ксюша молчит. Она медленно опускает руку от лица, разворачивается и, не говоря ни слова, выходит в коридор. Она не снимает обувь. Не снимает куртку. Сзади слышится, как Виктория суетливо собирается — хлопают дверцы, звенит ключами сумочка. Мать уходит к человеку, который обокрал ее собственную дочь. Выйдя на лестничную клетку, Ксюша аккуратно, без стука закрывает за собой дверь. Щека горит, но слез нет. Есть только абсолютная, железобетонная ясность того, что взрослые в этой истории оказались абсолютно бесполезны. Она спускается на пролет ниже, садится на холодный бетонный подоконник у мусоропровода и достает телефон. «Призраки» родного подъезда в миг становятся лучшей компанией из возможных, а диалог с Кисловым висит первым в переписках. Ксюша быстро печатает: «Разговор не удался. Все херово». Палец зависает над кнопкой отправки. «Нет», — думает Ксюша, стирая текст. Если она сейчас напишет Ване, он примчится сюда. Семейные разборки должны оставаться семейными — Ксюша пытается сохранить в своем сознании хотя бы одно правило нетронутым. Она закрывает диалог с Кисловым и переходит в чат с Ритой. Карпатова: Ты же скинула мне номер Васильевны, который в школьной базе нашла? Рита: Да, ща перешлю. А ты чего удумала? Ксюша не отвечает. Она копирует номер, вставляет его в набор и нажимает вызов, прижимая холодный пластик телефона к горящей щеке. Гудки идут долго. Наконец, на том конце раздается вежливый, чуть уставший голос: — Да, слушаю вас. — Здравствуйте, Анастасия Васильевна, — голос Ксюши звучит до пугающего спокойно, без единой эмоции, хотя коленки начинают подрагивать. — Это Ксения Карпатова. Из одиннадцатого. — Ксюша? — в голосе учительницы слышится искреннее удивление. — Что-то случилось? Мы же вроде с газетой всё решили… — Я не по поводу газеты, — Ксюша сглатывает подошедший к горлу нервный комок. — Я по поводу вашего мужа. Виктора, — она делает короткую паузу, собираясь с мыслями. Мыслей в голове много, но они четко выстраиваются в определенном порядке. — Я просто подумала, что вам как женщине стоит знать: ваш муж прямо сейчас едет на свидание к моей матери. Он с ней спит. И, судя по всему, пользуется ее ключами. Ксюша ждет чего угодно. Слез, отрицания, возмущенных криков «Да как ты смеешь!», вопросов или истерики обманутой жены. Но вместо этого из динамика доносится тихий, совершенно не похожий на школьную Анастасию Васильевну вздох. — Ксения, — голос учительницы вдруг теряет всю свою дежурную миловидность, становясь стальным, жестким и по-настоящему взрослым. — Я настоятельно рекомендую тебе не лезть не в свое дело. И уж тем более не звонить мне с подобными глупостями. Займись экзаменами. Короткие гудки. Ксюша медленно убирает телефон от уха. Глаза расширяются в неком понимании, и Ксюша не сдерживает истеричный короткий смешок, который эхом проходится по всем этажам подъезда. Это не просто измена, это спланированная схема, где ее мать — просто удобная, доверчивая и, как Ксюша признает сама себе только сейчас, глубоко несчастная женщина, у которой есть ключи от квартиры с техникой. Ксюша медленно встает. Злость, которая до этого момента была лишь тлеющим углем, вспыхивает настоящим пожаром. Ее мать могут использовать, ее саму могут обокрасть, но Ксюша Карпатова терпеть такое отношение не собирается. Больше не будет. Она прячет телефон глубоко в карман куртки, поправляет шарф и быстрым шагом, перепрыгивая через одну, а то и две ступеньки спускается по лестнице на улицу. На улице уже окончательно стемнело, ноябрьский ветер пробирает до костей, но Ксюша не чувствует холода. Она знает, куда идти. План «решить по-тихому» официально проваливается и настает время формальностей. В голове тут же вырисовывается голос Кисы: он громко ругается матом, когда следующей мыслью к Ксюше приходит он. Хенкин-старший.