Слушай меня

Выстрел, второй, третий. Послышался глухой стук рухнувших на пол мертвых тел. Наступила тишина. Помещение наполнилось запахом крови, вытекающей из пулевых отверстий. Подошвы ботинок приобрели алый оттенок, пропитавшись смертельным нектаром. Майор опустил оружие, все цели устранены, пора возвращаться. Он щурит глаза всматриваясь в размытые очертания комнаты, чтобы разглядеть выход. Зрение не вернулось, он этого и не ждал. Ему запрещено видеть тех, кого он устраняет, запрещено слышать их и говорить с ними. Ему приказано только убить. Сейчас он напоминает близняшек, что бесприкословно выполняют приказы хозяина. Его тело не подчиняется ему, он выполняет приказ Сеченова. Сережа заперт у себя в голове. Если честно, он бы предпочел заточение в Лимбо, где он даже не знает своего имени. А сейчас он все чувствует: тяжесть оружия в руках, липкость крови, стекающей по щеке, тошнотворный запах, которым снова пропахнут его волосы. А еще он знает, что убил кого-то, кто мешает Сеченову. Раньше он и рад был бы избавить шефа он надоедливых мух, но сейчас он чувствует лишь отвращение к себе. Он ведь тоже предал академика, так почему он жив? Собак, напавших на хозяев, усыпляют. А его все еще держат подле себя, о нем заботятся, беспокоятся, любят. Большая часть его рада такому отношению, она ликует каждый раз, когда Дима хвалит его, растрепывая волосы с засохшей на них кровью. Другая чувствует себя отвратительно, неправильно, он этого не достоин. Сережа выходит из здания, кивая двум агентам, что сторожили выход: он закончил. Те сообщили по рации другим, а те и Сеченову. Дальше уже не его работа, дальше будет зачистка и конфискация всего, что выглядит подозрительно. А он должен вернуться на Челомей, получить очередную похвалу и отдохнуть. Отличный план. Нечаев садится в машину, Сипуха отвезет его обратно. Лететь было не долго, около двух часов — достаточно времени, чтобы подремать. Сергей откидывает кресло назад и ложится, закрывая невидящие глаза. Заснуть сейчас вряд ли получится, но даже лежа с закрытыми глазами можно неплохо расслабиться. Он старался не думать, что было довольно легко, учитывая который раз он уже так делает. Не думать легко и беззаботно. Нe нужно погружаться в размышления если не хочешь знать, к чему они тебя приведут. Майору и так хватает переживаний и моральных дилем, больше не нужно. Легкая дрема ускоряет время полета. Сережа просыпается от механического голоса, сообщающего о прибытии. Глаза уже могут видеть, хотя некоторые дальние объекты все еще сильно размыты. Не важно. Сергей выходит из машины, стоящей на парковке, около Челомея. Заходит в здание и идет к лифту, ведущему прямо к кабинету Сеченова. Мало кому позволено беспрепятственно пользоваться этим лифтом, но его не останавливают. С ним не разговаривают. Запрещено. Некоторые, новенькие, шугаются его вида, пятен крови на одежде и лице, которые он не потрудился стереть. Другие недовольно фыркают и морщат носы, когда он проходит мимо. Остальные даже не смотрят на него. Сереже плевать. Он привык. Двери лифта закрываются, он подымается. Долго или нет. Какая разница? Двери открываются, шаг из лифта, семь с половиной шагов до дверей кабинета, стук, разрешение войти, Близняшки открывают перед ним двери, пятнадцать шагов до стола, три шага — обход, падает на колени — все это настолько привычный ритуал, что даже бесит. Неужели так будет всегда? Да, будет, до самой смерти. Сеченов не отрывается от бумаг, чертежи какого-то важного проекта, но его рука опускается на голову майора, что лежала у него на коленях. Дима перебирает пальцами растрепанные вспотевшие пряди, массирует кожу головы, разъединяет слипшиеся от крови волосы. Хорошо, уютно. Вот бы так было всегда. В такие моменты та часть Нечаева, которой мерзко, замолкает, позволяя поддаваться нежным прикосновениям. — Вижу, задание прошло успешно. Ты молодец, мальчик мой. Ты хорошо постарался. Иди помойся и возвращайся. — Сеченов улыбается, теперь смотря прямо в голубые глаза подчиненного. Тот смотрит в ответ, преданно и доверчиво. Чудесный взгляд. — Да, шеф. Нечаев еще немного сидит на месте, наслаждаясь моментом нежности, Дима его не выгоняет, и встает, направляясь в другой конец комнаты к незаметной двери в личное крыло. Удобно: и работаешь и живёшь в одном месте. От стола до двери двадцать три шага, от двери до ванной — восемь. Внутри чисто, свежие полотенца аккуратно сложены на тумбочке, рядом лежит и сменная одежда. Как и всегда. Нечаев становится в кабину и включает душ. Горячая вода крупными каплями падает на голову и спину, расслабляя напряженные мышцы. Он стоит так минут двадцать и только потом отмирает и тянется за шампунем. Грубо намыливает волосы, стирая следы крови. Пена стекает на спину. Сережа смывает шампунь и намыливает волосы ещё раз, только так можно избавится от тошнотворного запаха пороха и крови. Сеченов не жалуется на него, но майору омерзителен этот запах. Как и все его тело. Гель для душа вспенивается на мочалке, которая так же грубо оттирает пыль и пот с кожи. Сережа снова намыливается дважды, чтобы смыть запах. Вода выключается, но он не выходит из кабины. Полотенцем он вытирается уже более нежно, так как не хочет оставить следы, Дима ругает его за это. Сережа надевает свободную футболку и штаны, одежда немного прилипает к телу. Волосы тоже ещё мокрые, капли воды с них падают на плечи, оставляя расползающиеся темные точки. Нечаев вытирает их ещё раз, затем расчесывает и приглаживает, не завязывает в хвост, чтобы не было заломов. Его забота о волосах выглядит странно, учитывая как грубо он их мыл, но этот процесс успокаивает. Все те сорок минут, что он проводит в ванной после каждого задания, позволяют расслабиться и побыть в прострации, ничем не обремененным. Приходит ощущение, будто вместе с пылью вода смывает и воспоминания, о том, что он сегодня сделал. Отсутствие картинок в голове из-за временной слепоты очень помогает. Но, как и все хорошее, время уединения быстро кончается, нужно возвращаться к шефу. Если он пробудет здесь ещё немного, за ним пошлют одну из Близняшек. Сережа этого не хочет. С того дня, как он с ними сражался, при встрече хоть с одной из них его охватывает странное ощущение. Он не может определить какое именно: страх, вина, отвращение — это не важно. Просто не хочет находиться с ними наедине. Когда рядом Дмитрий Сергеевич, это чувство отходит на задний план. Возможно, это говорит о чем-то нехорошем, но Сережа не хочет об этом задумываться, ведь потом даже эта незначительная радость будет вызывать у него необъяснимое отвращение. Сережа снова заходит в кабинет Сеченова, ступая голыми ногами по холодному полу. От этого горячая кожа покрывается мурашками, по спине проходит дрожь. Сережа не обращает на это особого внимания, он подходит к креслу Сеченова и снова садиться на пол рядом. Забавно, но именно для него Дима постелил рядом с собой коврик, чтобы майор не сидел на холодном. По началу Сережа возмущался и намеренно игнорировал дурацкое полотно, но потом все же смирился. Если его видят собакой, кто он такой, чтобы протестовать, в конце концов, сидеть на полу после душа — не самое приятное занятие. Да и его протесты никто не воспринимает всерьез. Какой во всем этом смысл? Дима снова кладет руку на голову Нечаева и гладит, разъединяя слипшиеся уже от воды пряди. Сережа закрывает глаза, вновь погружаясь в полудрёму. Так проходит много времени, а может и мало, майор не знает, ему и не важно. Дима откладывает ручку и устало вздыхает, тря пальцами глаза. Сережа не двигается, но чуть напрягается: время отдыха для него закончилось. — Сереж, поднимайся и иди в спальню, я скоро подойду, — он ещё пару раз провел рукой по волосам, прежде чем сжать их в кулак и потянуть вверх, чтобы майор поднялся с колен. Сережа встаёт и чуть пошатывается, видимо, времени все же прошло не мало, колени затекли и совершенно не держали. Дима не обращает на это внимания, притягивая голову майора ближе и впиваясь в губы поцелуем. Тот отвечает сразу же, но даже не пытается перехватить лидерство, а лишь подчиняется властным действиям шефа. Сеченов прервал поцелуй и прошептал в покрасневшее ухо майора: — Подготовься как следует, у меня нет желания ждать слишком долго. Нечаев не доверяет своему голосу и лишь кивает, разворачиваясь обратно к двери. Вновь двадцать три шага до двери, дальше одиннадцать до спальни. Дверь в неё не заперта, нужно лишь повернуть ручку. Сережа почему-то застывает на мгновение, будто решаясь на что-то, но заминка была секундная, он открывает дверь и переступает порог. *** Сеченов выходит из душа с одним лишь полотенцем, обернутым вокруг бедер, не слишком замарачиваясь на счет одежды, которую все равно скоро снимет. Идя до спальни он вытирает волосы, обдумывая, что могло послужить причиной сбоя в системе модели БАФ-34, но мысли улетучиваются, как только он входит в спальню. Здесь жарко и пахнет цветами, но растений тут никто не выращивает. Так пахнет кое-что другое. Дима самодовольно ухмыляется, переведя взгляд на большую кровать. Перед ним пристал настоящий эталон искусства: Сережа лежит в центре кровати абсолютно голый, его ноги призывно раздвинуты, рука придерживает дрожащее бедро, член стоял колом, сочась предэокулятом, но к нему не прикасались, грудь тяжело и часто вздымалась, голова откинута на подушки. Но самый лакомый кусочек… Дима перевел взгляд чуть ниже и прикусил губу, чтобы сдержать тяжелый вздох. Красная дырочка призывно сокращалась пока из неё вытекала смазка (причина цветочного запаха). Так и хотелось набросится на такого беспомощного майора, впиться зубами в его грудь, оставляя следы, прокусывая кожу почти до крови и вырывая из него вскрики. Хотелось войти грубо и без предупреждения, а затем сразу же начать бешено втрахивать его в кровать, заставляя терять голос от стонов. Но Дима сдержал первый порыв. Он умеет ждать, хоть немного. — Молодец, Сережа, как и ожидалось ты сделал все в лучшем виде, — Дима подошел вплотную к кровати и стал на неё коленями, пристраиваясь прямо между бедрами майора. Он рукой провел от колена ниже, хватая его за лодыжку, и грубо дернул, заставляя выпрямить ногу. Сережа вскрикнул от неожиданности, но не растерялся, обхватывая этой ногой шефа за талию. — Дмитрий Сергеевич…прошу… — Ну-ну, не скули, позволь полюбоваться. Поражаюсь, каким ты стал послушным и податливым, хороший мальчик, — он говорил все это намеренно пониженным тоном, каждым своим словом посылая дрожь по позвоночнику Сережи. Дима провел руками по крепким бедрам вверх, наконец прикасаясь пальцами к дырочке, вводя сразу три. Майор дернулся от легкого дискомфорта, но удовольствие заглушило боль, заставляя его поддаться назад. — Ты хорошо подготовился. Так не терпится? — Да-а Сережа выгнулся, пытаясь насадиться на пальцы сильнее, но его прижали рукой, не позволяя двинуться. — Не дергайся, Сереж, я все сделаю сам. Это приказ. Волна дрожи прошлась по телу, но уже не от удовольствия, а от судорог мгновенно напрягшихся мышц. Сережа заскулил, ощущая неприятную боль, которая, впрочем, быстро сместилась на фон, заменившись более ярким ощущением пустоты внутри. Сеченов немного отстранился, чтобы было удобнее сбросить полотенце, которое и так держалось на честном слове, и прислонился обратно. Он опустил голову, облизывая розовый ореол затвердевшего соска, одновременно вставляя член в майора. Тот выгнулся, громко вскрикнув, когда боль в мышцах смешалась с чувством наполненности и жара внутри. Все мысли мгновенно выветрились из его головы, оставляя после себя лишь неразборчивую кашицу, которая, впрочем, тоже быстро исчезла. Перед зажмуренными глазами плясали звездочки. Голова безвольно откинулась на подушки, дергаясь из стороны в сторону от грубых толчков, темп которых нарастал. Сеченов не говорил больше ни слова, полностью отдаваясь желанию и удовольствию. Он не слушал скулежа и смазанных просьб майора быть медленнее и не собирался их исполнять. Дима упивался своей полной властью над этим телом, которое сам собрал по кусочку. Он остервенело кусал кожу, оставляя краснеющие следы зубов, как символ принадлежности лишь ему. Да, майор теперь полностью принадлежит ему, и душой и телом. Безумный огонек ненадолго заполнил глаза, но этого никто не увидел. Сережа сорвал голос и теперь лишь хрипел. Слезы непрерывно текли из его глаз, которые расфокусированным взглядом смотрели в потолок. Жесткие толчки постоянно попадали по болезненно возбужденной простате, посылая волны противоречивых ощущений по всему телу. Все перемешалось и било по его нервам, не позволяя сосредоточится хоть на чем-то. Но одно он ощущал чётко — обида. Жгучая обида растекалась по венам, выжигая все то, что Сеченов сделал для него, и хорошее и не очень. Она оставила после себя пепелище, и его одного недостаточно, чтобы что-то исправить. На самом деле, Сережа даже не до конца понимает, на кого обижен, но это чувство скребет его изнутри, не позволяя забыться. Наконец Сеченов доходит до пика, делает последний самый глубокий толчок и изливается внутрь. Сережа протяжено застонал, снова выгибаясь. Сам он тоже кончил сразу за Димой, будучи приученным не заставлять шефа ждать. Его дыхание было сбивчивым, как и сердцебиение. Он прямо слышал удары крови в голове, они заглушали все. Сеченов в послеоргазменной дреме лежал у майора на груди, блаженно закрыв глаза. Он особенно сильно обожал этот момент их близости, когда два раскаленных до предела тела лежат в обнимку, приводя дыхание в норму. Спустя минут пять Дима перекатился на спину, слезая с майора. Им обоим стоило бы помыться, но всепоглащающая лень обвила мужчин, не позволяя им встать с кровати. Академик повернул голову в сторону, с нежностью рассматривая расслабленное лицо Сережи, с неудовольствием подмечая чуть видные морщины на лбу и слегка напряженные скулы. Но он не придает этому особого значения и садится на кровати, заставляя майора незаметно вздрогнуть и открыть глаза. Сеченов широко улыбнулся и потрепал агента по взмокшим волосам. — Нам обоим стоит снова пойти в душ, — он тихо смеётся, когда Сережа на это недовольно стонет и отворачивается, пытаясь спрятаться в одеялах. Сейчас он так похож на кота, что хочется вечность держать его у себя на коленях и гладить по мягким волосам. — Так уж и быть, я сам тебя вымою, только подымайся. Сережа обреченно вздыхает и подымается на кровати, неприятно морщась от вспышек боли в мышцах. Но академик их не видит, так как майор сидит к нему спиной. Они медленно идут в душ, забывая даже закрыть за собой дверь, хоть это и не нужно, живут то тут только двое. Сережа прислоняется спиной к холодному кафелю, снова вздрагивая, пока Дима настраивает температуру воды. Горячие капли почти сразу создают пар, который заполняет всю комнату, вновь согревая чуть остывшую кожу. Майор заставляет себя отодвинуться от стенки, когда Сеченов подзывает его, держа в руках тюбик с гелем для душа. Горячая вода попадает на свежие царапины и укусы, которые тут же начинают жечь. Сережа шипит, но сквозь шум душа этого не слышно. Дима выливает гель на мягкую губку, вспенивает его и проводит по спине агента. Мыло вскоре оказывается везде, но его быстро смывают бьющие сверху капли, забирая с собой весь пот и иные…жидкости. Сеченов посмеивается над сонной мордашкой Сережи, начиная мыться. С собой он справляется быстрее и выключает душ. Дима берет полотенце и укутывает в него Нечаева, начиная вытирать, словно он маленький ребенок. Такое поведение можно назвать неприличным, для майора, но Сеченову нравится вот так ухаживать за своим псом любимым. Вскоре они снова оказываются на кровати. Сеченов выключает лампу, накрывает их одеялом и ложиться на плече майора, закрывая глаза. Тот тоже быстро погружается в сон и комнату наполняет тишина.

***

Тишина и темнота вокруг заставляют напрячься. Он открывает глаза, но ничего не видит перед собой. Пытается двинуться, пошевелить хоть чем-то, но это не выходит. Он не чувствует своего тела, словно его и вовсе не существует. Паника медленно наполняет грудь. Он часто дышит, но не слышит своего дыхания. Сердце бешено бьется о ребра. Ребра? Да! Он чувствует свои ребра, свою грудь. Осознание этого заставляет панику чуть поутихнуть. Медленно но верно его чувства и ощущения возвращаются. Вот он уже может пошевелить руками. Крутит головой, но по прежнему ничего не видит. Так не пойдет. Он зажмуривает и открывает глаза пару раз, пока наконец не видит слабый бледный свет где-то сбоку. Повернув туда голову, он останавливает свой взгляд на далекой почти прозрачной полоске и делает шаг в ту сторону. Слышится всплеск чего-то жидкого, и приходит внезапное осознание, что все это время он стоит в воде. Или это не вода? Жидкость по ощущением чуть более густая, да и теплая. Это странно. Он наклоняет голову, желая посмотреть, что это, но свет не достаточно яркий, чтобы рассеять тьму под ногами. Одолеваемый странным чувством тревоги он делает еще несколько шагов в нужную ему сторону. Свет все еще далеко и создается ощущение, что с каждым шагом он лишь отдаляется от желанной цели. Тревога перерастает в панику. Он ускоряется. Но жидкость будто сгущается. Становится трудно передвигать ноги. Он переходит на бег. Уши заполняются отвратительным хлюпаньем. Нет. Это точно не вода, она так не звучит. В голову приходят тысячи идей, что бы это могло быть, и каждая страшнее другой. Он махает головой, пытаясь выгнать тревожные мысли. Это не помогает. Внезапно что-то хватает его за ногу он поскальзывается и падает лицом в эту отвратительную жидкость. Рот заполняет железный привкус. Он все еще пытается гнать навязчивое осознание. Он не верит. Пытается подняться, но руки будто что-то удерживает на месте. Он подымает голову, когда свет внезапно начинает приближаться. Однако это приносит лишь еще больше паники, никак не облегчение. Глаза слепит, он зажмуривается. А когда открывает, натыкается на…чье-то лицо. Точнее голову. Она всплыла на поверхность жидкости, которая на свету показывает свой настоящий цвет. Кровь! Твою мать это кровь! И в ней плавает чья-то оторванная башка. Он чувствует, как что-то, держащее его за руки, начинает тянуть в низ. Он дергается, вынимая руки над поверхностью. Их действительно держат…другие руки. Тоже оторванные. С тонкими запястьями и с более видными мышцами. Их не одна и не две. Их штук семь, не меньше. Он с ужасом смотрит на отвратительные куски мяса и раздробленных костей, болтающиеся там, где должно было быть продолжение рук. Оцепенение сковывает все тело, но позволяя двинуться с места. Оглушающая тишина вызывает звон у ушах, от которого хочется зажмурится и закрыть уши. Как только он на миг прикрывает глаза, руки начинают бешено дергаться и неведомой силой тянуть его вниз. Появляются еще обрубки. Они мертвой хваткой цепляются за его одежду и так же тянут вниз. Он не может сопротивляться. Не может крикнуть, позвать на помощь. Он лишь беспомощно барахтается, пытаясь сбросить с себя руки, но те лишь сильнее сжимают его. Впиваются обломанными ногтями в плоть, разрывая ее. Он беззвучно кричит, начиная биться еще сильнее, но лишь еще больше погружается в кровь. Она внезапно оказывается глубже, чем когда он там ходил. Он захлебывается. Легкие горят. Он полностью в крови. Задыхается. А его все тянут и тянут вниз. Уши наполняются каким-то неведомым отвратительным визгом. Страшно! Страшно! Страшно! Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста!

***

Сережа резко открывает глаза. Загнанно дышит, будто пробежал километров двадцать, не меньше. Но не вскакивает, не кричит. Запрещено шуметь по ночам. Он поворачивает голову, еле удерживая себя чтобы не вздрогнуть. На его плече лежит голова Сеченова. Она с шеей, которая переходит в плечи. Все хорошо, это лишь кошмар. Дыхание медленно приходит в норму. Пот остывает, заставляя ежиться от неприятных ощущений. Сережа аккуратно подымается, перекладывая голову на подушку. Ему нужно проветриться. Он подымается, стараясь не шуметь, и подходит к двери. Но его останавливает тихий, хриплый ото сна голос: — Ты куда? — Воды выпить, — Сережа удивляется, насколько сильно болит горло. Все-таки он сорвал вчера голос. Или это из-за невозможности кричать в кошмаре. Не важно. Сережа выходит из комнаты, не дожидаясь ответа, и идет к ванной. Свет не включает. Зачем? Он так долго здесь живет, что знает расположение всего. Да и света он побаивается. Боится посмотреть на свои руки. Боится вновь увидеть их полностью в крови с обвитыми вокруг посиневшими пальцами. С одной стороны Сережа понимает, что это лишь сон, но ощущения были настолько реалистичными, что даже сейчас он чувствует фантомную боль в легких, будто они заполнены кровью жидкостью. Сережа включает кран и плещет холодной водой в лицо, пытаясь смыть ощущение липкой крови. Все его тело дрожит, и не от холода. Нихера он не успокоился. Хочется взвыть в голос, дать волю чувствам, устроить истерику и крушить все вокруг, но нельзя. Запрещено. А что ему, мать вашу, можно? Почему он обязан выполнять все прихоти шефа? Почему он должен страдать? Почему он не может просто насладиться хоть чем-то, а не быть в постоянном напряжении, боясь вызвать неодобрение у чертова Сеченова? Почему он даже вздохнуть нормально не может, не ощущая боль в груди, не ощущая огромный груз вины перед всеми, кого он убил и кого ему еще предстоит убить. Как же его все это заебало. С него хватит, он больше так не может. Сережа выходит из ванной, со всей силы сжимая кулаки, чтобы не ударить в стену, подняв тем самым тревогу. Он останавливается в коридоре, смотрит на дверь в кабинет. Нет, туда нельзя, близняшки стоят прямо у входа, его скрутят раньше, чем он успеет ступить за порог. Окно тоже не вариант. После одной определенной ситуации, все окна здесь заперты на ключ. Остается один вариант. Сережа поворачивается, смотря в темноту, где должна была находиться еще одна дверь: экстренный выход. По понятным причинам он всегда был открыт. Сережа ступил во тьму, стараясь идти как можно тише, но при этом быстро. Времени не так много, вскоре Сеченов поймет, что Нечаева слишком долго нет. Дверь открывается, показывая взору слабо освящённый лестничный пролет. Сережа улыбается и закрывает проход. Все идет хорошо. Пройдя несколько этажей вниз, Сережа вдруг останавливается, тихо выругавшись. Проход ведет в главный холл. Шесть охранников, все бугаи под два метра, накаченные, все они прошли специальную подготовку и явно будут намного лучше в бою нежели сам майор. Плюс роботы. ВОВчики. Каким бы профессионалом не был Сережа, как бы он не крошил роботов пачками, ему не справиться. Сейчас он не в лучшей своей форме: у него дрожат руки и подкашиваются колени, все нутро переполняет паника, да и в конце концов он безоружен. Если все накинуться на него толпой, а так и будет, то у него нет ни единого шанса. Но если предположить, что у него получится сбежать, то куда он пойдет? Сейчас любой человек, состоящий в коллективе может сообщить напрямую Сеченову, где находится майор, а то и сам попытается поймать. Прятаться по лесам и заброшенным домам, пока по пятам идут другие агенты, которые непременно поймают его, было ужасной идеей. Постоянно трястись и оглядываться на каждый шорох, не спать по ночам или вскакивать от кошмаров: разве всего этого у него сейчас нет? Чувство обреченности накатывает волной, смывая панику. Сережа разворачивается и, медленно переставляя ноги, подымается обратно. Рука потянулась открыть дверь в коридор, но замерла, так и не коснувшись ручки. Неужели он действительно хочет вернуться, даже не попытавшись хоть что-то изменить. Он не такой слабак. Сеченов не мог его сломать. Сережа поджал губы и отпрянул от двери как от огня. И снова пролеты лестницы, но уже не вниз, а вверх. В глубине души Сережа понимает: да, его сломали, разобрали на кусочки и собрали так как захотелось, привязав лески к рукам и ногам, управляя его телом, как тряпичной куклой. Его заткнули, запретив высказывать хоть каплю недовольства, запретив протестовать, иметь свою волю. Диме доставляет удовольствие его беспомощность, он забавляется, заставляя его выполнять самые жестокие приказы, а за непослушание наказывать и физически, и морально. Он давит на чувство вины и благодарности за все то «хорошее», что он делал для агента. Но те клочки уважения, которые когда-то переполняли Сергея, сгорели в пламени обиды и жгучего разочарования. Ему запретили жить самостоятельно, но кое-что он еще может сделать. Сережа наконец поднялся до самого верха, натыкаясь на запертую дверь крыши. Ключа, естественно, у него не было, да он и не нужен. Нечаев чуть отходит назад и со всей силы ударяется в дверь плечом. Металл оказался крепче, чем он рассчитывал, но не настолько. На двери осталась внушительная вмятина, в которую через мгновение прилетел еще один удар. Петли, жалобно скрипнув, слетают, и дверь с громким лязгом, разнесшимся на все пролеты, упала на крышу. Майор чуть не рухнул следом, еле как устояв на ногах. Плечо вспыхнуло острой болью, заставляя Сергея поморщиться. Но времени для этой незначительной травмы не было. Сеченов наверняка уже ищет его, и до того момента, как он поднимется на крышу, остались считанные минуты. Сережа глубоко вдыхает воздух в легкие, чувствуя небывалую легкость и свободу. Ветра нет, но тишина приятно умиротворяет, впервые за долгое время. Он подходит к краю, здесь низкий бордюр, нужный скорее для красоты, чем для защиты. Сережа поднимает ногу и становится на него, оказываясь еще на тридцать сантиметров выше от своего спасения. Как бы это ни было иррационально, но страха он совсем не ощущал. Наоборот его грудь наполнило давно забытое облегчение и чувство эйфории. Да, верно, он в праве решить, когда умереть, оборвав бесконечную цепочку дней, наполненных душевными терзаниями, болью и ненавистью к себе. Сережа закрывает глаза и делает еще один обжигающе приятный вдох. Его ноги наполняются легкостью и он уже готов сделать этот такой нужный ему шаг, но его окликают: — Сережа, стой! Сережа, ну что за глупости ты делаешь, это же опасно, — Сеченов стоит возле выбитой двери, пристально смотря на майора взволнованным взглядом. Сережа вздрагивает, чувствуя как ноги наполняются свинцом, все тело деревенеет, пропадает чувство легкости и эйфории, как только голос доходит до его ушей. Его вновь накрывает отчаянье и страх, а еще разочарование. Он чувствует, что вот вот расплачется, как последний ребенок. Истерика накрывает его с головой, слезы начинают течь из глаз, но не падают вниз, подхватываемые поднявшимся ветром. Сеченов говорит что-то недовольное, но его слова пролетают мимо ушей, в которых вновь поднимается тот отвратительный визг из сна. Нет! Все не может так закончится! У него ведь почти получилось, ну неужели он такой слабак! Отвращение к себе подымается из подкорки сознания, с новой силой отравляя мысли. Сережа напрягается всем телом, пытаясь бороться с оцепенением, как делал это давным давно, еще во время первых приказов. Он чувствует как в глазах лопаются капилляры от напряжения, из глотки рвется рык раненного зверя, но он продолжал отчаянно бороться. Еще есть время. Минута или две. Сеченов слишком самоуверен, он медленно идет по крыше, приближаясь к краю, он даже близняшек с собой не взял, думая, что как всегда справится, используя приказ. Но Сережа не сдавался, понимая, что его ждет в случае возвращения. Он не хотел этого, боялся и ненавидел. Он не простит себе этого проигрыша. Вот Дима уже подошел почти вплотную, остался лишь шаг, и он сможет дотянуться до плеча майора рукой. На лице появляется победный оскал. Да, все предельно просто, как и всегда. Он делает шаг и кладет тяжелую руку на плечо Сергея, уже приготовившись сказать что-то поучительное, как вдруг…Что? Сережа чувствует, как его правая нога дергается и оказывается впереди, там, где уже нет опоры. Он не успевает понять, что случилось, как уже ощущает потоки воздуха, обволакивающие его тело. Легкость вновь наполняет его грудь, вместе с кислородом. Он видит, как стремительно отдаляется крыша, на которой он стоял мгновение назад. Сеченов нагнулся над бордюром, что-то крича, но майор этого уже не слышал. Ветер затыкал уши, развивал его взмокшие волосы и серую спальную футболку. На душе стало так хорошо и легко. Губы, распухшие от многочисленных укусов, изогнулись в кривой, но такой настоящей улыбке. Сережа медленно прикрыл глаза, летя навстречу своему спасению. Последнее, что он замечает, это падающую за ним близняшку. А за тем удар. Боли нет. Мыслей нет. Страданий нет. И Сережи тоже больше нет.