по губам или по рукам

— А то что, вон, Оксанка там с Жирным крутится — ничо? — Локон как их дугой обходил, позор пятки жёг, так и лично его ссался всю жизнь. А бухло-таки страх любой латает. — Как брат ты, знаешь… Ну, то есть, я сказать, в общем, чё хотел… — Так чё хотел? Борька здесь не втеплился, вот-вот ему к ужину остывшему. На открытом воздухе душно, рядом со скалистыми и степными воняет. Тошно. А Оксана… Оксана тоже в себе разбирается, пытается. Не весело и не будет, если парней своих на горлышко менять. Ему… Как там было?.. Ещё и так внутри зверюга поскуливает, знаете, что закуситься хочется хотя бы, вот, с прилизанным. — Борь, иди скорей, там этот ваш, — слепо бросает Рита, волосами махнув не с кокетством — по рефлексу, а Локон тут же за ней ныряет, лепечет, кудрями трясёт, прячется. Первое — радостное и пропитое — Гендос подоспел. Ага, не так-то быстро. Второе — опять романтик полупрозрачный с взглядом-тепловизором и идеями мировыми: постреляться, по горам попрыгать с намерением поломаться или искупаться до пневмонии. У него поэзия, любовь и ещё проблем жопой жри. И третье. Третье — стоп, на хуй. Ваш. Ну, наш. Привычно, когда в одной строке с «Хенк» умещается «Мел» (что не чаще, чем с «Анжелка»), всегда (больше нет) «Генка». И «Киса» тоже, без поправок, «Кису» с бензином не выжжешь, через две недели торчком уже, как качественный сорняк. Ваня чирканет на доске «хуй» размашисто, а к директору пойдёте вдвоём. Рядом стояли. Хенк и Киса с ебанцой. — Так какой "этот"-то? — Прокатывает тихо, да идёт, капюшон голубой подтянув. Обмануть, негодяй такой, кого-то ещё пытается. Можно не рыпаться, шуруй давай, давно уже Кисе проебал — хуй-пойми-сколько: ноль. И терпишь так же, сколько бы по щекам юшку и слюну пузырчатую не мазал. Выть и лапки складывать Мел будет за четверых (не шибко удачно, девчуля-таки местечко у койки аллергика, или кто он там, застолбила), а побежит именно Боря и извинения находу заготовит, и станцует, если надо, и к боку покрепче прижмёт, чтобы судорогой не хлестануло. А у Кислова самого-то — порядок. Жабры только не фильтруют, всё дерьмо в себе копят и воду мутят – проблемка. Потому и рычит Киса уместно губами красивыми, привычно непривитый. Волосы на лоб начесал по-модному, а считать не умеет. С дозами напортачил, решил, видать, что больше вывезет, чем раньше, Левел-ап, Господа. Чего требовать, когда Киса — прилагательное, хоть ты блюй, кипяток глотай. И ты потребляй, Кис, и может и у тебя там тоже болячка какая забудется. У Кисы лицо как у отъезжающего — от жизни повреждение. Хенка видит — башка манекена вниз падает и по инерции ещё пару раз кивает — заочно со всей-всей матершиной соглашается. — А ведь с клея начинали… — Задумчиво оценивает Боря, ему такое перед глазами невпервой. Разок желудочный сок с водой вперемешку наволю выпускали, разок препараты дезинтоксикационные гуглили в судороге. Можно сказать, профессионалы уже: скорой их дело ещё ни разу не передавалось. — Пизди пока можешь, Хинкалина, пизди… — И тылом рот зажимает, будто стыдится, что остроумнее ничего не выдумал, или попачкает сейчас прикид свой отрицаловский. Вывезет. У него будущее какое-никакое рвотой прописано, и игла как стержень внутренний, а Хенк и смотреть уже не может, у него это вне предела болевого. Но причастность, но тимбилдинг. И у Кисы на рёбрах точно такая же чешется. — Я слышал, пить надо, — скупо, ядовито, но как есть. Как брат — параша, а как друг, так вообще… — Охуительный совет, братан. Вода же, сука, всё лечит. И разваливается-давится, хрипит, рычит всё, сгибается, за голову хватается. Хенк не понимает, а чувствует, как оно. В таких же состояних и, было, обмочился и ебало набил кому-то и ни за что, и никак ты не проконтролируешь, и не то что другу твоему, тут вообще никому "во время" рядом не место. — Да чё ты так пялишь, кудрявый? Есть чё сказать? — Пузырится еле слышно, волосами загораживается, почти на землю ложится, ждёт, что наругают. А у нас всё через вызов, но не мусорам и прочим службам, всё — состязание чрез обезглавливание. А как «так»? Чё за наезды? Это Киса всегда как обожранный, даже когда «не», родившийся в зипке, чёрными-влажными скользит с занавесом из ресниц угольных. А «смотрит» Боря. Это видит потому что, когда у брата по натуре и сильно — когда зубы в рядочек из кольев сжимает до побеления губ, когда скрябает ими (и зубами, и корками), аж внутри по нервам. Хуёвит – к гадалке не ходи. Даже Ритка, вон, с прошлого раза на объёбыша обиженная, до милости снизошла и за полицией нравов сбегала. Боря поднимает вместе с песком, ведёт-волочит, цепляя грубо, в связки и нутро впиваясь, и об людей ударяя, наказывая. Киса доверчиво, Киса держится, не лыбится, но и не ругается. А помимо воды имеется всё, и Боря с удовольствием бы этому идиоту в рот помочился. Собственные же губы сохнут, иуды и предатели, и микротрещинами кроются, одна из них, здоровая самая, под давлением зубов вскрывается. Недавняя, двухнедельная. Боль только боль и притягивает. Куртка в цветочек дебильная найдет тебя, и сам от себя ты в голове не спрячешься. Третий глаз себе рассеки с такими предсказаниями, самоуничтожься. В тачку чью-то швыряет, людей рявком всех попросив предварительно. Тут фонари не слепят, кальянка не глушит, но всё ещё живое поблизости. Лепечут им, двум неадекватам, что-то, домой, мол, собираемся, не надо там внутри помирать. При свидетелях хоть это вот загляденье на него не повесят. Хенк ближе подваливает, по щеке желейной стучит на всякий весомо, бесспорно. И уйти Хенк хочет. Ответственность передал, сделал, что мог и хватит с него уже, не нанимался, денег не получает, как и примитивной благодарности. А Киса пальцами хлипкими мертвецкими цепляет, ему сейчас оно надо. Ну, знать, что не один. Что если сдохнешь, то при свидетелях. Запротоколируют и не дадут отлежаться до сгниения — спасибо. Наивно думать, что опарыши в тебе не поселятся, когда они уже в мозгу освоились, в хату полочки вмонтировали, окна поменяли. Но Кисуня по пути и не ебёт, что творит. — Харе. Реально. Ты же не слушаешь никогда. — Просит Боря. Ну отпусти ты меня, отпусти, не могу я… — Не буду больше, — и силясь лыбится нагло, насильственно. Он смерти на ноги извергается как вулкан действующий. Киса не выёбывается, зубы не кажет. Реально, значит, помираем. Телам, в лучах остервенело путающимся, плевать. Киса всем нужен, когда танцует, и может предложить. А когда так, полудохлый, молчаливый, то искать неожиданно и некому, и не целует даже никто — печалька. — Мела могу позвать. — Ага. Пиздуй уже, папаша заждался. — Так Оксанка… — А тебе не похуй на Оксанку-то? Ему же в школу ещё завтра не опоздать бы, а Кислов за ним на скутере уже давно не заезжает. И на литературу тоже надо будет, а как он туда проспиртованный, да ещё и невыспавшийся пойдёт? Тогда, наверное, в четверг. Боря нормальный и обычный, у него тоже есть расписание, а в расписаниях дела и женщины. – Да вы норм вообще? – Спрашивают. Не забыть истину следующую: Хенк — оплот адекватности в кругу ебанутых, последний выживший незаслуженно (один Киса с пыльным носом и чистыми руками без потерь выходит). И момент такой подходящий, чтобы всё, завязать. Кису он никогда кончить не просит, ибо в священной книге ещё сказано было, что без дури у обдолбыша потечёт хлеще. По-чесноку, Боря на самом деле не знает, ЧТО хуже, но прав говорить об этом не выслужил (бывает: бегал-бегал, а зря). Мир ведь спасён будет, а он такого не заслужил. Хотя бы вот за такое вот говно, когда внутри дрожит конвульсивно, а для тебя это дело привычное. Хенк дверью стукнуть хочет с обратной стороны, а получает: «даже напоследок ничё не скажешь?». Напоследок это, типа, не увидятся они никогда, может, больше. "Ты что, кинуть его здесь решил" – с другой стороны. Остаётся. — Отцу нас забрать, может? — А чё и нет, ментёныш? Тут нормально. Блять, гнилой ты такой, давно я там у него в кутузке чиллы не ловил, будто бы. — Вообще не отсиживался ты, Кислов. Молчит и хмыкает. Какая разница, когда он там окажется: сегодня или позже, раньше или послезавтра? — Вот тебя от бати и не отличить уже. — Ха-ха. Да и ты тоже недалеко от… — Только попробуй, Хенк, падла. Топор им никогда не зарыть, они его варить могут каждый день на завтрак, обед, ужин и за десерт сгодится. Киса его пихает вдобавок, но слабо совсем. У Вани и с Ваней обычно сильное всё. Джеб только у Ваньки хилый — даже не вырубает, а вот хук правой действительно хорош — ебло сметает махом, это Хенк знает даже лучше Кисиных обидчиков и скинов. Редановцы и вся вот эта нечисть до их курорта не дотопала пока, так что Ване Кислову за всех своих отдуваться приходится, всю дурь на алтарь… На алтарь. Панкам же не нужно выдумывать идеологий и причин, верно? Хенк в эту их тему с Гендосом не особо рубит, в группе ему не играть. Недостаточно талантливый, быть может, зато ровный, мировой. Тот, кто на всех сразу похож. Который с тобой и по пепелищу, и по котловине, который нейтрален. А вот за железным занавесом Хенк уже и не шибко внятный. Киса говорит: — Нахуй пошёл. И держит, короче. Да Хенк давно сходил бы и сам, без возни всей этой. Языком волочать не любит, он только к делу пригождается. Вечеринки на пляжах, вечеринки в заброшках, вечеринки в мастерской. Раз времени полно, то домой пиздуй и английский подтяни, чё ты гоняешь. А то тут с этим своим. С Кисой, с люболью, про которую отмалчиваться только. Чё ты, Борь, задёргался-то как? Боишься, что до смерти все могилки вскрыть не успеешь? А если все вдохи сраные в подушечку всплывут? А давно как? Не суть. Он знал: такие Кисуни ему куда опаснее самых ебанутых головорезов, батю Генкиного кончивших. Часа два помутузили и добили, а Хенка всю жизнь гладать будут и костьми не подавятся. Вместе и команда — да, это «Хенк, придержи, я поссу», а «двоих завалили Вы», всё-таки. Хенк не уверен, что Киса реально его бы не грохнул. И эта мысль тельце сжимает двумя пассатижами и выжимает. Хенк был готов сдохнуть у барьера за слова — это и есть хуёвина. — Хули я сделать должен? — Ёбу не давать. Щяс я, щяс… — Просит. Типа «чуть-чуть ещё» и правда «всё». За то, что Борю сказать подмывает в это «щяс», Киса грохнет его без "три". Прямо, может, для начала переспросит, не поверит потому что. Только Борька, жаль, пиздеть не умелец и шкериться, как папка Илюшкин, конечно, не хочет, но знает теперь, что так жить можно. Особенно, когда другое, грязное, — не по статусу, не для всех. С Игорьком-барменом ещё в саду всё понятно, наверное, было, выглядит он… Выглядел. А твоё звание обязывает и по учёбе не отставать, и на физ-ре сосиской не болтаться (даже более того), на праздниках семейных в рот лишнее не брать, про пацанов помнить, а с торчками рассиживать, поддерживать, температуру считывать по коже — этому в тебе места нету. Даёшь столько же, сколько и получаешь – папа поддержит, парни уважат. А Киса какой угодно, но не жадный, поэтому и тянет ему сейчас из внутреннего кармана. А когда убиваешь, оказалось, не получаешь ничего, кроме ночных посетителей ебучих и тупых аллегорий. — Убери дерьмо это своё. Хенк рядом вот только-только падает рядом, а на плече уже голова лохматая. — Как я вас мусоров ненавижу, вы же любую слабость, черти, вынюхаете и сразу-сразу зубами своими… — Лепечет тихо, рукой челюсть показывает нескладно и роняет, отдыхает. Отрубится, может. – Как, блять, только, так сразу, а как предлагают, то "убери". "Дерьмо". Ха! А как на днюхе у Санька, помнишь... И несёт Кису, и затихает он наполовине где-то. Да чё вскрыться так подмывает-то? Трагичный опыт, типа, подвиг, а? Ты погляди, я к Кисе любовь пережил и ещё много чего переживу. Боря вздыхает. Плечо напрягает и повыше подтягивает, чтоб другу-мудаку поудобнее было. — А я же тебя всю жизнь... — замолкает на середине Боря, а эмоций кот наплакал. Слюняво и беззубо. Глубоко и пусто. Как в порно. Это того не стоит. Хотя друг уже и где-то там: то ли откинулся, то ли спит. – Ангел-хранитель? – Спереди фыркают. – Ну да. По губам дайте или по рукам стукните: Борька парень очень понятливый и замолчит тут же. Для мер более радикальных: падать научился как настоящий каскадёр. Синяки только живые, сходить не успевают. Сам себя одёргивать научился. Чё ему проблемы вот эти? Могут быть только спокойные вещания на кухне про пятёрку Верховенского, про Раскольникова и искупление, прощение, вознесение. Батя на берегу с дайвингом летом, который Борька уже который год проёбывает. Могут быть люди, взрослые, которые так много понимают, но всё равно объёбываются. И Боря подстать: рассказал, слился, потому что подумал, что больше не сможет. А потом был Рауль и, оказалось, очень даже как. На Хенке полтора трупа, а у Бори камня на дне два. Хенк, Кисулю одной придержав, под сиденьями другой рыщет и не находит ничего, вперёд тянется, а там подают сразу. От 500мл живой воды, которая на вкус как слив с химзавода, на дне осталось пальца эдак на три. Остальное содержимое бутылки на всех вокруг выражается как во втором Аутласте, и Хенк бутыль тоже берет. Откручивает, пахучестью давится и торопливо хлебает. Не хочется и твои мозги в песке затаптывать, Кис. Не хочется, чтобы стрелялся с кем. Пусть папа дальше гонит: «вон, ты на друзей Димкиных посмотри! Борцы все как один, спортсмены, а у тебя…». Димка-сосед с ним не здоровается класса, эдак, с третьего, как на качелях с Кисой увидал. И не зря. Не так между ними было что-то всю дорогу. Нет, Хенка не тянет ему сосать, даже лизнуть не хочется. Хенк не такой, как все эти… Дырявых он знает (но не лично), понимает (но как-то со стороны), что там с ними бывает. А Кисе его кровь будто вкусная. Кислов — не в голове, он в кишках уже годами свой срок отсиживает, а у лучших друзей оно всегда, наверное, так. — Слишком долго уже. Устал я. – Ну поехали тогда,– жмёт плечами девчонка. Хенк осуждает, а сам всю дорогу пьёт. Разум затасканный только под градусом как в коробке, закрытой метр на метр. Там безопасно.