по губам или по рукам

Начало апреля, влажно, морно. Небо морочит: нагоняет тучи, типа ливанёт, и само же отжимает их где подальше. Под капюшон рвётся ветер, закладывает уши. Хенк сразу и не слышит: — Эй, привет, говорю, — девчонка трясёт рукой именно в его сторону. Заметив спотычку, подбегает к нему сама. — Ты в наушниках? Она с этим вопросом указывает на уши. А выходит наподобие «ты идиот?». — Да нет, — отвечает Хенк с неподвижностью во взгляде и шустрее пересекает двор школы. Когда к тебе вот так подваливают, особенно девушки, это не кончается ничем позитивным. А она, хоть и сконфуженная, но не тормозящая, что подозрительнее раз в двести. — У меня после вас, приятель, ну, после вчерашнего, вся машина в песке, — режуще улыбается бритвой Хэнлона и панибратски стучит ладошкой по куртке. — Ясно, — отвечает, отнюдь не похуистично, а с протяжным «пуф-ф-ф-ф» вначале: раскаяние. Потому что, кажись, это она Кису вчера до хаты подкинула на своем бизнес-премиум-люксус-невъебаться. Это он только потом разглядел, когда у дома своего выполз. Школа, всё-таки, хорошая: вот тебе представители всех социальных классов. Настолько помешаны, что лишь здесь можно видеть, как сын майора с барыгой якшается. — Очень плохо. — Нда… Разговорчивый. Жду тебя, ангел-хранитель, на выходных с пылесосом. — Прыскает особенно воодушевлённо и взбегает по порогам, тяжёлые ботинки от грязи находу отряхивая, не оглядываясь. Не так для него это необычно, минут через пять забывает. Мыслей плюс дофамина искусственного полно — весь день в телефоне висит. Киса явиться не соизволил. Со стороны оно удобно: никто о твою правую левой не ударяется и не умещается посреди парты, с учителями не перешучивается и курить каждую перемену не тянет через «бля-я-я, не могу больше». С другой маешься: никто плечом не пихнёт, в урок возвращая, поперёк учителю не вставит, из класса не вытянет. Но за столько лет Хенк привык недостачу периодически ощущать. Всем думалось: Ванька Кислов чем-нибудь, да поразит. Он там, может, звездолёт у себя во дворе собирает. Такой уж тип людей, про Хенка так не скажешь. А хотя бы Недо-пере-группа их рано-поздно стрельнуть должна, только постарайся, нотную грамоту вызубри, и наше побережье полукругом, наконец, сомкнётся. А Кисуня медиатор погрыз и, там, в муть с наркотиками занырнул, в лёгкие пропустил, впитал так, что концов не найти. На Генке ли повязано, нет ли, — Боря не в курсе. Знает за сколько, что и сколько держит-корёжит, а не. Его не просвещали и до того, как рассосались. Дня два Киса не берёт, даже не читает– отходит. А хочется Хенку уже побыстрее — так устал, жрёт поунционно, попланово, когда не в курсе. Хенк спит-отсиживает уроки, ломается потихоньку. Чуть пару раз не глупит: «соскучился», мол. Когда вернёшься? А ты знай, за любовь тобой навязанную ответственности нести не обязаны. И Боря отцу тоже вякнуть не посмел ничего. Что тут? За мать гадко, за неё гляделками разочарованными перешвырнулись. Негласно отец предостерёг друг друга покрывать наравных, а одна болтливая тварь может убить весь отряд. И будь глаза душою, Киса был бы с пустыми глазницами. Дорогущая туристическая купюра в ноль рублей, край Голубых холмов из трёх тысяч человек. Киса скажет: «Ровный же чувак, Хенк. Так чё не так-то? Чё по жизни не устраивало?». Как папа со своим "всё же есть". Боря не чует, а в реальном времени теряет. Ролтон разваренный — один в один. Киса сигарету по-быстрому давит, когда Хенк на площадку смежную приходит — она от их домов почти одинаково удалена, но резвый всегда быстрее, будто соревнуется. Боря найти спасение в центре урагана пытается, к другу на брусьях раскинувшемуся подходит, двумя локтями упирается и снизу разглядывает. Успокаивается немного — всё как обычно. — Дай тоже, — пальцы тянет. Киса свою убивает в пять-шесть тяг, а ему из пачки свежей достаёт новую. Боря на эту, которая не изо рта, смотрит удивлённо и пришибленно. — Хенк, ты в курсах, что у тебя ебло, как у Гослинга? В Месте под соснами. — Ни уму, ни сердцу. Киса его отталкивает спиной вперёд и сам это место занимает, на прямых руках держась, колени на весу сгибая. Спортсмен. — Один в один, хах. — Ты же говорил уже. — Я говорил про «Блэйд Раннера». — Ну окей. В следующий раз «Драйв» будет? — Не сечешь. «Дневник памяти». А Киса только-только заводится в отжимании и «двадцать оди-и-ин». Без свидетелей оно не то было бы. — Слышь, — фухает уже через три, притормаживает, — а ты никогда не думал, чтобы, ну, с парнями попробовать? — Дерзотно Кисин язык в щёку упирается. Вопросы выстрелом решаются, даже если они ни к чему. У всех парней междусобойчики подобные всплывают регулярно, смеха ради. Угарно и интригует. Нормально, ответы наготове: «фу, блять, чувак», либо «с парнями — нет, только с тобой», но последнее с реально близкими, теми, кто выкупит. Сейчас лёгкие запираются, кислород зажав. Боря думает не образами — предложениями, предположениями, саможалостью. Не глотать придётся, а выплёвывать вязь, слагая. Камон, оправдайся за всех на свете, за батю Кисиного ушедшего, за ментов гоняющих, и тех, кто Кисину душу душит. Какие там были Три способа убить мусора? — Я вообще ни о чём не думаю. Не знает потому что с кишками наружу, что происходит. Киса сквозь слой поверхностный раздражение выдаёт: цыкает и глаза закатывает с тихим «нда, блять». А тут ещё руки на плечи чьи-то падают и цепляются, словно коршун приземлился. Хенк замер, к земле приклеился, так крепко, что даже не вздрагивает. — Правильно. Мыслительные процессы — это гибель. — То ли живописирует мрачно, то ли саркастирует злобно. Как-то упустили, когда Мел кончил в свою детскую задоринку, с носка на пятку покачивание, в словопутанье. Не заметили, когда напрямую подваливать начал с мелодраматичностью, но без облегчающих метафор. — Особенно тяжёлые. Поблажит, Борь, да уляжется. Мел видит параллельные миры, но ничего под носом. И все темы он постоянно приносит с собой. — У тебя улеглось? А ветрина разгуливается, накаляется, с дурью колышет листья, простыни на леске, бумажки на палках, воткнутых в клумбы. Душистый горошек и Анютины глазки. — Застегнись, — советует, хотя больше и указывает, Кисе, а тот назло куртку до конца распахивает, подол подкинув; любое движение — готовый эдит для тиктока. — Так ты чё сказать-то нам хотел? — Да так, у вас тут темы поинтереснее. Случилось у Союза что? — Мел на Кису кивает. Мелу не особо интересно, у него, поди, уже есть пара новостей про свою несостоявшуюся, но он всё равно прежде интересуется. Такое тут дело! Хенк и сам не знает. Нормально было, вроде. Киса привычно вкинутый, Хенк привычно надоедливый. Внутри всегда есть ещё одно местечко. Но он думает: всё, хватит наверное. Не из-за Мела даже, который что-то чует, не из-за окружающих. Хотелось как вёсла посушить, так и адреналина принять (не завязанного только лишь на Кисе). Хотелось никогда больше не возвращаться в мастерскую и вместе с тем организовать ещё один бой, что недопустимо. Но есть и третий вариант — въебать пива или… — Пацаны, тут ко мне по поводу дуэли подошли недавно… **** Прям по классике анекдотов от Бабича: сидят три поросёнка в домике. Заходит серый волк и ничего не говорит. Далее события развиваются с утомительной неизбежностью. Боря так прикидывает радиусность нахватывающего пиздеца, кровь к мозгу гоняя. Последний урок. Хенк мушесонно поверхность стекла разглядывает, а там, собственно, Киса ебанутый ждёт (не его совсем, правда; просто девятый, где подруженция его, сегодня раньше кончает). И это Хенк не словоблудит. Ебанутый же, это все вокруг знают, и проблем у Ебанутого обычно не бывает. А прямо средь бела дня, гляньте, на школьном дворе, подваливает целая толпа. Хенк и не волнуется толком, но взгляда не отрывает. Вдруг чё. По парте деликатно линеечкой постукивают, взгляд Хенк переводит с опозданием, поджав губы вопросительно улыбается. — Do you see anything important? Хенк грузится-грузится, синий экран выдаёт уверенно: — Донт. Англичанин головой неудовлетворительно качает и продолжает свой путь по классу. — Then stick to the textbook. А Кису за спинами совсем уже и не видать, теряется как шевелюра, так и принт полосатый. Не до бука, айм соу сорри. — Can I go? — To where? — Ту туалет, — выдает на скорости, уже вещи в рюкзак скидывая. Не узнает сегодня, что из этого одноклассников потешило больше. Стоит во двор ступить из ближайшего выхода, как парни со смешками уже валят в одном направлении — выходные на носу. Хенк всех этих нефоров до одного знает, но ещё разок пересчитывает. Но это для него они нефоры, а Кисе «бывайте, пацаны». А-а-а, понятно всё. Хенк пока идёт неторопливо, куртку натянуть успевает. — Блять, ну и нюхач. От тебя не спрячешься, — лыбится Киса, так и не доставая рук из карманов. (Не так, всё не так, всё не как обычно). — Прогуливаешь? Друг не избегал, так же сидел с ним, так же приходил в мастерскую, а в родном приветствии больше не тянулся. — Ты совсем конченный? Ты бы ещё на уроках продавал. — Мамуля, а ты где видел, чтобы я продавал?! — Бычится моментально, челюсть выдвигает, в грудь биться готов, а вот карманы выворачивать — это не. Иногда Боре кажется, что Киса малолетку прошёл — как минимум. В тот промежуток летний, когда (по словам) у бабок жуков майских собирал. — Кис… — Да минет предлагали. Ну я им отказал. У меня Маша, сам знаешь. И типа, вы понимаете… С подъебкой сначала, шутка ведь, а под конец глаза прячет. Улыбается, сука, добродушно-сладко как-то, не по-кисиному совсем. Хенк себе обещает: никогда больше. Никогда. Никаких проповедей, нихрена, ни слова, ни вопроса. Сам лицом — гладь водная, а моторчик центральный барахлит и трепещет, ноет и в конуру свою зашторенную красным просится. — Знаешь, Кис… Вот только кончить всё хочет, а вспоминается сразу: вместе побелку в чужом подъезде тэгнули неумеючи, базу забили всем этим карнавальным барахлом, аппаратурой, инструментами, диван с помойки приволокли, шавуха надвоих была не одна и за последнуюю бутыль коричневую перепихивания. Киса даже внутренности Хенковы как самому надо расставил. А Восьмая миля вместе вперывые, помнишь?, и между собой в том же духе рубилово. Падает Боря во всё это и не продолжает. За поручни держаться надо было. Целую жизнь прошли — рука об руку друг друга отстаивали, будто бы даже береглось что-то. И хватит, может, уже.