по губам или по рукам

Бывают дни, как этот, когда не ожидаешь от жизни особых сюрпризов. Утром масло, разве что, кончилось. В остальном — суббота, не отличная от других твоих суббот в этом году, типичная весна, жизнь посредственная. Всё с малого. Без предчувствия, но не завязано у них друг с дружкой перезваниваться и чирикать, в диалоговом ничего содержательного; Хенк считает, что если сестру, чего доброго, пырнут у пивного ларька, то он окажется крайним в списке контактов. Что-то явно лажовее этого сейчас, не просто так же Оксанка решила за раз исчерпать годовой запас: два пропущенных и один отвеченный. — Ты где? — Сестра ещё поскалистее и накатистее его будет. По вот этой её интонации никогда не проймешь, ждёт ли его дома сюрприз или сюрприз в обёртке из пиздюлей. Как когда дел по горло, а только у тебя виртуозно косить получается. Сейчас их не то чтобы полно: отец — главный их бригадир, то тут, то там, лишь бы не дома. Борина семья не выжглась, а постепенно трансформировалась: Оксана молчок и глазами бездонными по пространству лавирует, постоянно будто ищет что-то или духов видит, отец молчит скоредно, а сына предостерегает одними бороздами по их сторонам. Всем молчать. Мама и так молчит, без прилагательных. Она, собственно, раньше всех и вытаскивала, разговорить пыталась, а сейчас просто молчит, просто чует. Боря на вид тоже онемел, обстоятельства так грызут, а в серёдке самой орёт. — А чего? — Немногозадачный он. Одновременно зажимать телефон между плечом и ухом, губами незажжённую, пальцами протянутую сотку и почти-почти принимать трёхлитровую — для него слишком много. — Ещё пять, — бездушно уведомляет кассирша, которой здесь сидеть не по возрасту совсем — молодая больно. И всё-таки смотрелась в обклеенной пачками от сиг витрине со своими 7D ресницами как влитая. Вместе с ним: тоже классический, как постановочный. Типичный, но смирившийся. Параллельно Оксанка, всё не устаёт: — Я быстро скажу: где есть, там и оставайся. Кислов твой приходил, тебя искал. Боря представил на секунду остаток жизни вот у этого места, прямо-таки судьба Проповедника. Боря в лице не поменялся, хоть изнутри и кольнуло. — Щас. Погодь, Оксан, — устало и раздражённо, красную давит, прячет мобилу кое-как, параллельно во внутреннем мелочь ищет. Не вспоминает сразу, что никогда там ничего не носит. — Ещё позавчера без пяти было, — недовольный отдаёт. Пять — не то чтобы много, но если тенденция продолжится, то ему придётся перейти на медицинский. — Инфляция. Каждый день приходить будешь, скину тебе. Наверняка она даже не знает, что это значит, как-то мелко, но пакостно думает он, когда чешет в сторону мастерской. Много в голове всякого, чего разобрать нужно, так что об Оксанке он вспоминает только когда рукой подать до мастерской. Взгляд на постройку несуразную — дом. А там цепочка мысленная тянется дальше, сама собой живёт: про Кису сестра сказать что-то хотела. Приходил, искал. Не хочет, а внутри ноет. — Так и чё? А она вздыхает в трубку, будто уже была чем-то занята. — Искал тебя, говорю, Кислов. Ты на самолет пока не иди лучше, там тебя первым делом смотреть будет. — Да а чё я? — Риторически. Вроде, нигде в последнее время не плошал, что на этом минном не так уж и легко. Телефон выключить не успевает, а в спину уже врезается: «вот ты где заныкаться решил, сука, ментёныш». От жизни страх половину режет, Боря от этого дальше держаться пытается. По уху прилетает и глушит, а от боли в голове пищит назойливо. Кисло обычно поясняет предварительно, за что бьёт, хотя бы в паре предложений, но сегодня пиздится без предисловий, вдобавок на бутылку прыгая ступнями. Той, пластмассовой, и не делается особо ничего: так, мнётся слегка. А Киса ярится больше прежнего, её отпинывает, орёт. Вспотеть не боится. Неудовлетворённый мечется по пространству шаровой молнией, о пустоту бьётся, разгоняется, выбирает единственную живую жертву. Не параллельно, а перпендикулярно. Всегда берёт своё кровью и здоровьем, остатки высасывает годами, потому что позволяют. — На, мудёнок, свой маховик возмездия, — ебло ногой отпинывает как футболист из ведущего ФэКа, хоть на поле и не вытащить никогда добровольно. Боря в чем-то, во многом, в большинстве, тоже не инициативный: когда биться не за что с другом, не рыпается, потому что проще. Потому что Борю сшибает осознанием — Киса узнал. Всё. Но не за чувства эти его друацкие, конечно. Здесь дело, собственно, не в гейщине даже, потому как Киса сердце своё доверить никому не сможет. А если узнает, то убьёт, наверное. Здесь другое: про то, что Боря отцу сдал. — Кис, хватит, — голову руками прикрывая, виском в траву и землю мокрую зарываясь, пусть и виноватым себя чует. Башня пустая под Кисиным кроссовком расколется как тыква, все секреты тогда точно наружу как семечки с требухой. — Прости. Не надеясь на лучшее просит. А получает то, что заслуживает: — Твоим прости только подтираться, гнида. А Борюшка просачивает сквозь зубы на песочек кровушку, определяя, что лучше бы ему язык челюстью отхуярило. Для Кисы такой гордости не должно быть, а вот теперь появляется. Сыт уже, как дурак на поминках. Порой кажется, что Киса может и правда где-то в голове больной. Он может быть приятным, его уважают за какие-то заслуги, за не зассал, но так же пацаны его резкости боятся. Из пацанов-то кто: на класс их поглядеть — великомученики сплошные. У Хенка и шанса не было влюбиться в кого-то еще. Это раньше. Довольно. — По лицу-то хорош, а! — В глазах и так мутно — достоточно. Хенк по ногам пинает с размаху, от колена, а Киса рядом приземляется на жопу. Тут же нападает с жаром, не успокаивается, внутри жерло такое, которое только лицо авторитетное и потушит — Генкина ниша. Хенк его только разгонять может, либо с ним гнать. По-другому не выходит. — Мусора кусок. — Да я же на себя всё… Не говорил я про вас. — Чего? — Тормозит, глазами хлопает. Нос вытирает, спрашивает: — Чего на себя? Хенк на него не смотрит даже, в поисках подсказки в себя уходит, замыкается. Думает: тогда что? Раз не это, то что? — Ах ты, блять… Мусорнулся. Павлик, сука, Морозов. Стуканул. «На себя». Ты думаешь, так это работает, убогий? — По ногам на этот раз, неглядя потому что. Потому что теперь Кисе подумать надо, ведь это не то, кажется, почему прибежал. Киса руками рыскает по песку как помешанный, пока мобилу Хенкову не хватает. — Слушай сюда. Я тебя прям сейчас грохну, усёк? А когда папаша твой ебливый появится, то и его заодно. Зови сюда и не думай лишнего ничего вякнуть. — Пихает ему Киса с такой уверенностью в повиновении, что только это и останавливает. Не впервой же, уже друг друга убивали. — Он про тебя не знает ничего, он покроет. — Конечно же он, блять, про меня не догадается, само собой. А ты не подумал, что мы раздельно вообще не делаем нихуя? А мотив себе какой придумал? — Я бы тебя никогда не подставил. Как рассказывала Лёлечка, был один такой хрен Авакуум или Аввакум, да хуй бы с ним, не особо и важно, но была у него идея следующая: креститься тремя перстами больше не тема. Похайпился, и сожгли его, короче. Перед этим сажали, пытали и гнобили, а умысел он не оставил, «Еретики!» с костра кинуть успел и откинулся. Забавно, как максимум, Хенк тогда улыбался, как ненормальный. Всё тогда ещё хорошо было. Ну, а идейка не дотягивает, зато исполнение… Да тоже так-себе. Там, где цель — хуйня, даже храбрейший поступок насмешит. Как у Хенка с его признаниями. Вообще с образом жизни. — Защитник! А меня-то теперь подвязать нихуя не держит. Папуля твой маму мою опрокинул, сечёшь ты? Погулял и к твоей под юбку снова, а ей чё теперь? Ей чё делать, Хенк? Моя мама «на разок», а? Отвечай. Хенк от него устал, от вопросов этих… — Я не знал, Кис. — Легкопаро за него тень говорит прямо в Кисины кросы. Он не мямля какой и раз уж обосрался, то это добивать надо — камень к ногам мотать в его случае. — Ништяк отмаза. Недоследил. — Киса молчит и рот трёт. Кисе с ним драться хочется, настоящего рубилова. Кисе избиение не доставляет, он и свою кровь чувствовать хочет. Хенк его знает, лучше всех, наверное, потому что со всех сторон. –Ты знаешь, что это значит. — Ты совсем отбитый, Кис. Смеяться хочется. Если Киса бате такое выставит… Про дуэль, про всё это их, то отец его прям так застрелит, без дистанций и правил. — Это отец мой. — Да хоть Марк Аврелий. Дай, я сам напишу. — Киса отбирает без усилий, пихает вдобавок в плечо, будто всё, что до этого, — недостаточно. У него полумер не бывает, он всегда и везде полностью. Раз уж он Хенка захватил, то тот грезить им будет до упора. А если отпустило, то совсем всё, даже корешить с ним — выше всяких сил. И пароль-то он знает. Хенк тоже Кисин знает, потому всё это и ощущается так чужеродно. Поменять всё захотелось в ту же секунду. — Щяс поглядим. «Отец». О-о-о, совсем несентиментально, чёйта не «папочка-ментяра». «Звоните в, сука, любое время, если надо друзей позакрывать, или мать чужую…» — Носом хлюпнул ещё, озлобился сильнее, язвой покрылся: — У-у-у, какой он у тебя грозный «хлеба возьми и майонез». «Домой иди», а ты ему такой: «утром». Совсем осмелел, а, щенок? А тогда Хенк у Кисы ночевать остался. Он что-то подзабыл, но тогда Аутласт, вроде, вместе проходили целую ночь. Хенк остаток этой ночи и не спал вовсе, занимал вторую половину дивана, дышать пытался. — Думал, он у тебя все яйца повышибал. — Хмыкает. — «Комнату чтобы убрал». Салфеток накидал, а? — Отдай. — Хенк вещь свою выдёргивает, а Киса его в грудь уже пихает. Они кувыркаются по земле попеременно друг друга подминая пока у обоих ни сил никаких не остаётся, ни желания друг к другу прикасаться. Хенк его убить мог бы. Оно, может, и легче всё сложилось бы. Кто искать этого будет? Хенк, в конце концов, сынка мэра чуть не грохнул, без последствий, в принципе. А Киса только получает последний под дых и осядает. Киса на песке устроился, закинул голову и будто дышит полной грудью. А Хенк знает, что полной уже не выйдет, — лёгкие убитые процентов на тридцать. Осколки от клыков где-то там, в трахее, сгустки крови дальше прошли. — Чё, терпила, один пивас въебать хотел? — На бутылку кивает, а на лицо его так волосы с одной стороны падают, что Хенк не выдерживает, отворачивается. — Тебя думал позвать, но зная как ты его ебашишь… Киса губы смешливо поджимает, позабывшись, но тут же в себя приходит. Пусть и смешно, но улыбки Кисины — это личное. Не для тебя больше. — Шел бы ты нахуй, Хенк.Ты и папаша твой. Ты не друг мне больше, всёк? Всёк. Кису по вене горячими уколами. Киса — стрихнин, который чисто хмурый и по вкусу, и по виду. Только эффект другой. Зато вдохновляет, без Кисы у него жизнь, как у всех. Без него даже воздух другой, Боре без него дышится. Боря, как человек системный, ему сопротивлялся всю дорогу, изменения внутреннему скромному Боре ни к чему. Один только Киса его менял: за шкирбан и под воду. И лишь бы остался. Ничего не наладится, но, может, хуже становиться не будет. Дерьмо вечер: пива не глотнул, в песке извалялся. В кроссовках набралось даже больше, чем на прошлых выходных, и Хенк тихонечко проносит их в ванную, вытряхивая всё аккуратненько в унитаз. Лишнего шума не издал, а отец его всё равно настигает: — Это что опять? — Прислоняется к косяку, руки натруженные на груди скрещивает. Отец по пустякам не пьёт, но сегодня он не в настроении. И то ли он про обувь, то ли про лицо Борино. Боря молчит, потому что если скажет хоть что, то на молекулы распадётся. — Ещё раз спросить? — Погулял. В целом, отцу фиолетово, с кем он там подрался. Наверное, одиноко ему просто. — А я тебя твой свинарник убрать просил, перед тем, как куда выходить. Было? Хенк свинарника там не видел в упор. Так и говорит: чего там, мол, убирать. Отец за затылок берёт и показывает: носки на полу лежат, худак на кресле висит, пыль. В конце-то концов. Каждый в комнате своей сам обязан убираться, мать всё не успеет, она и после своей работы устаёт, и готовить на целую семью, и его, уёбка такого, терпеть. — Уберу я, — обещает. Отец ответом доволен, почти уходит перед телеком выключенным сидеть, или что он там обычно делает, но всё-таки тормозит. — Где был? — Говорю же: гулял. — Кислов? — Ответ знал и знает. Отец голоса не повышает, говорит ровно и спокойно, а всё равно давяще, пригвождающе к полу, голову склоняюще. — Издеваешься? После того, что ты и твоя команда идиотов натворили, тебе только за уроками сидеть, понимаешь? На лицо своё посмотри. Ты как в школу завтра собрался? Всего этого ему за день через чур. Он не сорвётся, не сломается, но тяжелее будет просыпаться утром. — Это что, так сложно понять? Вы двоих людей убили. Да если про ваш бойцовский клуб узнают, ты понимаешь, что начнётся? — Константин Николаевич на шёпот перешёл, близко-близко встал, зная, что не для дома этот разговор. Здесь они всё это не поднимают, свои личные проблемы домой приносить не должны. — Не смотри ты так. На мать похож. А у них ведь и общего ничего нет. Это в него Оксанка, его дочь, его гордость, а Хенк в мать, бесхребетный такой же, такой, которого заменить охота.