Когда цветет сирень

Индира и Девдас делали всё, чтобы свадьба состоялась как можно быстрее, и при этом не потеряла ни малейшей частицы роскоши, богатства и великолепия. Времени у них пока было предостаточно ― Бала все еще отдыхала, приходила в себя, но, пожалуй, самое долгое ― месяц. А потом торжество должно было состояться, несмотря ни на что. Бала еще в тот день, когда очнулась, поняла, что контроль за ней до самой свадьбы будет просто невероятным, сильнее, чем за новорожденным, причем как со стороны братьев и сестер, так и со стороны жениха. Поэтому она не строила больших иллюзий по поводу своей свободы. Точнее ― по поводу ограничения этой самой свободы. Главенствующую роль на себя, разумеется, взяли Камал, Джотсана и Кашира. Бале было разрешено прогуливаться по территории сада резиденции Басу только в присутствии всех троих. Это были неспешные, но долгие прогулки, во время которых они много сидели в небольших беседках. Первые дни Джотсана и Кашира даже кормили ее с ложечки. Это уже не говоря о том, что ее одну не пускали в ванную комнату. Хорошо хоть, что лекарь разрешил вернуться в свою комнату. Бала потихоньку в покоях медика уже с ума сходила. Сначала, она хотела возмущаться такому вниманию, ведь даже если она ожидала его, такой контроль особо не радовал, но после первого визита в ванну, когда она увидела себя в зеркале, все возражения исчезли. Беспокойство близких и так было понятно, но когда разум Балы более-менее отошёл от дурманящих трав и осознал всё произошедшее, она посмотрела на себя трезвыми глазами, и поняла, насколько все было плохо. Она была похожа на сломанную ветку, которую весна забыла напитать соком. Болезнь и тёмный обряд вытянули из нее краски, оставив на холсте лишь легкую акварель: прозрачную синеву вен на висках, словно покрытый пылью оттенок волос, и глаза — две огромные, темные, живые раны на бледном лице. Не было ничего удивительного в том, что Камал, Джотсана и Кашира неотлучно находились рядом с этим внезапно ставшим хрупким созданием. Кроме того, у нее много кружилась голова, часто она падала в обмороки, и хорошо, что кто-то ловил ее. Даже Камал входил в ее комнату бесшумно, хотя в обычной жизни заполнял собой любое пространство. Теперь он научился двигаться, как большой лесной зверь — осторожно, но мощно. Он брал ее руку в свою, и контраст был поразительным: его широкая, теплая ладонь, и ее кисть — легкая, холодная, с пальцами, которые уже не могли сомкнуться в ответном пожатии. Он просто сидел, глядя в окно, и сжимал ее пальцы так бережно, будто держал птенца. Иногда он поправлял ей одеяло, и в этом неловком, юношеском движении чувствовалась такая бездна нежности, что воздух в комнате становился тягучим. Именно Камал по большей части помогал ей передвигаться по дому. Лекарь всё-таки советовал ей больше двигаться, и Камал с готовностью помогал Бале. Она вдруг обнаружила, каким сильным был ее младший братик. Он спокойно и уверенно держал ее, поддерживал, брал на руки, когда ее начинало шатать. Он пытался веселить ее, постоянно рассказывал какие-то новости, и радовался как ребенок улыбке старшей сестры. Джотсана была главнокомандующей этой маленькой армии спасения. Она влетала в комнату с энергией урагана, но, переступая порог, гасила скорость до нуля. Ее руки — быстрые, четкие, уверенные — творили тихое волшебство, но – совершенно бытовое. Младшая Басу не допускала до сестры никого из слуг, и сама меняла белье с ловкостью фокусника, пока Камал помогал Бале перебраться в кресло и веселил ее рассказами. Джотсана приносила бульон в тонкой фарфоровой чашке. Кормила молча, лишь изредка смахивая невидимую пылинку со щеки сестры или поправляя выбившуюся прядь. В ее глазах, нежных, но строгих, жила такая сосредоточенная решимость, словно она могла одной силой воли перелить в это ослабевшее тело часть своей собственной, жгучей жизни. Кашира была тенью у изголовья. Самая тихая из всех, она часами могла сидеть на низкой скамеечке у кровати, положив голову рядом с рукой кузины. Она не говорила громких слов, не совершала каких-то особых действий. Её заботой было присутствие. Иногда она начинала тихо, едва слышно, напевать мелодию из их детства — простую, глупую песенку про дождик. Или читала вслух книгу, которую когда-то любили они обе, и её голос, чуть охрипший от долгого молчания, стелился ровным, теплым покровом, под которым больной становилось легче дышать. Они не сговариваясь несли эту вахту. Когда уставал брат, его сменяла старшая. Когда старшая выдыхалась на кухне, младшая уже сидела у кровати с книгой. Они говорили шепотом в коридоре, а в комнате замолкали совсем, потому что слова были лишними. Иногда, в редкие моменты, они оказывались все вчетвером в комнате. Камал, застывший изваянием в кресле. Джотсана, делающая вышивку с мантрами у окна, чтобы вышитые молитвы остались рядом с Балой и помогли ей поскорее выздороветь. Кашира, спящая прямо на коврике у кровати, свернувшись калачиком. И в эти минуты Бала чувствовала себя не больным телом, а сердцем этого дома. Теплым, живым центром, вокруг которого, не смыкая глаз, вращаются три верные планеты. И болезнь отступала не от лекарств, а от этого безмолвного, ощутимого, как пульс, круговорота любви. Чаще, чем сестер и брата, Бала видела Вимала. Он, казалось, собирался жить в ее комнате до самой их свадьбы. По крайней мере, оказывался в комнате невесты исправно, и так часто, что даже Индира уже перестала недовольно сверкать глазами. Оторвать от невесты его могли только дела, касающиеся свадьбы и требующие его личного присутствия, или срочные рабочие вопросы. Все остальное, что не требовало его присутствия, Вимал решал в комнате своей невесты. Бала, за неимением вариантов, занималась своей учебой прямо в постели ― ей не рекомендовалось долго сидеть за столом, но за ним и так обосновался Вимал со своими рабочими документами. Когда он не был занят, то сам выходил с Балой на прогулку, хотя Камал частенько к ним присоединялся. Но Бала была рада отвлечься от всего странного и непонятного, и заняться своей реставрацией. Пару дней, когда она расположилась в своей комнате, и Вимал работал во время ее занятий, он поминутно переводил взгляд на невесту, наблюдая за ее деятельностью. Бала практиковалась. От Харшида у нее осталось немного материала ― старые фото, одна небольшая книга, акварели. Она совершала привычные, последовательные действия, и кто бы что не говорил, но именно этим и отдыхала. Одну такую работу над акварелью Вимал наблюдал почти полностью. Бала не смущалась его наблюдений, спокойно работая под внимательным взглядом жениха ― максимальная осторожность, минимальное вмешательство, методики, где лист не нужно было мыть, чтобы избежать риска утраты красочного слоя или размытия авторского штриха. Вся работа сводилась к щадящему укреплению и деликатному, хорошо читаемому восполнению утрат. ― Ювелирная работа, ― сказал Вимал в какой-то момент. Бала улыбнулась. ― Спасибо. Мама и моя команда поддержки всё хотят мне запретить работать, думают, я слишком напрягаюсь, но тут простые действия, и ничего сложного, — Бала довольно улыбнулась. — Ловкость рук и никакого мошенничества! ― Скажи им, что жених разрешил, ― заявил Вимал, сложив руки на груди, и Бала довольно рассмеялась. ― Покорнейше благодарю, мой господин, ― преувеличенно-сладко проговорила Басу, и благодарно поцеловала его в уголок губ. Между ними стало много контакта, даже, пожалуй, слишком много. Оставаясь в ее комнате, Вимал постоянно целовал ее, причем так, что между этими поцелуями с объятьями и занятием сексом оставалась какая-то слишком тонкая грань. Балу каждый раз в дрожь бросало, когда она ощущала вес и жар его тела, прикосновения кожи к коже. Но в какой-то момент она поймала себя на мысли, что не хочет отказываться от того, что Вимал так любезно ― и страстно ― ей предлагает. А потом он, чтобы видимо подкрепить делом и своё данное в день кровного обряда обещание поддерживать ее работу реставратора, и показать наглядно, что раз она всё равно почти что прикована к кровати, пусть занимается хоть чем-то, что доставляет ей удовольствие, сделал ей довольно своеобразный подарок. Он принес ей небольшого формата, всего лишь размером альбомного листа, но выполненный на плотной бумаге портрет Саанви Дубей, своей бабушки. ― Обнаружил его на чердаке в ужасном состоянии, ― сообщил он, пока Бала внимательно рассматривала сильно потемневший, местами покрытый плесенью и даже надорванный портрет. ― Лично у меня возникает вопрос, здесь вообще можно что-то спасти? ― Я отвечу, что можно, ― сказала Бала. ― Не всё, не до нового состояния, но реставрация возможно. Если, конечно, ты хочешь доверить это именно мне. Вимал коротко рассмеялся и поцеловал невесту в макушку. ― Только тебе и хочу. Ты знаешь, я же этим почти и занимаюсь ― книги, картины, иногда переводы. Партнер-реставратор мне будет очень кстати. ― Господин Дубей, вы мне работу предлагаете? ― усмехнулась Бала. ― Я же еще даже колледж не закончила. ― А я уже вижу, какой из вас выйдет хороший специалист, госпожа Басу, ― в тон ей ответил Вимал. Дюжине было объявлено, что Бала слегла с несерьезной, но неприятной болезнью, из-за чего ее появления в обществе не ожидалось почти до самой свадьбы. О том, что произошло на самом деле, знал только небольшой круг близких людей. В него, неожиданно, вошла Ситара, которая навестила будущую родственницу, едва Бала стала чувствовать себя более-менее прилично. Бала не ожидала ее увидеть, и не смогла скрыть своего удивления, когда Ситара Дубей появилась на пороге ее спальни. Ситара на ее удивление лишь улыбнулась. Бала залюбовалась ею, словно увидела в первый раз. Ее красота была холодная, точно высеченная из драгоценного камня, который веками лежал в темноте фамильной сокровищницы, впитывая в себя отсветы угасших свечей и взгляды ушедших поколений. Волосы ее были черны той особенной чернотой, какая бывает только в древних родах. Они падали на плечи тяжелой волной, отливая синевой вороны в сумраке и глубоким сапфиром — при свете. Когда она приблизилась, они колыхнулись, как вода в ночном пруду, и в этом движении чувствовалась порода, которую нельзя ни купить, ни воспитать — можно только унаследовать вместе с фамильным серебром и проклятиями предков. Лицо ее было безупречным — высокий лоб, прямая линия носа, скулы, точно проведенные рукой скульптора. Кожа была смуглой, сквозь которую лишь у висков угадывалась тончайшая сеть голубоватых вен, словно напоминание о том, что под этой божественной оболочкой течет все же человеческая кровь. Шея ее была длинной и гордой, и голову она держала так прямо, словно невидимая корона покоилась на этих темных волосах. ― Бала, рада видеть тебя в добром здравии, ― она оглядела разложенные на постели книги и тетради, и чуть замешкалась. ― Надеюсь, не сильно помещала? ― Делаю то немногое, что мне вообще разрешают ― занимаюсь учебой, ― выдохнула Бала с легкой улыбкой. ― Проходи, Ситара. В день визита Ситары рядом с Балой была Кашира. Тхакур скользнула по госпоже Дубей каким-то странным, внимательным, цепким взглядом, и встала с кресла, где читала до того. ― Госпожа Дубей, ― кивнула она в знак приветствия. Ситара чуть улыбнулась. ― Кашира Тхакур. ― Я принесу вам чай и сладости, ― сообщила Кашира, и удалилась из комнаты, не дожидаясь разрешения или каких-то комментариев. Индира требовала, чтобы вокруг дочери не собиралась толпа, поэтому помимо того, что Кашира, Джотсана и Камал оказывались рядом с Балой все вместе, если кто-то еще навещал Балу, они старались удалиться. По большей части, конечно, они оставляли Балу заботам Вимала, иногда присоединяясь к их прогулкам, но если приезжал Девдас или Махавир, то рядом с Балой оставался кто-то один. Ситара присела на край кровати, и взяла Балу за руку самым нежным жестом из всех, что мог бы быть. ― Девдас рассказал мне, что произошло, ― негромко произнесла она. ― Я хотела приехать сразу, как ты очнулась, но муж сказал, что Вимал почти постоянно рядом с тобой, и что лишними визитами тебя лучше не утруждать. Но прошла уже почти неделя, Девдас отметил, что тебе стало значительно лучше, а Вимал сегодня на деловой встрече, и я решила воспользоваться случаем. Бала тихо рассмеялась, и тут же поморщилась от легкой головной боли. ― Не знала, что меня так охраняют. ― Вимал кружит вокруг тебя, как настоящий тигр, при всём желании не подберёшься, ― усмехнулась Ситара. ― Я вижу, что мой визит тебя удивляет, но я правда волновалась о тебе. Замечание Ситары чуть смутило. ― Ситара, я… ― Ты не помнишь, Бала, но я всё помню, ― вдруг негромко произнесла Ситара, и ее пальцы крепче сжались на руке Басу. ― Мы не были особо близкими подругами, и я не всегда была с вами, но летом до моей помолвки мы были все вместе. Бала не сразу поняла, о чем она говорит, а потом до нее дошло. Лето до помолвки Ситары Дикшит. Лето, после которого пришла осень, в которую умер Сереш Шарма, и судьба самой Балы перетерпела крутой поворот. В то лето им казалось, что мир принадлежит им по праву крови и золота, но на самом деле они принадлежали лету. Это был сезон, когда воздух в Калькутте дрожал от зноя и обещаний. Наследники Дюжины почти ежедневно сбегали от прохладной скуки особняков в родовые земли Басу, где старый дом с верандами, увитыми бугенвиллеей, ждал их так же преданно, как ждут только детей, у которых есть ключи от всех дверей. Утро начиналось не с кофе, а с гвалта попугаев и ржания лошадей, вспарывающих тишину Клифаграми. Наследники первых семей мчались по горным вершинам, по красным пыльным дорогам, запрокидывая голову и смеялись так, что серебряные браслеты на щиколотках девушек звенели в такт смеху. Ветер выдувал из длинных волос запах сандала и дорогого шампуня, разбрасывая их, как шелк, по плечам. Днем была река. Они знали здесь каждую заводь, каждый валун, на котором можно было загорать. Они, безрассудные, прыгали с обрыва в бирюзовую глубину, и их звонки крики эхом разносилось над водой, заставляя встрепенуться цапель на илистых отмелях. Бала смутно припоминали, как кто-то, остающийся на берегу, ловил этот крик, как ловят падающую звезду, и нырял следом, чтобы через мгновение вынырнуть и брызнуть в нее водой, от которой она отбрыкивалась, хохоча и зажмурившись. Солнце стояло в зените, выжигая на их спинах золотистый загар, делая их похожими на маленьких бронзовых богов, забытых на земле. Вода смывала все титулы. Здесь не было «наследников» и «наследниц». Здесь был просто имена, просто молодые люди, которые чувствовали себя счастливыми и любимыми. Бала помнила некоторых. Сереш, у которого смешная привычка заправлять выбившуюся прядь за ухо; Кашира, которая лучше всех умела находить спелые манго в саду; Камал, чей смех был громче, чем гром; и Секар, который любил их всех так глубоко и так тихо, как река любит свои берега. Вечерами зажигали огни. На просторной террасе, усыпанной подушками и шелком, они собирались вокруг низкого стола. Слуги приносили тарелки с креветками, жаренными в кокосовом масле, и манго, настолько спелыми, что сок стекал по подбородкам, и его не вытирали, потому что это была часть ритуала. Где-то внизу, в долине, зажигались огни Калькутты, а над ними, на веранде, пахло дымом от палочек, отпугивающих москитов, и кардамоном от чая, который заваривала Сирша Тхакур, приезжавшая только затем, чтобы убедиться, что «дети не умрут с голоду». А потом была музыка. Не та, что играет на приемах в родовых особняках, а своя. Сереш брал старый, рассохшийся ситар, найденный на чердаке, и фальшивил так отчаянно, что собаки начинали выть. Но именно под этот фальшивый аккомпанемент они танцевали — прямо босиком на прохладном кафеле террасы, кружась и спотыкаясь друг о друга, пока звезды над ними не начинали двоиться в глазах от усталости. Они говорили ни о чем и обо всем. Говорили и замолкали, потому что лето не терпит суеты, оно терпит только тишину и близость. Бала не вспомнила бы сейчас ни одного разговора, но она вспоминала, что чувствовала себя счастливой. Самым дорогим временем была глубокая ночь, когда дом засыпал, а они, укутавшись в пледы так, чтобы было тепло, и можно было чувствовать чужое дыхание, сидели на ступенях, ведущих к воде, и слушали цикад. В один из вечеров в небе упала звезда, такая яркая, что на миг становилось светло. И они загадывали желания. Одно на всех. Чтобы это лето никогда не кончалось. Но лето, как и звезды, всегда кончается. Только тепло, которое они вплели тогда друг в друга — в шрамы на коленках, в запах волос, в звук смеха — осталось с ними навсегда. Золотом на коже, которое не смыть никакими деньгами мира. Бала помнила, что разделила это лето не только с Секаром Шарма, своим возлюбленным и пока что тогда еще не официальным женихом. Конечно, рядом с ними были Джотсана, Камал. Бала смутно вспоминала Сереша Шарма и Уму Рай, официально помолвленных. Она помнила, что был кто-то еще, но не могла вспомнить, кто именно. ― Ситара… я не помню, ― призналась она также тихо, и отчаянно. ― Я ничего не помню о том, что было до того лета и осени, когда умер Сереш. Я помню, что у нас кто-то был, и нас было много… Но… ничего. ― Да, Джотсана мне сказала, ― спокойно, без обиды произнесла Ситара. ― Мы с братом, Тхакуры, Басу, Шарма и Ума. Ее привел к нам Сереш. Мы были вместе, дружили и были там, в вашем родовом гнезде Басу, просто счастливыми молодыми людьми, ― она улыбнулась теплым воспоминаниям, но улыбка ее вышла грустной. ― Потом я вышла замуж за Девдаса, а потом умер Сереш. Камал сказал, что ты очень много плакала, а потом вдруг стала равнодушна ко всему. Словно решила не вспомнить об этом. Бала смутно помнила о том, как проходили дни от смерти Сереша до свадьбы Секара и Умы. Она и вправду много плакала, много злилась. Почему-то хорошо помнила тот их план, которому не суждено было свершиться, помнила, как мать заперла дверь, помнила даже выражение лица Индиры, когда она открыла ту дверь спустя пару дней после свадьбы Секара. Иными словами, она помнила только боль. ― Я просто хотела тебе сказать… ― Ситара запнулась, подбирая слова, и Бала поняла, что сейчас с ней пыталась поговорить не жена Девдаса Дубея, а именно Ситара Дикшит. Та, которая была в Клифаграми с ними тем летом. ― Мы хотим тебя поддержать. Я, Сунил, Секар и Ума. Мы очень переживаем за тебя. И не важно, помнишь ты нас или нет. Пожалуйста, Бала, ― Ситара схватила вторую руку Балы каким-то отчаянным, решительным жестом, и Басу с удивлением заметила, что руки женщины дрожали. ― Будь, пожалуйста, живой. «А разве может быть иначе?» ― хотела сказать Бала на столь странную просьбу, но вспомнив всё, произошедшее с ней, вдруг поняла, что да ― может. Но ведь это не зависело от нее? Или… Просьба была странная. И всё-таки Бала решила на нее ответить. Она мягко высвободила одну руку, и тут же сама сжала руку Ситары, внимательно посмотрев госпоже Дубей прямо в глаза. Они были темны настолько, что зрачок почти сливался с радужкой, оставляя лишь две бездонные глубины, в которых тонул всякий, кто осмеливался заглянуть слишком долго. В этих глазах не было тепла — только ровный, спокойный свет, какой бывает у звезд, слишком далеких, чтобы греть, но слишком прекрасных, чтобы отвести взгляд. ― Я сделаю для этого всё, Ситара, ― клятвенно пообещала Бала. ― Мне еще Дюжиной управлять. Ситара мягко рассмеялась, так, чтобы смех не показался Бале оскорбительным. В черноте ее глаз загорелись золотые искры — но тотчас гасли, словно их и не было, и лицо вновь становилось невозмутимым, как маска, снятая с лица спящей богини. Ситара явно хотела провести с ней побольше времени. Им принесли чай с угощениями, и они обсуждали последние новости в Дюжине, Ситара рассказывала сплетни, связанные с внезапной болезнью Басу и участием младшего Дубея в подготовке собственной свадьбы. Бала чувствовала себя хорошо, но внезапно вернувшийся Вимал прервал их разговор. ― Ситара, ― удивленно проговорил он. ― Здравствуй, невестка. ― Вимал, ― кивнула она, но Бала заметила, как напряглась ее изящная фигура, и почувствовала, как дрогнули пальцы. ― Я решила проверить, как тут моя будущая сестрица. ― Надеюсь, не сильно ее утомила. ― Вимал, ― осуждающе проговорила Бала. ― Визит Ситары очень меня порадовал, и я прекрасно себя чувствую, ― она сжала руку Ситары чуть крепче, и жена Девдаса посмотрела на нее. ― Я надеюсь, что ты еще посетишь меня, пока я не могу давать ответные визиты. В глазах Балы Ситара увидела благодарность, но не сразу поняла, за что именно. А потом благодарность вдруг окрасилась в теплые лучи летнего солнца, брызги горной реки, а в ушах Ситары зазвенел веселый смех. Она почувствовала, что еще пару секунд ― и на глазах появятся слезы. Чтобы спрятать их, и дать себе время, Ситара подалась ближе к Бале, и обняла ее. ― Обязательно приду еще, ― пообещала она. Визит Ситары словно снял с нее завесу какой-то тайны. Через пару дней, когда Индира отлучилась, чтобы решить какой-то вопрос, связанный со свадьбой, и Вимал отсутствовал по той же причине, к ней в комнату, воровато оглядываясь, в одежде простого прислужника зашел Секар Шарма. Бала совершенно некрасиво вытаращилась на него. ― Секар? ― удивленно спросила она, полная уверенности, что у нее галлюцинации. ― Бала! ― отчаянно выдохнул он, быстрым шагом преодолевая расстояние от двери до постели. Шарма уперся коленями в кровать, и одним широким жестом сгреб растерявшуюся Балу в объятья. ― Всемогущая Матерь! Джотсана рассказала мне, что произошло. Я чуть с ума не сошел от невозможности увидеть тебя! Его руки сомкнулись у нее на спине — те самые руки, которые когда-то знали каждый изгиб ее тела, каждую родинку, каждое место, где она боится щекотки. Бала аккуратно обняла его в ответ, не зная, что ответить. Что-то внутри нее сначала воспротивилось объятьям Секара, и ей захотелось отстраниться, но Басу переборола это чувство. Она крепче сжала ладони на его спине, ощущаю судорожное дыхание около своего уха. По ее телу пробежались мурашки, но это не было желанием или чем-то похожим. Бала думала об этом, и пока Секар продолжал ее обнимать, вдруг поняла, чем это было. Кровная связь с Вималом противилась тому, чтобы к Бале прикасался другой мужчина. Более того ― мужчина, которого Бала когда-то любила и, возможно, не смогла разлюбить до сих пор. Где-то глубоко, на самом дне, в темном углу, где она заперла их общее прошлое, что-то шевельнулось. Скребнуло коготком. Вздохнуло. Это было похоже на старую фотографию, которую находишь в книге: щемит сердце, на миг возвращаешься в тот день, когда ее сделали, а через секунду уже захлопываешь альбом. Она уткнулась носом в его плечо — и вдохнула. Запах. Тот самый, который когда-то сводил с ума, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. Но… ничего. Просто запах. Хороший, знакомый, чуть грустный — как запах дождя, который прошел вчера и уже не вернется. А в голове, пока он гладил ее по спине, по привычке, просто потому что когда-то так делал всегда, перед глазами встало другое лицо. Вимал. Тот, с кем она была почти каждый день с того момента, как очнулась, и с которым ее вот-вот свяжут узами брака. И от этой мысли, от воспоминаний, как он вчера, засыпая в ее постели, поцеловал ее в лоб и шептал что-то неразборчивое, сонное, теплое — от этой мысли внутри разлилось такое сладкое, щемящее, огромное чувство, что она едва не рассмеялась прямо в плечо Секару. Она поняла вдруг с кристальной ясностью: она продолжала любить Секара по инерции, по какой-то привычке, потому что для нее было естественно – любить его. Вимала она не любила, но она тянулась к нему всей своей сути, каждым нервным окончанием. Она отстранилась. Заглянула в его глаза — красивые, родные, такие знакомые. Увидела в них отражение себя прежней. Улыбнулась. Секар улыбнулся в ответ — той улыбкой, которой когда-то улыбался только ей, а теперь улыбался всем, и это тоже вдруг перестало ранить. ― Я рада, что ты пришел, ― сказала она то, что в любом случае было правдой. ― Я хорошо себя чувствую. С той заботой, что меня окружили, было бы преступлением не пойти на поправку в скором времени. Секар довольно рассмеялся. Он поцеловал Балу в висок, и только потом отстранился. ― Мы с Каширой и Камалом придумали целый план, чтобы я попал к тебе, и ни твоя мать, ни твой жених не узнали об этом, ― доверительно сообщил он. ― Ума хотела прийти, но Авур плохо себя чувствовал, и она осталась с сыном. Но думаю, мы нанесем тебе официальный визит в ближайшие дни. ― Я буду ждать вас, ― с улыбкой проговорила Бала, погладив Секара по предплечью. ― Пусть Авур поправляется. Когда буду в состоянии ― с радостью нанесу вам ответный визит, ― и тут она вспомнила куда менее веселые новости. ― И прими мои соболезнования. Секар, не уточняя, о ком она говорила, кивнул. Но, как и Вимал ― как-то не особо опечаленно, хотя у Секара было больше поводов скорбеть. Всё-таки, двоюродная сестра. ― Спасибо, ― сказал он, но как-то автоматически, то, что он должен был сказать. ― И да, Бала… Он запнулся. ― Секар? ― Обратись ко мне, если тебе нужна будет помощь. Любая помощь, ― произнес он негромко, а от того более весомо. Бала чуть нахмурилась, не совсем понимая, о чем говорит Шарма, и Секар, уловив что-то в ее янтарных глазах, объяснился. ― Со всем этим неясным ритуалом, нападением на тебя. Я помогу всем, чем смогу, только скажи. И если… если помощь понадобится с Вималом, то я сделаю всё, что смогу. «Какая помощь мне может понадобится с Вималом?» ― чуть было не спросила Бала, а потом вспомнила. Секар считал Вимала… не то чтобы опасным, скорее, ненадежным. Яростным, нетерпимым, озлобленным. И даже если он не имел на это право, он переживал за Балу, хотел ей помочь. Хотел, чтобы она знала, что он всегда будет на ее стороне, и сделает всё ради ее спокойствия и безопасности. ― У нас с ним все хорошо, ― сказала Бала то, что в любом случае было правдой. ― Мы хорошо понимаем друг друга, и у нас неплохо получается работать в команде. Нет причин для беспокойства. ― Я рад, если это так, ― Секар чуть улыбнулся. ― Но всё равно, знай это. Я помогу тебе, Бала, чтобы не случилось, ― и он поцеловал ее в щеку. ― Время уходит. Мне пора. Внутри была полная пустота и одновременно разрыв. Оттуда, из этой пустоты, поднималось что-то огромное, теплое и болезненное, толкалось в грудь, требуя выхода. Это была вся та любовь, которую она так старательно душила годами. Она подняла голову, встретилась с его взглядом — и на секунду время остановилось. Свадьбы не стало. Кольца не стало. Остались только двое и тишина между ними, звенящая, как натянутая струна. Бале могло показаться, но Секар словно хотел сказать что-то еще. Смутно она будто представляла, что именно, но внутренне сопротивлялась тому, чтобы развить эту мысль, и решила, что делать этого не стоит. Она улыбнулась Секару на прощание, коротко поцеловала его в щеку, и Шарма ушел также стремительно, как и появился. Его посещение оставило какое-то спутанное ощущение. Жаркая волна ударила в лицо, заливая шею, уши, щеки. Сейчас она, наверное, пунцовая, как маков цвет. Хорошо невеста — пылает при встрече с другим мужчиной. Она моргнула, и ресницы стали мокрыми. Горло перехватило спазмом. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать той девчонкой, которая умела смеяться звонко и беззаботно, а не сидеть здесь, в постели, которую она так часто в последнее время делила с Вималом, с тяжестью его обручального кольца на пальце. А потом струна лопнула. И где-то в самой глубине, робко и отчаянно, шевельнулось предательское: «А может, не поздно?». Но она тут же затоптала этот росток, затоптала паникой, приправленной острым, тошнотворным чувством вины перед тем, другим, кто приходил к ней на более чем законных основаниях почти каждый день. На следующий день, ее посетили Харшид и Фиген Тхакуры. Бала была рада кузенам. Они задали несколько рядовых вопросов о ее самочувствии, который задавал каждый, кто оказывался в ее комнате, но Бала чувствовала, как они оба смотрят на нее через-чур пристально. Харшид рассматривал ее, стараясь скрыть, а Фиген смотрела, почти не скрываясь. Чуть позже пришли Камал, Кашира и Джотсана. И зашли они, воровато оглядываясь ― Индира явно не одобрила бы стольких гостей у постели ослабленной дочери. Какое-то время они еще разговаривали о чем-то простом, семейном, но когда Бала почувствовала в себе достаточно сил, она спросила: ― Вимал многое мне рассказал. Но есть что-то еще, верно? Кашира первая решила заговорить.      ― Служанка, пришедшая за тобой, была из дома Шарма. Ты ничего не помнишь? Бала почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Никто из присутствующих не выглядел удивленным словам Каширы. Для них казалось естественным, что Бала помчалась в дом Шарма, думая, что с Секаром что-то случилось, и Бала не могла их винить. Вполне возможно, что выманивший ее из дома враг прикрылся именем Секара, зная, что тот до сих пор важен для наследницы Басу. Бала сама в это охотно поверила. ― Нет, но когда мы заговорили о том, как я вышла из дома, то на ум пришло имя Секара, ― признаться было нелегко, но она сказала. Никто ничего не сказал ей на это. ― Но ведь с ним все хорошо? ― спросила она, пытаясь сейчас вспомнить, выглядел ли Секар больным или раненным, когда приходил к ней вчера. Будто нет. Встревоженный, взволнованный, но крепкий и здоровый. ― Все нормально. Скорее всего тебя обманули намеренно, ― произнесла Фиген Тхакур своим хрипловатым голосом. Она возвышалась темной фигурой над сидящими на кровати Джотсаной и Каширой, с копной темных волос, в черном шальвар-камиз, вся увешенная тяжелыми золотыми украшениями. ― И вы тоже все думаете, что это связано с мессией? ― спросила Бала. ― Мы думаем, что собирается свита, ― вдруг негромко сказал Харшид, глянув на сестру своими карими глазами. Какие-то смутные воспоминания пронеслись в голове Балы, но она не смогла вспомнить, что означало это слово. То есть, она понимала, что «свита» ― лица, сопровождающие какую-нибудь важную особу, но что это значило в контексте всего происходящего она не могла понять. ― Свита? ― повторила она. — Это особые люди для мессии, которые будут служить ей, станут ее приближенными и доверенными лицами, ― вдруг вступила в разговор Фиген. Бала чуть нахмурилась. ― Но я не понимаю, зачем нужна свита? Разве Дюжина и так не будет служить мессии? ― Дюжина — это люди, ― начал Харшид, явно стараясь сдержать свой «проповедческий» тон, но как наследник второй брахманический семьи неизменно «скатывающийся» именно к этой манере речи. ― Со своими земными делами и заботами. Свита же откидывает все, что не связано с мессией, посвящает ей жизнь. Например, если мы говорим о брахмане в свите. Он не должен отвлекаться на другие службы, на другие дела, он служит только ради мессии. Свита посвящает свою жизнь мессией, ее нуждам. Бала выдохнула. Потерла виски, пытаясь собраться с мыслями. Остальные слушали Тхакуров молча. ― В общем, двенадцать нянек мне и моему ребенку будет обеспеченно. ― Не двенадцать, ― вдруг возразил Харшид. ― Шесть по каждой чакре, и седьмая ― сама мессия. — Значит, рождение мессии ― дело решеное? ― опасливо поинтересовалась Джотсана. Если раньше, при Видии Басу считалось, что рождение мессии станет началом конца этого мира, то во время правления Радхи Басу появился другой вариант развития события. Появилось мнение, что мессия, усердно служа, исполняя волю Махакали, сможет отсрочить конец мира. Разные семьи Дюжины придерживались разного мнения на этот счет. Индира почему-то придерживалась старого, что мессия принесет конец этому миру, хотя ее мать считала по-другому. Амрита Дубей тоже разделяла мнение Радхи Басу, и его же придерживался Девдас Дубей. Между наследниками не было какого-то единого мнения на этот счет. Хотя бы потому, что появление мессии зависело от слияния родов Басу и Дубей, а до помолвки Балы и Вимала вероятным казалось, что дочь Балы, или дочь Джотсаны, свяжет свою судьбу с сыном Девдаса Дубея. А сейчас они оказались в такой ситуации. ― Скорее да, чем нет, ― неожиданно уверенно проговорил Харшид, но следующие слова дались ему с видимым трудом. ― Потому что… Один из свиты уже объявился. Тот, кого называют «Гончий», человек с дымчатой вишуддхой. Тот, кто наблюдает прошлое, настоящее и будущее, становится всеобщим благодетелем и долгожителем, свободным от страданий и недугов, разрушителем бесконечных опасностей, и кому Боги не способны противостоять. Гончий, способный убить кого угодно, когда угодно и где угодно, чтобы спасти мессию. Вишуддха. Имя вырвалось раньше, чем Бала успела подумать. ― Эдмунд Лайтвуд. Кашира, Джотсана и Фиген переглянулись, но прежде, чем они решили, как относится к этой информации, и что вообще можно спросить у сестры об этом, Камал тихо произнес: ― Да. И Ила… Она умерла не просто так. Ее убили. Эдмунд Лайтвуд. Когда последние слова, имя Эдмунда Лайтвуда, слетело с его губ, оно не просто повисло в воздухе — оно обрушило за собой все звуки мира за пределами комнаты наследницы Басу. Осталась только тишина. Но это была не та тишина, которая бывает ночью в пустой комнате. Нет. Эта тишина была живой, дышащей, огромной. Она втекала в уши, заполняла каждую клеточку, давила на барабанные перепонки тяжелой, плотной массой. В ней можно было утонуть — и она тонула. Тишина звенела. Высоко, тонко, где-то на пределе слышимости — так звенит кровь в жилах, так звенит воздух перед грозой. Она росла, разбухала, растягивала секунды в бесконечные мгновения. Одна секунда длилась целую вечность, другую, третью — и в каждой из этих вечностей ничего не происходило, кроме одного: все, кроме Харшида, смотрели друг на друга. Признание легло на плечи Камала тяжелым грузом, лишила возможности пошевелиться. Руки, ноги, губы — все стало чужим, налитым свинцом. Хотелось пошевелиться, сглотнуть, моргнуть — но любое движение казалось кощунством, вторжением в эту хрупкую, оголенную тишину. ― Что? ― едва слышно прошептала Фиген, внезапно первая обретая способность говорить. ― Она хотела пустить слух, что Бала беременна от Секара, ― объяснил Камал, глядя только в янтарные глаза сестры, и думая о том, что они все сейчас поступали с Балой несправедливо и даже жестоко. Она очнулась не так давно, еще не была достаточно сильной, а они вываливали на нее столько информации. Но он уже начал говорить и не мог замолчать. ― Что только из-за того, чтобы покрыть такую связь, ты выходишь замуж за Вимала, а он настолько желает встать выше брата, обрести власть, что готов взять себе бастарда. Эдмунд сказал, что Ила говорила, что ни ты, ни Вимал счастья не увидят. И он просто… сделал это. Свернул ей шею. Он сказал, что когда услышал о том, что она хочет навредить тебе, его как подменили. Слышно было, как бьются шесть сердец, стучащих вразнобой, громко, как барабаны на похоронах всего, что было до этого момента. Слышно было, как воздух входит в легкие и выходит обратно — со свистом, с хрипом, с болью. Эти слова имели вкус. Горький, металлический, как кровь на губах. И цвет — мутно-белый, как пелена перед глазами, когда теряешь сознание. ― Он выполнял свою задачу, ― сказал Харшид. ― Как Гончий. Устранил угрозу. Бала хотела что-то сказать. Открыла рот — и поняла, что разучилась говорить. Голос умер, исчез, растворился. Язык прилип к небу, губы пересохли. Можно было только стоять и слушать, как тишина разрастается между ними, превращаясь в стену, в пропасть, в океан, который нельзя переплыть. Бала вдруг оказалась в центре этой вселенской пустоты и чувствовала, как признание, сказанное ими, все еще витает в воздухе, пульсирует, дышит. Оно не ушло, не растворилось — оно стало частью тишины, ее ядром, ее сердцем. И это сердце билось медленно, тяжело, отсчитывая последние минуты их прежней жизни. ― А кто еще входит в свиту? ― спросила Кашира то, что спросила бы Бала, будь у нее силы. ― Мы можем узнать, кто это? ― Кто-то из близких, ― ответил Харшид, и снова заговорил тем же тоном. ― Манипура — это чакра для мессии, она дарует знание строения тела, силу творить и разрушать, влияние на весь мир, власть над желаниями, разрушение скорбей и болезней, возможность входить в тело другого, обманывать смерть, создавать золото, открывать средства от болезней, видеть посвящённых и находить скрытые сокровища, а также потала-сиддхи, постоянное счастье. ― Эту чакру сильно изувечили у меня, ― вспомнила Бала рассказ матери и Девдаса, и рефлекторно коснулась своего живота, на два пальца выше пупка, там, где находилась эта самая чакра. ― Да. Еще одно доказательство, что речь идет о мессии, тебе вырезают чакру, которая находится в животе, чтобы ты не смогла зачать и кармически прервать твою связь со столь важным центром, ― говоря это, Харшид на секунду сжал зубы так сильно, что Бала будто бы услышала их скрип. Кузен сделал вдох, выдох, и продолжил. Пытался звучать спокойно, но было слышно, как он злится из-за случившегося с Балой. Харшиду понадобилось пару секунд, чтобы взять себя в руки и продолжит. ― Чакра Свадхиштхана ― это чакра связи. Про нее известно меньше всего, но принято считать, что она у того, кто будет рядом всегда, защищать, поддерживать, но не так, как Гончий, а по-другому. Я думаю, это или Джотсана, или Камал. Как главная твоя опора. Анахата, что делает человека ясновидящим и яснослыщашим, принадлежит Душевладелице, той, кто усмиряет гнев, утешает ярость, успокаивает боль. Владелица душ превосходит всех мудростью и благородством поступков, та, чьи чувства полностью под контролем, а ум полностью поглощён осознанием Брахмана. ― Анахата… ― негромко проговорила Бала. ― Я видела ее у Каширы. Кузина крупно вздрогнула. Джотсана тут же протянула руку и крепко сжала маленькую, бледную руку Каширы. ― Да, я помню, ты мне сказала, ― тихо проговорила она. ― Неужели я… ― Пока мессии еще нет, Махакали может выбирать среди нескольких ближних, ― возразил Харшид, стараясь утешить сестру. ― Кто-то окажется более надежным, более выносливым. Услышьте меня ― свита посвящает свою жизнь мессиям. В некоторых легендах сказано, что все члены свиты, кроме Гончего и Брахмана, умирают в тот же миг, как погибает мессия. «Посвятить свою жизнь» — это не просто фигура речи. Камал нахмурился. ― Брахман… ― Он должен был появиться первым со своей Муладхарой, возвестить о приходе мессии. Но среди тех, кого я знаю, даже отдаленно нет ничего подобного. Бала хмыкнула. ― Чакра расположена довольно интимно, это не Вишуддха на горле, ― заметила она. Чакра Муладхара располагалась в области промежности рядом с половыми органами, как писалось в «Шива-самхита», древнем санскритском тексте по классической йоге и индуистскому оккультизму ― «двумя пальцами выше ануса, двумя пальцами ниже лингама (пениса), на четыре пальца в ширину». ― Но если она есть, она чувствуется, ― несколько смущенно пояснил Харшид. ― Я даже отдаленно не ощущаю кого-то, кто медитировал бы на нее. ― Но и мессии пока нет, я даже не беременна, ― заметила Бала. ― Но почему тогда у Каширы и Эдмунда… ― Я же говорю, Гончий единственный из свиты, кто не умирает вместе с мессией, а живет дальше. Если существует опасность уже сейчас, он должен ее устранять. Защищать мать будущей мессии. Кроме того, мы говорим о божественных промыслах, а не о математических уравнениях или твоей реставрации, Бала, ― несмотря на тему разговора, Харшид позволил себе легкую улыбку, и она, как в зеркальном отражении, появилась на лицах всех слушателей. Хотя самой Бале показалось, что ее улыбка получилась несколько истеричной. ― Здесь нет места логики и четкому порядку. Все будет так, как сделают Боги. ― Итак, у нас уже есть Гончий, те, кто могут быть связанным и душевладелица, ― подвела невеселый итог Джотсана. ― Кто еще в свите? ― Целитель с чакрой Сахасрарой. Тот, высший из людей, кто контролирует своё сознание и знает это место, будет способен исцелять любые раны мессии, дотягиваться до них через огромные расстояния и поддерживать жизнь. И наконец, воин ― чакра аджна. Воин способен по своей воле быстро достигать другого тела и стать наиболее выдающимся святым и мудрецом, всезнающим и всевидящим, обретает сверхъестественных и неведомые силы, положение творца, хранителя и разрушителя трёх миров. ― Я не понимаю, ― прервала его объяснения Бала. ― Есть Гончий, связанный и Воин, и они делают одно и тоже? Харшид покачал головой, но ответила за него внезапно Фиген. ― Гончий убивает кого угодно, невзирая на его статус. Связанный, которого в некоторых книгах называют Щитом, позволяет крепко стоять на земле, но это условное название. Известно, что тот, кто в свите обладает Свадхиштханой, стоит всегда рядом с мессией, наиболее близкий к ней, и подпитывает ее своей энергией. А Воин, в свою очередь, способен перемещаться на сотни километров, лишь бы защитить, бороться. Это может быть и про ментальную борьбу ― ставить блоки, защиты, укрывать и защищать. Но самое главное ― свита работает как единый организм. ― Бала, учитывая, что мы, вероятно, говорим о твоем будущем ребёнке, я не хочу тебя пугать, но… ― Харшид запнулся, давая Бале оценить, насколько она хочет слышать то, что он может ей сказать. ― Говори, ― решительно заявила Басу. У нее не было вариантов. Вокруг нее мир сходил с ума, происходило столько всего, и если это всё завязывалось только на том, что она должна была стать матерью мессии, она должна была знать столько, сколько было известно. Не только ради себя, но и ради будущего ребенка. ― Быть мессией непросто, ― выдохнул Харшид. ― Свита поддерживает ее физически и духовно, но служить нашей Богине будет только она одна или он один. Приносить в жертву свою кровь, плоть. Связывать нас, простых смертных, с Темной Матерью, быть ее частью, и при этом оставаться в собственном сознание. Это очень непросто. Поэтому это и должен быть общий ребенок Дубея и Басу. Так неподъемная ноша станет просто тяжелой. ― И что нам сейчас делать? ― спросила Джотсана. ― Свита соберется из близких, ― повторил Харшид. ― Выбирать будем не мы, Махакали, но нам будут даны знаки. Надо смотреть внимательно. Выберут верных. И, я думаю, всё-таки Махакали выберет по одному из первых семей. Брахман скорее всего будет из семьи Дубеев, но я не знаю, кто. Возможно, он тоже родится позже. ― А почему не Девдас или Вимал? ― спросил Камал, но тут же поморщился от своего предположения. Он явно не особо доверял Девдасу теперь, когда его непричастность к произошедшему с Балой нельзя было доказать, да и в целом не особо был расположен к этому своему дяде. А Вимал… он станет супругом следующей главы Дюжины, супругом львицы, отцом мессии. Не слишком ли много власти он получит, став еще и брахманом в свите? Несмотря на то, что сейчас Вимал относился к Бале более, чем по-доброму, уважительно и даже будто любяще, он все еще оставался человеком, стремящемся к власти. Тем, кто хотел подняться со своего положения второго наследного сына до кого-то более сильного и значимого. Он хотел стать властителем. Так не лучше ли было бы давать ему эту власть крупицами, ровно столько, чтобы он оставался верен Бале и их браку? Харшид покачал головой, и сказал то, о чем Камал и подумал. ― В свиту не входят родители и супруги. Вимал, как отец ребенка, и так будет иметь на него влияния. А Девдас управляет Дюжиной. Если он еще и станет брахманом при мессии, в его руках соберется слишком много власти. В идеале, у него родится сын, у вас с Вималом ― дочь, которая станет мессией. Сын станет брахманом при мессии, пока Девдас сам управляет Дюжиной, а когда дети вырастут, брахман может смениться, ― он задумчиво погладил подбородок. ― Среди тех, кто еще может быть, я бы советовал приглядеться точно к Секару Шарма, Сунилу Дикшиту, Ситаре, Уме. Кто-то из нас тоже войдет в свиту, я чувствую. Но пока это всё, что мы можем. Наблюдать и ждать. ― Худший расклад, ― устало выдохнула Бала, но тут Харшид протянул руку и крепко сжал своими горячими пальцами прохладные, тонкие пальцы Басу. ― Ободрись, сестра, ― как можно ласковее произнес он. ― Скоро твоя свадьба. Махакали призвала Гончего, чтобы защищать тебя. Будем уповать, что он справиться с этим. ― А Джеймс Стюарт, ― вдруг негромко произнесла Джотсана. ― Какая у него рол во всем этом? Он же не просто так появился там, где измывались над Балой? Бала посмотрела на нее, но сестра чуть смущенно отвела взгляд. Старшая Басу вспомнила, что ее и вправду вернул домой Джеймс Стюарт, и когда подтвердилась его непричастность к произошедшему, что не он всё это сделал с ней, ему оказали необходимую помощь и отпустили. А еще у них с Джотсаной было свидание. Бала как-то не думала ни о нем, ни о его намечающей связи с сестрой, просто не находила сил на это… Пожалуй, стоило исправляться. ― Определённо не просто так, ― решительно заявил Харшид, посмотрев на Джотсану. ― Но я еще постараюсь разобраться. Может статься, что у него и вправду выдающаяся роль во всем этом. На этом они все разошлись, полные неожиданной информации. Все это предстояло обдумать, а потом, в наилучшем варианте ― выгодно использовать. Бала откинулась на подушки и прикрыла глаза. На пару долгих минут она пожалела, что в этот вечер ― и в эту ночь ― рядом с ней не было Вимала. Она бы сейчас не отказалась от того чувства защищенности и спокойствия, которое он давал ей в последнее время. Но Вимал был занят, и Бала не могла послать за ним даже при всем желании. Она засыпала в одиночестве. Под веками у нее сияли разноцветные лотосы с санскритскими буквами. Малиновый с четырьмя лепестками, с изображенным в центре желтым квадратом, эмблемой земли. Алый лотос с шестью лепестками, в середине — белый полумесяц, символизирующий Варуну и стихию воды. Золотой лотос, который переливался, меняясь с золотого на цвет тяжёлых дождевых облаков с десятью лепестками, с треугольной областью огня в центре, сияющей, как восходящее солнце. Золотой, или глубокий кроваво-красный лотоса с двенадцатью лепестками, и с дымчатым шестиугольником, областью воздуха, в центре. Дымчато-пурпурный шетснадцатилепестковый лотом, в основании которого лежала область эфира в форме круга, подобная полной луне. Лотос с двумя лепестками, сверкающий, как цепь вспышек молний, внутри которого белый треугольник с вершиной, обращённой вниз. Светящийся белый лотос с тысячей лепестков, слегка окрашенных розовым светом восходящего солнца, внутри которого — полная луна, заключающая в себе треугольник, сверкающий, как молния. Бала заснула, считая эти лепестки, и всю ночь спала спокойно и крепко.