Между жизнью и смертью

Когда Чонгук утром спустился вниз, его брат уже давно уехал на работу, а женщины с дьявольским одушевлением любителей-диетологов готовили ему "облегчённый" завтрак. И так—каждое утро, с тех пор как он в Лондоне. До девяти они держат его в постели; потом наполняют ему ванну; потом одна из них стоит внизу у лестницы с протянутой рукой, чтобы он, не дай бог, не оступился, и подбадривает его идиотской улыбкой. А вторая— сегодня это жена брата— сидит в столовой за столом, где расставлена вся его скудная еда. Чонгук посмотрел с тоской: два круглых печенья из чего-то вроде опилок на клею, квадратик ненасыщенного маргарина, половинка грейпфрута без сахара, чёрный кофе и, предел отвращения, некое бесцветное, дрожащее вещество в стеклянной вазочке—по видимому, так называемый йогурт. А родная тётя, отстояв дежурство внизу лестницы, уже тут как тут и протягивает две таблетки и стакан воды, запить. — Эта диета меня уморит, —вздохнул он —Что ты! Не такая уж строгая диета. Вот если бы у тебя ещё и диабет был... Он проглотил лекарство, йогурт презрительно отверг, прикрыв вазочку салфеткой, и под заботливыми взглядами обеих женщин приступил к кислому грейпфруту. —Куда вы сегодня думаете отправиться на прогулку, Чонгук? Он уже гулял по Кингс-роуд, равно дивясь и на магазины, и на покупателей. —Куда сегодня? --переспросил он. —Не знаю, может быть, на набережную Виктории. —Правильно! Прекрасная мысль! —Да, я подумал, что надо, пожалуй, взглянуть. —Чонгук.—женщина забрала у него тарелочку с ненасыщенным маргарином, чтобы он не увлекался.— А после обеда, если не будет холодно, поедем все вместе в Кенсингтон-гарденс и посмотрим Питера Пэна. Но было холодно, даже морозно, да ещё туман. Чонгук радовался шарфу, которым обмотала ему шею тётя, хотя лучше бы она, прощаясь, не смотрела на него так жалостливо, словно теперь ей если и предстояло его ещё увидеть, то только в покойницкой. А он не чувствовал себя больным, просто ему было смертельно скучно. Нынче утром даже прохожих встречалось мало, чтобы хоть развлечься видом длинных волос и четок на шеях, и средневековых железных заклепок, и сапог в цветочек, и лохматый пальто под стать таким же лохматым афганским гончим. Роящая молодёжь, всегда равнодушно идущая мимо, сегодня пряталась по тесным кафе со странными названиями: "Уютный Ют", или, например, "начало любви" Он перешёл через Кингс-роуд и спустился к реке. В это утро, утро 29 февраля, вода оказалась совсем свинцовой. В тумане все краски пропали, даже мост, который нравился ему своей бело-синей стройностью, утратил сходство с веджвудским фарфором, из мути проступал лишь коричневый остов. Чонгук прогулялся до моста, потом назад, снова перешёл через улицу. Он моргал и тёр глаз. Никакой соринки в глазу не было, было только маленькое слепое пятнышко. Но ощущение осталось такое, будто, что-то попало в глаз и никак не сморгнёшь. Осталось, по видимому, уже на всю жизнь. *** Чонгук, борясь с дремотной тропической жарой, обдавший с ног до головы, едва приступил порог, сел, достал свои новые очки и прочёл подпись под портретом : "Начальник следственного отдела из Кенбурн-вейла, возглавливающий следствие, прибыл на Кенбурнское кладбище, где был обнаружен труп молодого парня". Он медленно вчитывался в строки: "Сегодня утром в одной из гробниц на Кенбурнском кладбище, был найден труп молодого парня". Тело во время ежемесячного осмотра гробницы гробницы обнаружил мистер Ким Сокджин, житель Кенбурн-лейн, работающий сторожем на кладбище. Начальник следственного отдела Ким Намджун говорит: "Здесь, безусловно, имело место преступление. Больше я в настоящие время ничего прибавить не могу ". Мистер Ким Сокджин рассказал: "Гробница принадлежит семье Ким, некогда занимавшей в Кенбурге видное положение. В своё время Кимы положили в банк некоторую сумму на содержание гробницы, однако замок на её двери уже много лет как сбит. Нынче утром я, как всегда в последний вторник каждого месяца, собирался подмести пол в склепе и положить цветы на гроб миссис Ким. Дверь была плотно прикрыта и, как я ни толкал, не поддавалась. Пришлось воспользоваться инструментом. Когда я её открыл и спустился по ступеням, то увидел труп этого парня, он лежал на полу между миссис Ким и напитаном Кимом. Меня это страшно потрясло. Вот уж где, кажется, никогда бы не ожидал встретить мёртвое тело" Последняя фраза показалась Чонгуку смешной, но переведя взгляд на фотографию гробницы, он снова помрачнел. Громоздкая конструкция в стиле готического возрождения. На крыше — два мёртвых льва, и их попирает ногами грозный воин-победитель. Вся группа отлита из чёрного чугуна. Должно быть, кто-то из Кимов был охотником по крупной дичи. Ниже— полуоткрытая дверь, вся испещренная героическими фрезками, и за нею— непроглядная темнота. А вокруг, клоня долу пыльные вечнозелёные ветви и закрывая голову воина, растут падубы, излюбленные деревья кладбищенских архитекторов. Хороший снимок. Оба снимка высокого качества, в лице Намджуна уловлена та страсть с несгибаемая целеустремлённость, без которых нет хорошего полицейского, хотя Чонгук до сих пор не наблюдал этих качеств у брата. И теперь уже не дождётся случая наблюдать. Он вздохнул и отложил газету. Не хватало духу дочитать до конца. Можно держать пари, что Намджун и сегодня, выйдя вечером к столу, поинтересуется последними покупками тёти и справится о здоровье дяди, совершенно как ни в чём не бывало. Сделает вид, что знать не знает, о чём там напечатано в вечерней газете. Но только теперь будет ещё невыносимее. Намджун больше не сможет его обманывать, теперь его молчание недвусмысленно выразит то, о чём Чонгук и так догадывался: что он считает дядю человеком профессионально конченным и ни на что не способным— разве что схватить за руку в деревне магазинного воришку да выследить в Суссекских холмах бандитский притон, где в нарушение устраивают петушиные бои. По-видимому, он заснул и проспал довольно долго. А когда проснулся, газета уже исчезла, перед ним стояла женщина и держала поднос с ужином: холодная курятина, и опять эти проклятые сухари, и сырок, и две белые таблетки. — Где Намджун? — Он только что вернулся со службы. Сейчас закончит обедать и придёт, выпить с тобой кофе. Да, и опять будет говорить о погоде. Намджун был очень высокого роста, немыслимо худ, кожа да кости, лицо всё в глубоких складках; впрочем, улыбка делала его обоятельным, почти красивым. И всё же видно было, что они родственники — много общих чонгуковых черт. Сейчас Намджун как раз улыбался, налив кофе и поставив чашку перед Чонгуком. — Смотри-ка , у тебя "Утопия"? Ну , разве таких слов ждёшь от человека, который весь день был занят расследованием убийства? А ведь по виду не скажешь. Серебристо-серый костюм и лимонно-жёлтая рубашка бесспорно те же самые, в которых он уехал с утра, но выглядит совсем свежим, словно только что из рук камердинера. А тонкие, чистые пальцы держат кожаный переплёт "Утопии" так, будто в жизни и не касались ничего более грубого. Подсунув дяде под голову диванную подушечку, Намджун принялся рассуждать об "Утопии". Он весь кипел от возмущения. Его брат не только низкий сноб, он ещё и чудовище жестокости, садист. Сидеть и читать лекцию об идеализме, когда душа полна как раз противоположным! Ведь знает же, что дядя принёс с собой не только "Утопию", но и ту антиутопию, о которой сообщает газета. И это— мальчик, которого он, Чонгук, учился когда-то снимать отпечатки пальцев! В холе зазвонил телефон. Слышно было, как одна из женщин взяла трубку. Намджун явно ждал этого звонка. Когда она вошла позвать его к телефону, Чонгук уловил быстрый многозначительный взгляд, которым они обменялись, и Намджун ещё еле заметно покачал головой— мол, этот звонок и всё с ним связанное должно оставаться тайной для их гостя. Звонит, конечно, кто-нибудь из подчинённых, чтобы доложить новые данные по делу. Несмотря на обиду, Чонгуку безумно хотелось узнать, что они там ещё выяснили. Он прислушался, но из-за двери доносился только звук голоса, а слов было не разобрать. Чонгук с трудом удержался, чтобы не распахнуть дверь, или впрямую спросить Намджуна, когда тот возвратится. Ведь ясно, что он ответит: "Ни к чему тебе об этом беспокоиться" Поэтому он не стал дожидаться возвращения Намджуна, а взял свою "Утопию" и пошёл к лестнице, пожелав женщине спокойной ночи и коротко кивнул на ходу брату. Постель— вот место для маразматиков вроде его. Он лёг, укрылся, надел очки. Потом открыл книгу. В глазах был словно песок. Но глаза ведь его не обманывают? Он недоумённо пригляделся. И захлопнул книгу. Текст был латинский. В ту ночь ему снились сны.