Между жизнью и смертью

Ему приснилось, будто Намджун раскаялся и лично повёз его на Кенбурнское кладбище осматривать гробницу Кимов. И когда он наконец проснулся, то почувствовал, что вернулся домой, не побывав на месте, где обнаружено тело, просто не может. В десять он, как обычно, спустился вниз, где его ждал тот же балаган "Пшеничная соломка" и апельсиновый сок, а у нижней ступеньки стояла одна из женщин. В остальном же всё– как всегда. — А куда вы сегодня пойдёте на прогулку, Чонгук? — К вокзалу Виктории, — ответил он, но не добавил, что намерен справиться о расписании поездов, и молча выслушал охи и ахи по поводу такого дальнего пешего маршрута. Разумеется, он не пешком пойдёт. Уж наверно, туда ходит автобус. Одиннадцатый, кажется. Одиннадцатые всегда идут один за другим, если, конечно, не стоишь на остановке и не ждёшь как раз одиннадцатого. Сегодня Одиннадцатые и двадцать вторые номера, похоже, бастуют, а вот автобусы в сторону Кенбурн-вейла только и знают, что выруливают из-за угла и катят дальше по Гантер-гроув. Ему нестерпимо захотелось хоть одним глазком взглянуть на Кенбурнское кладбище. Люди Намджуна там уже, конечно, всё осмотрели, а просто посетить кладбище имеет право всякий. По крайней мере, можно будет дома описать знакомому, как выглядит эта гробница, и потом сказать, что, мол, какая жалость, пришлось вдруг уехать. А вокзал Виктории подождёт. Да и вообще справки можно навести по телефону. Опять подошёл автобус, который следует до Кенбурн–вейла. Спрашиваешь, на какой остановке сойти, чтобы попасть на кладбище. Чонгуку не хотелось — только вызовешь снисходительно улыбку кондуктора–вестиндица, который примет тебя за очередного экскурсанта с некрофильскими наклонностями, — поэтому он купил билет до конца и расположился на сидении как турист, который послушался умного совета и осматривает Лондон с крыши автобуса. Когда он свернул на Элджин-кресент, Чонгук потерял ориентацию. Бог его знает, как теперь угадать, где кончится Северный Кенсингтон, или Ноттинг–хилл, или где там они сейчас едут, и начнётся Кенбурн-вейл? Вокруг были как раз такие переулки со старыми однотипными домами, но ведь действительно с тех пор прошло тридцать лет, и рядом с ними выросли высотные дома и квартиры муниципальной застройки. Тут он вдруг увидел дорожный щит с надписью: "Кенбурн". И дальше на каждой табличке с названием улицы: Копленд–террас; Гейдельбергроуд. Очевидно, где-то здесь и кладбище. Чувство обиды и унижения прошло, душа его взыграла. Автобус, грузно прокряхтывая, описал почти полный круг и выехал на Кенбурн-лейн, широкую, без деревьев, забирающию в гору улицу. Вдоль неё тянулись азиатские продуктовые магазинчики, приземистые пивные начала века, ломбард, табачные лавки. Он только было подумал, что тут нелегко будет отыскать кладбище, как автобус преодолел подъём и слева показалась высокая желтокаменная арка с колоннами. Створки из кованого железа, большие, как в воротах какой–нибудь восточной крепости, стояли распахнутые, и, крошечный рядом с их внушительными размерами, маляр подновлял чёрной краской металлические прутья. Чонгук позвонил, автобус затормозил у остановки "по требованию". Вдоль голой улицы сквозил резкий ветер, пришлось поднять воротник пальто. Свинцовое небо, казалось, набухло снегом. Не видно было ни зевак, ни полицейских автомобилей, и, когда Чонгук проходил под аркой ворот, ни маляр, ни кладбищенский служитель у будки— мистер Сокджин?— не сказал ему ни слова. Очутившись на территории кладбища, Чонгук сразу вспомнил, что доктор назвал его огромным и фантастическим. Он не преувеличил, он только забыл ещё сказать, что оно было, возможно из-за своих размеров и нехватки рабочей силы, в страшно запущенном состоянии. Чонгук стоял, обводя взглядом широкую картину запустения. На переднем плане распологалось одно из тех строений, какие есть на каждом крупном кладбище, но неизвестно, для чего предназначены. Не храм и не крематорий, а скорее всего помещение кладбищенской конторы и уборные для посетителей. Выстоено оно было в стиле римского собора Святого Петра. Не столь грандиозное, понятно, но достаточно внушительное. К несчастью для жителей Кенбурн-вейла, его архитектор был не Берлин, купол получился слишком мал, колонны — чересчур толсты,а строительным материалом послужил такой же жёлтый песчаник, из какого была сложена и арка ворот. Из него же были сооружены две колоннады, расходящиеся наподобие двух обнимающих рук и снова смыкающиеся рядах в ста от Святого Петра, где высилась ещё одна арка, увенчанная статуей крылатой Ники. Вне этого кольца колонн, вплоть до наружных стен кладбища, из-за которых выглядывал лазарет Святого Биддульфа, простиралась совершенно дикая земля, заросли кустов и деревьев, и среди них лишь кое-где торчали верхушки облупленных надгробных обелисков. Внутри колоннады, правда, замечались попытки навести мало–мальский порядок. Были слегка подстрижены заросшие газоны, обрезаны кусты, обнажились замшелые мобильные памятники, ангелы с мечом, пушечные лафесты, сломанные колонны, плачущие Ниобеи, а под самой стеной Святого Петра—два мавзолея размерами с небольшой дом. Напрягая зрение, Чонгук сумел прочесть, что в одном мавзолее покоится принцесса *Адальберта*, а в другом—Его Светлейшее Высочество *Вальдемар Ретцкий.* Действительно, грандиозный некрополь, занимающий в Кенбурн-вейле площадь, которую можно было бы отдать бездомным. Всё это производило глупое впечатление. И в то же время довольно зловещее. Даже просто жуткое. Никогда ещё, ни в морге, ни на месте убийства, не ощущал Чонгук так ясно гнетущее дыхание смерти. Крылатая Ника–Победа сдерживала бег своих коней на фоне сумрачного, почти чёрного неба, и под арками колоннады тоже притаился мрак. Кажется, ни за что на свете не ступил бы под эти тёмные арки, чтобы прочесть надписи на бронзовых досках по жёлтым сырым стенам. А ночевать в таком месте не остался бы, даже если бы посулили в награду вернуть молодость и здоровье. Чтобы огляделся кладбище, Чонгук поднялся по ступеням Святого Петра. И посмотрел сверху. Всё понятно. Гробница Кимов, должно быть, находится вне колоннады. Об этом можно догадаться по зарослях падубов. Слава богу, что не понадобится искать здесь, где стоят эти дурацкие мавзолеи, под сенью крыл Ники–Победы, так похожей на падшего ангела. Но когда он спустился по ступеням и пошёл по дорожке в правую часть кладбища, пришлось убедиться, что не только архитектура, но и природа здесь враждебна ему. Правда , скрылась с глаз колоннада с Никой, но зато разросшиеся деревья всех мыслимых пород и видов нависли, густо затенив землю и словно бы тая угрозу, стволы на высоту человеческого роста одел плющ и колючий кустарник, сквозь него то тут, то там проступали силуэты надгробий, а ближе к стене стали попадаться целые гробницы . Чонгук попробывал было посмеяться над некоторыми особенно выспренними эпитафиями, но смех застрял в горле. Ему было не так смешно, как жутко среди подступавших к дорожке бронзовых и гранитных скульптур—уродливые, в пятнах лишайника и в чёрных потёках вековой копоти, они словно следили за ним из-за обвислых зелёных побегов, а когда в кожистой листве и в каменных руинах задувал ветер, будто бы даже приходили в движение. Небо проглядывало на головой узкой лентой, да и то—тёмное, штормовое. Он шёл как по дну ущелья, и смотрел прямо перед собой. И уже подумывал, что, пожалуй, с него хватит как вдруг наткнулся на гробницу Кимов. Размерами с небольшой коттедж, она производила гораздо более отталкивающее впечатление, чем на снимке. Фотограф не мог передать сырого, пресенного запаха, которым тянуло из приоткрытой двери, воспроизвести отвратительную прозелень лишайника на лице воина и на лапах львов. И надписи у входа тоже на фотографии не было. Удивительно: надгробная надпись, ничего не сообщающая о тех, кто в этом месте покоится. Медная доска вся позеленела, но буквы, покрытые каким–то неокисляющимся металлом,— сусальным золотом?— ярко и отчётливо блестели:

Кто задаёт вопросы —глупец.

Дважды глупец—кто на них отвечает.

Что есть истина? Что объявят истиной, то и есть.

Что есть красота? Красота в глазах человеческих.

Что хорошо, что дурно? Нынче то, завтра другое.

Действительна одна смерть.

Последний из Кимов приглашает тебя прочесть это.

И пройти своим путём,

Храня молчание.

Подобная эпитафия —если можно её так назвать —очень заинтересовала Чонгука, он даже вынул отрывок бумаги и карандаш и списал её. А потом толкнул дверь склепа, ожидая, что раздатся громкий скрип, но дверь отворилась совершенно бесшумно. Но иначе как мистер Сокджин смазывал петли. Со скрипом было бы всё–таки естественнее. Страх и беспокойство как раз внушает полная тишина, подумалось Чонгуку. С той минуты, как он ступил на территорию кладбища, он не слышал не единого звука, кроме шороха листьев под ногами да гудения ветра. Внутри гробницы оказалось не совсем темно. Беспросветная темнота была бы менее неприятна. Но на ведущие вниз ступени падал слабый свет из узкого застеклённого оконца в задней стене. Чонгук сошёл по ступеням и очутился в помещении площадью футов в двенадцать. Умершие Кимы покоились не в гробах, как можно было заключить из слов мистера Сокджина, а в каменных саркофагах на полках. Посредине в полу имелась заглубленная мраморная чаша, и в ней держалась лужица воды, для чего—невозможно вообразить. Саркофаги стояли в два ряда, справа и слева, и , наверно, именно в этом тесном промежутке , на мокром полу, было найдено тело парня. Его передёрнуло. В склепе стоял запах разложения. Не от тел умерших Кимов, давно уже обратившихся в прах, а от сгнивших цветов, стоячей воды, непроветренной старины. Малоприятное место. Двадцать лет ему было, подумал Чонгук, будем надеяться, что он умер сразу и не здесь. Что хорошо, что дурно? Нынче то, завтра другое. Действительна одна смерть. Он повернулся к выходу, и в это время сверху послышался шорох шагов по замуравевшей галечной дорожке. Наверное, сторож. Ступив на нижнию ступеньку, он уже приготовился заговорить и возвестить о своём присутствии, когда в сером дверном проёме показалось суровое и измождённое лицо его брата.

Ты либо совсем не можешь себе этого представить, либо имеешь представление неверное и ложное.