Серебряный рыцарь для принцессы

Не бойся черных перьев на своей коже. Бойся их отсутствия. Ибо лишь пустое сердце, лишенное благодати Матери, не способно к преображению. Такие души сгорят в чистом пламени.

Поучения Вороньей Матери

Скерриса Гвинн перехватил возле узкой лестницы для слуг — он прошел одной из неприметных дверей, которая вела на пышущие жаром кухни, обогнул их и оказался у ступеней. На втором пролете его ждали. Подходящее место, если вдруг захочется незаметно пробраться в замок. После неудачного отравления посла рыцари стерегли все ходы во дворец, поэтому успели сообщить Тристану, что Скеррис пришел не главными воротами, а через укромную дверцу, кивнув одной из служанок. Тристан предупредил их, чтобы не пытались его задержать, боясь за жизни своих людей. Блодвин передавала страже, что Скеррис ее жених и что он может приходить и уходить когда ему вздумается. Вряд ли она рассчитывала, что он пойдет убивать. Гвинну тоже стоило поостеречься, он уже знал про резню в доме Нейдрвенов, он успел почуять резкий запах крови от Скерриса. Тот умылся, кое-как оттер стальную руку, но не смог избавиться от расплывшихся пятен на рубахе, только накинул чью-то — наверняка украденную — куртку. Гвинн схватил его за ворот, придвинул к стене, чуть не оступившись. Кер обмяк, не сопротивлялся, только смотрел исподлобья. Мог вырваться, драться, но выбрал замереть. Тристан сжал руку на плече Гвинна. Пытался успокоить, удержать… И в тоже время загораживал подъем по винтовой лестнице, чтобы Скеррис не вздумал высвободиться и побежать наверх. — Что ты натворил? Почему не сказал? — сухо бросил Гвинн. Отрывисто. Голос выдавал злость. — Что собираюсь поговорить с матерью? — Он нарочно подбирал так слова, упрямо цеплялся за них когтями, как будто надеялся, что прикипевшую к телу рубаху не заметят. Пытался скрыть преступление или сам не хотел о нем думать?.. — Ты наверняка бы не разрешил к ней пойти, поэтому я не стал уведомлять, — деланно легко пожал плечами Скеррис. Воротник скрипел между пальцами. Хотелось двинуть, больно и резко. Хотелось, чтобы он перестал увиливать. — Так ты злишься из-за того, что я якобы тебя не уважаю, милорд Гвинн, или из-за моего поступка? — Ты и сам понимаешь, что никому не дозволено проливать кровь безнаказанно, — откликнулся Тристан. — И тебе хватило наглости прийти после этого в королевский дворец, на глазах у стражи! — рявкнул Гвинн. — О чем ты думал? Он сразу не мог понять, за кого больше боится: за Скерриса, которого могли заподозрить, уличить, а потом убить на месте, как безумного, а может, увести в Гнездо, что еще хуже… или за Блодвин, которая принимала его в своем доме, не зная о жажде крови и о его преступлениях. Будущая королева казалась хрупкой, но не наивной. Он не мог рисковать ее жизнью. Гвинн медленно отнял руку, поняв, что Кер не собирается убегать, тяжело оперся на трость. Нет, у Скерриса было множество возможностей напасть на любого из них, и особенно — на калеку со сломанной ногой. Собственная слабость резала прямо по жилам. Заставляла ногу сильнее дрожать. Ярости зверя Гвинн не смог бы сопротивляться, он толком не умел справиться со своим огнем. А пожелай Скеррис мяса, охоты, ему ничего не стоило бы выйти на улицу из «Мудрого лосося» и, прихватив за плечо случайного прохожего, вгрызться ему в горло. Никто бы ему не успел помешать. Его нападение на Нейдрвенов, о котором кратко поведал Тристан, больше походило на месть, на вымещение обиды. А мстить могут только люди. Что, впрочем, делало это все еще хуже — подлее. Зверь просто слеп из-за голода; Скеррис сам захотел убивать. — Я вам здесь нужен, — убежденно сказал Скеррис, двинувшись навстречу. Гвинн видел в нем эту надменность, опьяненность собственной силой, но вместе с тем и страх. Боялся, что его прогонят, отвергнут? После того, что натворил?.. — Кто еще будет сражаться, если вдруг Служители решатся напасть? Вы, сир Ривален? Боюсь, Гвинн не простоит долго с мечом. А Рона… — Рона ранена после боя. Очень тяжело. Клятый лекарь не пускает меня к ней, говорит, что с такой серьезной раной не поможет мое чародейство, — вмешался Гвинн. — Ты бы узнал об этом, если бы интересовался ей, а не своими детскими обидами. Это странно встряхнуло Кера: он удивленно уставился на Гвинна, словно не расслышал. Чтобы пробраться, он выждал время, когда во дворце будет мало людей, когда все будут только возвращаться от Вороньих Камней. Но не хотел помнить, что сегодня между древних скал будут убивать Рону. — Я… я не думал, что она может умереть, — признался Скеррис. — Я слышал, она победила. — Умереть из-за тебя! Гвинн не увидел, откуда Блодвин появилась. Она шагнула из тени, и та упала к ее ногам, как сброшенное покрывало. Он не ожидал увидеть принцессу за этим поворотом, в тесной нише; испуганно выхватил меч Тристан и только потом осознал, на кого поднял клинок, тут же упал на колени. Блодвин не смотрела ни на него, ни на Гвинна, впившегося в навершие трости. Из-под широкого рукава мелькнуло что-то быстрое, белое, и костяная стрела замерла у горла Скерриса. — Ты чуть не убил ее своими выходками! — в ярости сказала Блодвин. Ее голос должен был раздаваться криком по всему дворцу, но казалось, что вокруг них соткалось черное полотно, заглушавшее все звуки, непроницаемый кокон из тени. — Ради тебя она отправилась в путь перед поединком, когда должна была готовиться к бою! Неблагодарное животное… — Ваше высочество… — вмешался Тристан. — Позвольте нам решить это по-рыцарски. По закону Скеррис отвечать не сможет, но я могу вызвать его на поединок… — Ты это что удумал? Гвинн и сам не ожидал, что голос прозвучит так задушенно. Он словно снова оказался в темноте Гнезда, пытавшийся бежать в столицу, но перехваченный несколькими посланниками в черном, которые поставили его на колени перед Вороньей Матерью. Ее голос шелестел, как ветхие одежды на ветру. Теперь он знал, что то был голос десятков и сотен Матерей до нее. Она требовала поединка: дела об оскорблениях чести решала Богиня. Гвинн не боялся, он сражался множество раз, но почему-то знал, что битва с Тристаном окончит его сияющий путь… И все же понадеялся, что выиграет. — Мы не должны драться друг с другом, когда нужно сражаться со Служителями! — попытался воззвать Гвинн. — Кер прав: кто еще станет биться, если вы оба покалечитесь? Посмотри на меня, Тристан. Хочешь себе такой же судьбы? Или хочешь теперь убить моего сына? — Леди Нейдрвен тоже могла стать нашей союзницей в этой борьбе, но Скерриса это не остановило, — бросила Блодвин новое обвинение. — Она могла знать слабые места Служителей, но кто теперь о них расскажет? — О, только не делайте вид, что вы так наивны! — рявкнул Скеррис. Он не смотрел на Блодвин, не желая вызвать новый прилив ее гнева, но зато развернулся к Гвинну и Тристану, потянулся, чуть не напоровшись на костяное оружие. Густая кровь сочилась из легкого пореза на шее. — Она ни за что не стала бы действовать себе в убыток. Она сделала бы вас всех должниками, использовала бы! Навязала бы принцессе брак с моим братом, потребовала бы больше мест в Совете для своих змеиных друзей, понемногу захватила бы власть в Эйриу, о чем и мечтала! — И чем же это отличается от наших сделок? Это не такая большая цена за победу, — поколебавшись, сказала Блодвин. — За победу Камрин. Она бы воспользовалась тобой так же, как Служители хотят пользоваться Роной, сделав из нее Матерь, — огрызнулся Кер, вспарывая эту истину, говоря так же решительно, как и сражался. — Породить чудовище или наследницу для Камрин — какая в сущности разница? Как только она добилась бы своего, ты и твои желания уже никого бы не волновали! Мы можем выйти на союзников Уробороса и без нее… если они нам понадобятся. Гвинн заметил, как рука Блодвин, властно протянутая к костяному оружию, поколебалась. Кер разил наугад, всматриваясь в ее лицо, но оскал его смягчился: — Я бы никогда не пошел против тебя и против Роны, клянусь своей кровью, хоть та и не Великая. Видишь, я способен на честность. Камрин мне не мать; поэтому она меня отдала в жертву. Поэтому я решил пролить ее кровь. С Камрин я сделал то, что, как думал, облегчит мою душу… Если хочешь наказывать — прогони меня, разорви наш договор, помолвку, только позволь мне сражаться на твоей стороне. Воронья Богиня мне такой же враг, как и всем здесь, — поклялся Скеррис. — Она забрала у меня даже больше, чем Камрин. — Он осторожно протянул когтистую руку, перехватил изящную костяную стрелу, которая поддалась, не ужалила. Протянул ее Блодвин, вверяя свою жизнь. — Но ты мне дала больше, чем у меня было. Я умею быть благодарным и больше не буду идти поперек твоих замыслов. — Ты всегда складно говорил, — покачала головой Блодвин. — За это тебя и любили при дворе. При дворе всегда любили гордецов и хороших убийц. Гвинн помнил, как чествовали его, как имя гремело на многих поединках, когда оно сливалось в единый мощный гул, как обвал высоко в горах. Вероятно, Скеррис вспоминал нечто схожее. — Это не любовь, только обман, — сказал он; о себе, о толпе, о Камрин — сложно разобрать. — Если сир Ривален захочет меня испытать, пусть подождет, когда я вырву сердце Вороньей Богини. Потом я полностью в его власти. Потом моя жизнь уже будет не важна. Наглый мальчишка. Но, похоже, Блодвин это втайне нравилось, потому что губы ее дрогнули в легкой улыбке. Она забрала костяной нож, который спрятался среди бархата и кружев. — Так значит, ты умеешь быть покорным. — Я буду тем оружием, которое тебе нужно. Это у меня получается лучше всего. — Только держись подальше от Роны, — отрезала Блодвин, словно отрубила, и это причинило Керу более сильную боль, чем угрозы костяным клинком. Он прикусил губу, но не смел перечить. — Хотя бы подожди, пока она окрепнет. Сдается мне, она тоже захочет об этом поговорить. Следы твоего гнева навсегда останутся на ней. Скеррис поджал когтистые пальцы. Пробормотал что-то. Теперь Гвинн снова слышал шум с заднего двора, голоса служанок, грохот кухонь. Словно у него заложило уши на высоте, в горах, а теперь он вновь спустился к людям. Блодвин уходила и уносила этот холодный запах, пока не исчезла в густых сумеречных тенях. Скеррис шел на отдалении, не смея ступать рядом с принцессой. Стыд стлался за ним, как черный подол — за ней. — Ты и правда стал бы с ним сражаться? После того, что увидел в доме Нейдрвенов? Тебе жить надоело? — выругался Гвинн, обратившись к Тристану. Тристан остановился, исподлобья посмотрел. Что-то мрачное и решительное горело в этом взгляде, и он угрюмо мотнул головой. Гвинн наступал, пользуясь тем, что Тристан просто не бросит его в одиночку, зажатого между лестницами. — Знаю, ты хочешь позаботиться о нем, но… В том-то и дело: я видел, на что он способен, — сказал Тристан, не отступая с дороги. — Я не хочу ссориться с тобой снова, но твой… подопечный опасен. — Я это понимаю, — сдался, не сражаясь, Гвинн. Ему понадобилось много оборотов, чтобы научиться не кидаться в битву чуть что. — Но он прав: пока что он нам нужен. Он нужен мне, он моя ответственность… — Звучит как большая ошибка и для тебя, и для ее высочества… Тристан осекся. Отвернулся, шумно вздохнув. Он всегда так делал, когда переступал черту, когда пытался заглянуть дальше, чем ему дозволено. Долгие обороты он жил во власти этих условностей, которые свивали его по рукам и ногам колючими лозами. Он не имел права обсуждать брак принцессы, решения принцессы, и эта покорность теперь трещала от напряжения. Это Гвинн был виноват: снова ворвался в его жизнь и поджег заросли. Заставил сомневаться и в вере, и в королевской крови, которая текла в ядовитых жилах Исельт, и в самой истине. — Ты и вовсе выбрал Исельт, все мы можем ошибаться в своих чувствах, — усмехнулся Гвинн, не удержавшись от выпада. Такого легкого, что не ранит, а лишь ехидно поцарапает, оставив на щеке каплю крови. Как от укола шипом розы. — Приставить к нему стражу будет хорошим выбором, ты ведь можешь это приказать?.. Объяснить заботой о безопасности будущего консорта. Скеррис будет злиться, но смирится, и всем нам станет спокойнее. Я ему верю, — сказал Гвинн. — Хотя он не хороший человек. Как и я. — Ты убивал на арене. Не невиновных! — Трис, — вздохнул Гвинн, смягчившись, — я знаю, я никогда не поступил бы так, каким бы безнравственным ублюдком я ни казался. Я обманывал, я разрушал чужие помолвки, но не мечтал о морях крови. Но вспомни, когда ты вызвал меня на поединок из-за Исельт… Наверняка хотел не только справедливости? Хотел, чтобы мне было так же больно, как и тебе. Чтобы я мучился и запомнил это на всю жизнь. Быстрый, жгучий, болезненный взгляд на его колено. Гвинн усмехнулся, зная, что следующим Тристан посмотрит ему в глаза. Догадываясь, что тот горько покачает головой, признавая разделенное мучение. Одно на двоих, что останется с ними навсегда. То, что Тристану хотелось заставить заплатить единственным способом, какой принимают воины. Кровью. И почем знать, остановился бы он, окажись между ними еще кто-то… — Попробуешь пройти к Роне? — спросил Тристан. Тихо, почти неслышно. — Я о ней переживаю. — С ее высочеством, может, и удастся, — согласился Гвинн. — Я бы молился, если бы… Пусть с ней все будет хорошо, — попросил Тристан. — И я прослежу за Скеррисом. Гвинн коснулся его плеча, показывая, что между ними совсем ничего не изменилось, что он не злится на вызов — ему и Скеррису, — и бросился догонять принцессу. Он мог чуять Блодвин, знакомый запах холода и костяной пыли еще щекотал нос, его сила откликалась, хотя и клубилась тяжело, неохотно. Гвинну пришло в голову: это оттого, что он в ее владениях, в ее дворце, в котором Блодвин служили даже тени. Но он не собирался нападать, и она наверняка знала это, когда Гвинн с резким, дробным стуком догнал ее в длинной галерее. — Ваше высочество, — выговорил он, — позвольте пойти с вами. Йорген сказал, что Рону нельзя тревожить, но… — Он дал ей снотворное, — сказала Блодвин, — чтобы не было больно. — Может, я и не могу лечить такие раны, но я умею снимать боль. Колену помогает, — беспомощно усмехнулся Гвинн. — Прошу, я… Я бы просто хотел ее увидеть. Он знал, как владычицам, вроде Блодвин, нравятся мольбы и лесть, но эти слова сорвались удивительно честно. Гвинн прикусил язык. Понаблюдав за ним, Блодвин склонила голову набок, будто к чему-то прислушивалась, потом непокорно усмехнулась и поманила его за собой. Они свернули не в широкий проход, который охраняли королевские стражники. Блодвин, тонкая, как тень, нырнула за тяжелый гобелен. Гвинн последовал за ней, пусть и не столь изящно. За ним было темно, он чуял пыль и старый камень, растерянно замер, боясь сделать шаг и оступиться, когда Блодвин крепко схватила его за руку. В молчании они пробирались вперед только ей ведомой дорогой. Зрение понемногу привыкло, прояснилось, и Гвинн заметил, что они минуют несколько развилок. Весь дворец был пронизан старыми ходами, и Блодвин прекрасно в них разбиралась. Быть может, то, что он счел проявлением ее темного колдовства, оказалось лишь хитрым трюком, когда она возникла перед ними? Толкнув дверь, Блодвин ввела его в покои Роны, указала на высокий порог. Удушливый запах лекарственных трав сразу заполнил горло, Гвинн закашлялся. Блодвин наблюдала за ним с интересом, подошла к столу, чтобы зажечь свечи. — Чародейское чутье, — пояснила она. — Вы становитесь чувствительнее, и теперь я вижу в вас пламя, сир Гвинн. Высокое, как костры Ушедших. Неудивительно, что Исельт испытывала искушение присвоить эту силу себе. — Какой толк от нее, если я все равно беспомощно смотрю, как мои дети страдают? Блодвин не ответила. Подняла подсвечник, переставила к постели. Свет огня играл на бледном, болезненно скривившемся лице Роны. Половину его закрывали свежие повязки. Она спряталась под тяжелым покрывалом, хотя ночь была не самая холодная. Блодвин села у постели, протянула руку к ее ладони, принялась обводить костяшки. Нечто успокаивающее было в этих мерных движениях. — Я подумала, что могу потерять ее, и эта мысль оказалась ужаснее, чем мысль о проигрыше. Гвинн не до конца понимал, в какие игры она играет — должно быть, Блодвин говорила об Исельт? О Служителях? Он кивнул, осторожно протянул руку, чтобы опереться на высокую постель, прежде чем присесть на ее край. Протянул больную ногу. — Скеррис поступил ужасно, но если бы у меня была возможность зайти в Гнездо и все спалить, я бы не задумывался ничуть, я бы не плакал по чужим дочерям, которых тоже забирали, обо всех этих Птенцах, служащих их воле, — признался Гвинн. Он знал, что Блодвин поймет. Что разделит его усталость и злость. — Но я бы сделал это, пока Рона спит. Ей незачем такое видеть. Незачем знать, что ее семья — чудовища похуже порождений Вороньей Богини. — Я благодарна, что вы есть у Роны, — сказала вдруг Блодвин. Она наблюдала, как Гвинн берет Рону за отпущенную ей ладонь, как будто могла рассмотреть, как нити колдовского тепла тянутся между ними. — Моих родителей убили, когда я была совсем ребенком. Я знаю о них не больше, чем любой человек в Афале: что королева была прекрасна, а ее король — отважен и верен. Я не знаю, так ли это по правде, потому что все сказки лгут. Потому что история нашего рода тоже началась с большого обмана. В попытках выяснить, кем она была, я нашла ее книги и принялась учиться колдовству. Но едва ли могу сказать, что узнала мать. Обрела знания — быть может. Только это меня и волновало, но… — Сомневаюсь, что можно было справиться хуже, чем я, — сказал Гвинн. — Так что верю, что они были хорошими родителями. Блодвин рассмеялась: — Рона много рассказывала о Севере, и почти что в каждой истории появлялись вы, чтобы увести ее домой в самый интересный момент, когда она почти нашла убежище Ушедших или почти раскопала клад лепреконов. Она любит ваш край. Любит вас. Гвинн догадывался, что она мало что знала о родительской любви. До Севера доносились слухи, что на троне сидит ветреная наместница, которая казну растрачивает на развлечения, и Гвинн сомневался, что Мерерид думала о племяннице, предоставленной слугам и старым книгам. Он задумчиво кивнул; странно было размышлять, что он сидит подле не просто принцессы, что для бедного северного лорда уже казалось недосягаемым, но возлюбленной его дочери. Свет трепещущих свечей смягчал ее лицо. Она смотрела на Рону — будто пыталась уловить мгновение, когда та проснется, с нетерпением и надеждой прислушивалась к ее ровному дыханию. — Я тоже благодарен, что вы не оставляете ее, принцесса. Стережете сон? — Я здесь работала, — созналась Блодвин, указав на стол с разложенными бумагами. — Письма Камрин, которые Тристан передал… Я не хотела нести их в свои покои. Доказательств у меня нет, только опасения, но служанок вполне могли подговорить следить за мной и передавать сведения в Гнездо. А о том, что я здесь, не знает ни одна живая душа. — Нашли что-то любопытное? С досадой Блодвин покачала головой: — Нет, ничего ценного. Конечно, самые важные письма Камрин должна была сжигать: за столько оборотов ее не раскрыли, она умела быть осторожной. Но я надеялась хотя бы на какие-то зацепки. Имена, места, корабли — что угодно! Уроборос… Полагаю, на Севере тоже о них ничего не слышали. Медленно подойдя к столу, Гвинн покопался в бумагах. Рисунок, сделанный принцессой, изображал змея, кусающего хвост. А вот письма сплошь состояли из описаний торговых сделок, из отчетов об уплате королевских налогов, из доходов и расходов… Ничего, кроме звона монет. Возможно, Камрин и утаивала что-то из текшего в ее руки золота, но сейчас Блодвин волновал не подсчет чужих средств. Гвинн поднял клочок бумаги, закрыл змеиную голову пальцем и рискнул полушутливо спросить у напряженно следящей за ним принцессы: — На что похоже? — Круг? — заинтересованная, подошла ближе Блодвин. — Котел. Вид сверху. Я видел похожие изображения на заброшенных капищах, которые еще не развалили. Трудно поверить, но я тоже в юности любил сбегать и изучать древние храмы сидов, — рассмеялся Гвинн, качнув тростью. — Бригитта, — подхватила Блодвин; ее глаза поблескивали от любопытства, вдруг ожив и загоревшись. — Рона рассказывала о ней. В вас ее пламя… На Севере еще остались верующие в старых богов? — Уже нет, а может, они спрятались слишком хорошо, чтобы зоркие вороньи глаза их не нашли, — разочаровал ее Гвинн. — Когда-то их было больше, — он невольно понизил голос, нащупывая то старое, напевное звучание — когда-то так он рассказывал Роне сказки, чтобы убаюкать. — В наших краях много затерянных деревень, и послать в каждую Служителя невозможно: к счастью, нет столько Птицеголовых в мире. Но все равно со временем староверы исчезли, ушли вслед за своими богами. Если кому-то случалось попасться за обрядами, их сжигали. Моя мать… не знаю, вправду ли леди Шайла поклонялась Бригитте, но в деревне считали, что она умела ворожить. Я помню ее как честную и добрую женщину; да и умерла она от зимней лихорадки — чародейку такое не могло бы сгубить, верно? Но люди верили в силу крови. Видели в ней отголосок Бригитты, — Гвинн медленно щелкнул пальцами, рассыпая мелкие искры, как от переломившихся дров в костре. — Но я ничего не слышал о заговорщиках из Уробороса, мне жаль, ваше высочество. Слушательницей Блодвин оказалась благодарной; с затаенным восторгом она посмотрела на него, чуть улыбнулась, забрав рисунок: — Этот круг может означать и солнце… затмение. Наши предки должны были знать о Самайне. Так мы ничего не выясним. Жаль, я не научилась говорить с мертвыми. Быть может, Камрин так оказалась бы сговорчивее. — Ее уже должны были сжечь, чтобы она оказалась под крылом Мор’реин, — вслух размышлял Гвинн. Умершие насильственной смертью часто становились слаугами, и вряд ли юный лорд Нейдрвен хотел такого возвращения матери. Гвинн стиснул пальцы, сминая угол письма. Чернила словно бы расплывались, и он понимал жгучую обиду Блодвин: разгадка была близка, а теперь они снова остались одни против вороньей стаи. — Торговые дела… Новые виноградники? Она покупала землю. — Да, — согласилась Блодвин. — Змей ненасытен. И ее замыслы так внезапно оборвались. — Постойте-ка, — вчитался Гвинн в следующее письмо, перелистнув, проверил на следующей странице, чтобы убедиться, что зрение не обманывает его от усталости. — Я знаю эти места — на Севере, неподалеку от Мосдаля. Что она собралась выращивать там? Зачем ей наши мерзлые поля? Подавшись ближе, Блодвин тоже перечитывала скупые строчки. В Мосдале у Камрин был посредник, который рассказывал, что сделка прошла успешно; «Земля наша» — вот и все, несколько брошенных слов. Что это должно было означать? Возможно, они с Блодвин от отчаяния хватались за все подозрительные места, додумывали. Закон не запрещал Камрин совершать сделки на Севере, напротив, богатую торговку там приняли бы с радостью; к тому же Гвинн никогда не был купцом, не знал всех премудростей ее дела. Но у Нейдрвенов были плодородные южные земли, богатые виноградники, и обращать внимание на скромный Север казалось странным. Выбивающимся. — Я попробую обсудить это с купеческим союзом, — окрыленная этой мыслью, предложила Блодвин. — Быть может, Камрин захотела себе второе поместье — вдали от Афала? Там она могла спрятаться от внимания Служителей: вы правы, Север меньше зависит от Вороньих Матерей, и там она могла действовать свободнее. — Единственное разумное объяснение… Разрешите? — попросил Гвинн, сел за стол, Перехватил стоявший кубок, отпил, чтобы смочить губы, с удовольствием отмечая, что это прохладный, сладкий яблочный сок. — Может быть, я что-нибудь еще найду, посмотрю со стороны. Вам тоже стоит отдохнуть, ваше высочество. — Благодарю, — неловко улыбнулась Блодвин, — я побуду с Роной. Когда Гвинн отвлекся от очередного письма с подсчетами прибыли с виноградников, Блодвин еще держала за руку Рону, будто иначе кто-то из них мог навсегда провалиться в ночную черноту.

***

Возвращаться в нижний город так поздно за полночь не хотелось, но Гвинн решил, что это лучше, чем оставаться в белом дворце. Все гостевые покои занимали высокородные леди и лорды Великой крови. Он всегда знал, насколько по сравнению с ними беден. Теперь кололась обида на себя прошлого, что турнирные награды Гвинн спускал на веселье, вино и сиюминутных приятелей, на женщин, вовсе не задумываясь, что спустя много оборотов окажется на таком же грязном постоялом дворе. Но это казалось правильнее, чем ловить на себе вновь презрительные взгляды. В двадцать оборотов это можно было пережить, но вот в сорок… К тому же Тристан упоминал, что на улицах нижнего города начались беспорядки. Известия распространялись скорее лесного пожара: люди были напуганы известиями о смерти Камрин. Но когда Гвинн вступил на знакомые темные улицы, то не увидел ничего необычного. Должно быть, стража усмирила народ, на коленях взывавший к милости Вороньей Богини прямо посреди улицы, как утверждал Тристан. Скованные страхом перекрестки, запутанные мрачные ходы, темные оконца, завешанные изнутри. Гвинн научился разбирать дорогу, но сегодня тьма, скопившаяся за углами домов, казалась гуще. Он оглянулся, поднял руку с сияющим огоньком. Никого на длинной, петляющей улице не было — и никто не мог уличить Гвинна в том, что он превратил в факел собственную ладонь. С трепещущим лепестком огня на руке стало не только теплее — он почувствовал себя почти так же уверенно, как тогда, когда прибивал кого-то к земле на городской арене. Гвинн был уже близко к «Мудрому лососю», по его скромным расчетам, когда услышал из переулка справа странный шорох. В тишине ночи он раздавался отчетливо. Гвинн остановился, потому что легкое дуновение ветра вдруг донесло до него что-то знакомое. Тот сладкий привкус гнили, мокрых птичьих перьев. Заклокотало рычание. — Скеррис? Он и сам не понял, почему так обманулся. Втайне боялся, что Кер пойдет по его следу, не насытившись кровью Камрин? Гвинн понял, что обознался, когда тень бросилась ему навстречу. Лицо покрывали темные, поблескивающие перья, рот искривился, нос ороговел и клювом сливался с нижней губой; сквозь щель изуродованного рта все равно видно было острые клыки. Больной прыгнул прямо перед Гвинном, заставив его отшатнуться от удара когтей, загнал его в переулок. Он пятился, пока не споткнулся о что-то мягкое и влажное. Вскрикнул, на что хворый отозвался довольным рычанием. Трость — бесполезная деревяшка — отлетела в сторону, стукнула обо что-то. Гвинн шарил рядом с собой руками. Всплеск огня осветил проулок. Рядом лежала девушка, ее он не узнал, да и не смог бы. Больной обгрыз ее лицо, с белой щеки содрали длинную полосу мяса. Пламя лилось с ладоней. Быстро занялись перья на хвором, зло шипели искры. Но боль была ему настолько привычна, что тот все равно рвался вперед. Размахивал когтистыми руками, отгоняя огонь. Гвинн попытался оттолкнуть его здоровой ногой, больше всего боясь, что клыки доберутся до горла. Тело показалось слабым, неловким. Гвинн почти сдался, когда когти вспороли ему плечо. Вдруг раздался крик — женский визг. Откуда-то сверху на голову больного обрушился грохотнувший удар обычной доской. Не ожидавший этого, хворый поперхнулся клекотом, уронил руки вдоль тела, и Гвинн смог схватить его за горло ладонью. Оно показалось таким тонким, хрупким. Но он не стал сжимать пальцы, а выпустил еще больше огня. Смотрел в глаза, в помутневшие зрачки, которые превратились в молочные луны, закрытые бельмами, как затмениями. Чувствовал, как плоть плавится у него под рукой горячим воском. Вместо рыка слышалось бульканье, как в болоте. Что-то липкое, склизкое стекало в рукав. Пахло палеными перьями; Гвинн знал, как пахли люди, которых Служители сжигали на кострах. Этот был другой. Горький, очень въедливый. Так пахли все порождения Вороньей Богини. Гвинн с усилием оттолкнул от себя обмякшего человека. Когда тот перестал дергаться, человеческого в нем и правда оказалось куда больше, чем виделось во время нападения: еще не изменившиеся, не искривившиеся руки, ноги, обутые в приличные ботинки. — Линетта? — прищурившись, угадал Гвинн все еще стоявшую перед ним девушку. Она тяжело привалилась к стене, сжимала кусок переломившейся деревяшки. — Боги… Блядь. Прости. Ты, кажется, меня спасла! Ты… что ты здесь делаешь? — Услышала шум, — призналась она. — Вы оба пропали, сначала Скеррис куда-то ушел, а потом вы не показывались целый день, даже после Турнира!.. Я подумала, что-то случилось, хотя слышала, что Аэрон выиграл бой, — пробормотала Линетта, с каким-то отчаянием бросила доску. Гвинн заметил, как ногти впиваются в кожу, расчесывая темные царапины, уже покрывавшие ее запястья. — Я пошла поискать, как заперла таверну. Я теперь решила ее запирать, потому что говорят, что по ночам тут на людей нападают. И сразу же различила… Мне показалось, это бродячие собаки грызутся, их много развелось за последнее время. Когда хозяев забирают, о них некому позаботиться. — Повезло же нам… Все в порядке. Иди-ка сюда, — слабо улыбнулся Гвинн, наконец-то сумел найти трость и подняться. Отряхнулся, из последних сил пытаясь сохранять приличный вид. Бережно приобняв испуганную девушку, перехватил ее руку, чтобы не дать и дальше терзать себя. — Это просто… какой-то безумец, забудь об этом. Все хорошо. Ты храбрая, не испугалась. Хорошо его отвлекла. Храбрее, чем многие рыцари, это точно. Мягкий, утешительный голос. На Рону в детстве всегда действовало, вот и Линетта всхлипнула, благодарно кивнула, прижимаясь ближе и оплетая его руками. Еще один потерянный ребенок, чьего отца выволокли люди в черном прямо у нее на глазах… Гвинн помнил, как весь мир показался холодным и пустым, когда отъехала крытая повозка, в которую спрятали Рону. Конечно, он жил на Севере, все вокруг было каменным, промерзшим и древним. Но тогда эта пустота добралась до сердца. — Но… но Служители об этом пытаются нас предупредить? — Линетта смотрела на скорчившееся тело. Страх, отвращение — и вместе с тем любопытство, заставившее ее потянуться ближе, как будто завороженную этими мерзкими чертами. — Значит?.. Они и правда защищают? Мой отец тоже мог бы напасть на меня, если бы я спрятала его в подвале или еще где… Богиня, я даже не знаю, был ли он болен! А если его посадили в клетку с такими… такими… Они убили бы его раньше Служителей! — обреченно признала она. — Все непросто, — уклончиво сказал Гвинн. Черные перья, пробивающиеся сквозь кожу, умоляющий взгляд Скерриса. Один глаз зеленый, а другой покрылся такой же, как у мертвеца, мутной пленкой безумия. Это не было испытание, не было благословение. И теперь не один Гвинн видел эту отвратительную истину. — Но… это правда, которую они стараются скрыть. Проклятие Вороньей Богини делает нас не ближе к ней, а отбирает все человеческое. Все… чувства, — выговорил Гвинн. — Некоторые переносят это стойко, а другие впадают в безумие. Он говорил, стараясь убедить себя, что Скеррис не такой. Что мальчишка, о котором Гвинн должен был позаботиться, еще был собой. Еще что-то умел чувствовать. — Я… пожалуйста, пойдемте за мной, — вдруг сказала Линетта. — Я соврала, простите. Я шла на встречу с друзьями, — тихо произнесла она, спрятала глаза, и правда стыдясь обмана. — Я слышала про нападения и думала, что они смогут помочь… Обезопасить таверну. — И почему же ты отправилась их повидать среди ночи, подобрав самый темный час, когда на улицах опасно? — уточнил Гвинн, кивнув в другую сторону, в густые, непроглядные тени. — И почему я должен тебе доверять? Обида вспыхнула на ее лице — такая неподдельная и искренняя, что Гвинн понял, что ничего дурного Линетта не хотела. Она накинулась на чудовище, чтобы спасти его, хотя совсем не умела драться. А он не побежал, потому что не мог. Два отчаянных человека, столкнувшихся и вынужденных довериться друг другу. — Прости, девочка, — вздохнув, сказал он. Провел ладонью по лицу; она пахла пеплом и кровью. — Правда, я не хотел тебя обидеть. Сама понимаешь: сейчас и соседи могут позвать Служителей. Мне очень не хочется попасть к ним в лапы. — Из-за огня? — догадалась Линетта. — Не совсем… Сомневаюсь, что мои трюки будут им полезны. Они могут использовать меня, чтобы надавить на моих родных, — он пошел на попятную, решив тоже быть честным. — Времена сейчас меняются. Вот-вот повернется колесо. — Знаю, — быстро кивнула Линетта. — Друг говорил мне. Вам стоит с ним встретиться! Она бы не стала связываться с Птицеголовыми после того, как те отняли у нее отца и стали наведываться в «Мудрого лосося», из-за чего пошли слухи, что в таверне поселился грех. Из-за Служителей ее дом стали считать грязным… грязнее, чем он был. Она никогда не смогла бы смириться. Когда-то Гвинн убедил себя, что избавить Рианнон от мучений и отдать ее на костер было правильно; что о Роне позаботятся Служители, потому что она зачем-то им нужна и они не позволят ей погибнуть; что им не стоит лечить больных, идя против воли Мор’реин. Но все же теперь он знал, что Рианнон можно было спасти, как Кера, что Роне уготована судьба еще хуже — бессловесной служанки, сосуда для глаз Матерей. Для порождения Вороньей Богини. И он еще стоял здесь, а не поспешно шагал прочь, чтобы скрыться от опасного заговора и голодных тварей в тепле и безопасности. Он остался, выискивая в лице Линетты что-то… за что ему хотелось ухватиться. — Они вас не обидят, попросту не смогут: среди них нет рыцарей, — настаивала она. — Вы ведь чародей, так? Тогда нечего бояться. Гвинн поспорил бы с этим. Он и в лучшие свои обороты не решился бы отправиться за девушкой, о которой толком ничего не знает, пройти по переплетенным улочкам нижнего города. Но брать с него было нечего, кроме жизни, и это странно освобождало. Они двигались медленно, не только из-за разболевшейся после нападения ноги, но и потому что прислушивались к шорохам. Крысы. Бедняки, вынужденные прятаться от накрапывающего дождя. Случайные пьяницы, шатавшиеся от стены к стене. Еще недавно нижний город оживал и блестел огнями факелов, на улицах отмечали Турнир и прославляли принцессу, а нынче ночью обитатели его решили затаиться — кроме самых отчаянных и тех, кому нечего терять. Гвинн по пути задумывался, как же лучше описать его самого. Глаза ему завязывать Линетта не стала, а ведь кто-то мог запомнить убежище и рассказать Служителям… Она сильно рисковала. Впрочем, пройдя вслед за Линеттой в сени, Гвинн подумал, что этот дом наверняка не постоянное место встреч, не обжитое. Следующей же ночью оно сменится, потому что пустых изб и пристроек теперь в Афале хватало. Болезнь пожирала город, выедала целые семьи. Когда высокий Гвинн едва не задел притолоку лбом, он зажег свет, с усилием призывая искры на кончики пальцев, поднял ладонь. В спальне горела лучина. На кровати сидело несколько человек, еще один прохаживался кругами, пока не рассмотрел проблеск чародейского огня. — Ты описывала его другим, — заметил беспокойный. Он был молод… но старше Роны и Кера, пожалуй, около двадцати пяти оборотов. Даже в тусклом свете его одежда выглядела слишком чистой и свежей для жителя нижнего города, если не считать брызг грязи на сапогах и штанах. — Аррик, я бы не привела того, кого подозреваю! Это его отец, — быстро сказала Линетта. — Он лорд и умеет колдовать! — Насчет колдовства я вижу, — согласилась одна из теней на кровати. — Но с чего бы лорду заботиться о простых людях? Он-то не покроется перьями. — Разве не слышали? — откликнулся Аррик со странным, плохо скрываемым торжеством, от которого голос позвякивал. — Служители больше не могут скрывать хворых, и сегодня один из них напал на поместье леди Нейдрвен! И никто не сумел его остановить! — Меня самого чуть не загрызли на улице, — ничуть не преувеличив, сказал Гвинн, а Линетта закивала. Ему не хотелось показывать, что он знает — слишком хорошо знает, — о каком нападении говорит Аррик. — Не все лорды могут закрыться во дворце. Север, откуда я родом, тоже столкнулся с хворью, хотя это меньше заметно — людей у нас мало. Но недовольства уже звучат по всей Эйриу. А кто вы такие? Вижу, у вас здесь не принято представляться? Аррик — конечно, не рыцарь. Слишком размашистые, неумелые движения, и меча при нем не было, только кинжал на поясе. На разбойника он не походил, опрятный и обученный говорить как высокородный… К тому же среди них была женщина, а она не могла сражаться. Гвинн и не надеялся найти войско, готовое биться с Вороньей Богиней, но унылое разочарование накатило на него и едва не смахнуло пламя с ладони. — Мы — круг друидов, — сказала сидевшая на постели женщина, которая плавно поднялась и тоже приблизилась, чтобы посмотреть на него поближе. Оглядела растрепанную после стычки грязную одежду, взлохмаченные длинные волосы, наконец, трость. Гвинн и сам не походил на воина, увидел в ее взгляде отражение своего огорчения. — Вы ведь Ши’урсгарлад, — припомнила она, заглянув в глаза, замерла так, будто завороженная чем-то. — Я видела вашего племянника сегодня на поединке, сир. Линетта и правда привела Великого лорда. Сильную кровь. — Никогда не думал, что мой скромный род снова будет знаменит в столице. Они, конечно, были слишком юны, чтобы запомнить времена, когда его называли первым клинком и чествовали на улицах, когда за его здоровье и острый клинок пили и в белом дворце, и в бедняцких тавернах. — Ваш благородный племянник может выиграть Турнир, — сказала женщина. — Вот кого вы хотите защитить от Птицеголовых? — Не только. Я же не слепец, вижу, что в нижнем городе становится все опаснее день ото дня. — У него есть огонь! Он может сражаться! — воскликнул еще один юноша с круглым, изъеденном оспинами лицом. Детские отметины. Гвинн слышал, что друиды умеют исцелять, и многие выздоровевшие присоединились к кругам навсегда. Вот оно что: им нужен был рыцарь-чародей, нужно было на кого-то положиться. Друиды умели чувствовать землю, и эту веру в саму страну, в жизнь, в великий круговорот посева и сбора урожая даже Служители не могли победить. И не пытались, потому что друиды все равно не умели сражаться и не могли выступить против них. Они гадали по внутренностям, благословляли поля, заботились о заболевших. Но сила их была совсем иной, мягкой и податливой, как мокрая глина. Им нужно было пламя для обжига. — Должно быть, вы знакомы с Ангусом, главой круга друидов, моим дорогим дядей, — сказал Аррик, усмехнувшись, вероятно, подумав о том, что перед ним стоит дядя Серебряного рыцаря. — Мы с ним много спорили, пока я не устал препираться и не ушел… да, я больше не в круге! И я знаю, что Служители повелели ему не вмешиваться, когда Роща стала опадать и умирать. Они хотят, чтобы мы притворились, будто все идет как заведено… — Я слышал, будто ее отравили? — предположил Гвинн. — Считал, что так могли поступить противники Служителей и всего Турнира. — Намекаете на нас? — воскликнул другой друид. — Уничтожить Рощу!.. Это кощунство. — Сама земля отравлена, — отрезала женщина — из них всех она казалась самой решительной. — Каждый друид чувствует это, но под угрозами Служителей они предпочитают молчать, лишь бы их самих не увели по ложному обвинению в хвори. Жгут рябиновые костры, чтобы отогнать беду. Украдкой молятся земле. Воронья Богиня, а может, и сами Служители вытягивают жизнь из почвы, чтобы не сгнить. Это сила, и они ей пользуются, а страдать будем мы. Священные яблони — символ Афала, но сгниет и рожь, и пшеница, и каждое дерево. Без урожая мы погибнем. Теперь он понимал, почему они собираются вдали от всех, таясь в темноте. Рассматривал их лица, сознавая, что чего-то ждут от него. Он мог бы рассказать про хворь, про то, как Служители вывозят девушек из бедных семей на Турнир, чтобы превратить их в своих кукол… Но это вызвало бы множество вопросов. Его самого могли бы счесть соглядатаем Служителей, если уж он знал о них так много. — Мы должны показать, что Служители скрывают! Достаточно не пускать их в нижний город и не позволять забирать хворых, чтобы правда сама вышла наружу, — рассказывал Аррик. — Но они не согласятся отступить по своей воле. — Показать? — нахмурилась Линетта, подойдя ближе. — Сколько людей может погибнуть! — Разве они не гибнут на кострах? Мы сможем защитить город сами, без Птицеголовых! — заявила женщина. — Аррик прав, нам нужно им всем показать, что это ложь, сплошное вранье про возвышения и испытания, чтобы люди не шли послушно в руки палачей! — Значит, хотите закрыть ходы в нижний город? — вмешался Гвинн. — И как же вам это удастся? Служители попытаются помешать, да и стражники едва ли обрадуются. — Земля, — сказал Аррик. И Гвинн что-то почувствовал. Древнее, гулкое, спрятанное глубоко внизу. Земляной пол тряхнуло, словно заворочалось что-то большое, сонное. Великое — то, что останется, когда боги снова сменят друг друга. Но в силе этой чувствовалась и червоточина, зияющая рана, откуда Мор’реин жадно пила чародейскую силу, как и ее проклятые были жадны до крови… Но все же этого будет достаточно, чтобы поднять из-под земли живой заслон, чтобы оплести нижний город корнями. Понимание это пришло отголоском, смутным воспоминанием о старых легендах, где друиды знали тайны земли и были сильными чародеями, а не покорными сеятелями под руководством Служителей. Земля… — Вы были в сговоре с Уроборосом, — произнес он, — Камрин покупала не землю на севере, а друидские круги. Гвинн решил рискнуть. Если бы друиды ничего не знали, его слова показались бы бессмыслицей, и он бы предложил забыть о них. Но он заметил, как на один удар сердца распахнулись глаза Аррика, как женщина снова подалась вперед. Он помнил, что Линетта обещала ему безопасность, но на встрече девушка притихла, а на поясах у друидов были кинжалы. Что они нагадают на срезе его души? — Как вы сказали?.. Откуда вам это известно? — сдержанно спросил Аррик. — Из писем леди Камрин Нейдрвен, — сознался Гвинн. Мертвым уже нельзя было навредить. — Начальник королевской стражи — мой старый друг, неужели он не смог бы утолить мое любопытство? — Но вы не могли просто догадаться!.. — Будем считать, что нам всем повезло: я потрясающе умен! Послушайте, я не собираюсь жаловаться на заговор Гнезду или бежать в суд. Начнем с того, что далеко я не убегу, так что тут я в вашей власти, — напомнил Гвинн, усмехнувшись. Ему нравилось смущать людей напоминанием о своей немощи — это всегда их сбивало. — Я знаю про Уроборос, догадываюсь, что это влиятельные и богатые люди, которым мешала закостенелость Служителей. Уверен, Камрин хотела бы торговать и с иноверцами, но увы… Но зачем здесь вы? Что вы делали для них? — Друиды могли следить за Служителями, передавать сведения, — неохотно сознался Аррик. — Прежде они часто обращались к нам за помощью. Их Богиня не умеет созидать. Она порождает только чудовищ. Земля не лжет, мы всегда знали, что Мор’реин сеет ложь. Она слишком долго правит, не может собирать урожай вечно, не истощив почву. Любой крестьянин расскажет вам об этом. — У Уробороса есть наемники, хорошие воины, которых привлекает золото, но нет войска, — сказала женщина. — И они вряд ли выступят на нашей стороне, нужно было бы, чтобы леди Нейдрвен или кто-то из их числа за нас поручился. Они не знают, что мы задумали. Гвинн знал это, понимал, что они не смеют рассчитывать на милость тех, кто плел интриги. Такие, как Уроборос, никогда не выбрали бы открытое столкновение. Убыточное и опасное. Но у нижнего города не оставалось иного выбора. — У нас нет войска, но вы хотите сделать меня военачальником? — улыбнулся Гвинн почти что весело, задорно, как в юности, когда соглашался на безумные замыслы. Напиться перед турниром. Украсть невесту друга. Умереть, пытаясь что-то исправить. — Что ж, хорошо. Ему не поверили — так запросто. Аррик быстро подавил смешок. Когда они осознали, что Гвинн не шутит, стало тихо. — Я согласен, нужно закрыть ходы в нижний город, иначе Служители доберутся до нас. Но будет неправильно запереть нас всех с хворыми, которых будет все больше, в ловушке. Нам нужно два круга обороны. Второй предлагаю устроить у таверны, там же разместим тех, кто захочет к нам присоединиться. Сможете вырастить вторую стену? — Можно попытаться, — пожал плечами рябой. — Натащим дерева и бочек, устроим заслон! — И позовите всех ваших, кто согласится, — поддержал Гвинн. — Даже если они не умеют сражаться, всякая помощь пригодится. Особенно если они умеют лечить! Хворь можно исцелить, если вырезать сразу же перья. — Вы пробовали? — спросил Аррик, внимательно рассматривая Гвинна. Тот заметил движение Линетты. Должно быть, догадалась, почему Скеррис остался без руки… Она наверняка видела шрамы на его теле, похожие не на боевые отметины, а на следы от резчика по дереву. Но она промолчала, а Гвинн рассказал о Роне и о том, за что ее забрали. — Сир Аэрон в безопасности во дворце, — успокоил Гвинн; ему и правда хотелось верить, что Блодвин позаботится о Роне в его отсутствие. А он должен был присмотреть за нижним городом. — Нужно начинать действовать уже сейчас. Где меня найти, вы знаете. Я не стану прятаться, когда мой народ гниет заживо. — Благородно, милорд, — сказала женщина. — Но готовы ли вы погибнуть в этой борьбе? У нас нет оружия, кроме огня, и если вы вдруг захотите отступить… — Не волнуйтесь, мне не дадут это сделать, — рассмеялся Гвинн. — Даже если Рон победит, вряд ли Служители подарят мне возможность его поздравить. О семьях рыцарей-защитников прошлого ничего не было известно, потому что Служители заботились, чтобы правда о девах под доспехами никогда не вышла наружу. Они выбирали маленькие рода, которые проще истребить. Гвинн не собирался сидеть и ждать, пока будут калечить его детей, пока придут за ним. Нужно было показать Служителям пламя и сталь.

***

Когда они покинули убежище друидов, уже рассветало. Тусклый свет лился по нижнему городу, будто из неба тоже кто-то выпустил бледную кровь. Несмотря на то, что дома и улочки понемногу оживали, Линетта зашагала скорее, но потом оглянулась на Гвинна, вздохнула и сбавила шаг, чтобы он мог ее нагнать. Ее беспокойство сразу было видно по тому, как девушка теребила край рукава. Никак не решалась заговорить… — Кер отправился во дворец. Сомневаюсь, что он вернется, — сказал Гвинн. — Ты… прости, мне не нужно было вторгаться к тебе вчера с утра. Это непристойно. — Ваш сын не задумывался о пристойности! — Линетта посмотрела на него и улыбнулась краем рта. Насмешливо, даже игриво, хотя и не по-настоящему — скорее по привычке. На него давно так не смотрели женщины, но Гвинн никак не мог отделаться от воспоминания, как обнимал ее — так, как хотел бы обнять Рону после боя, но не смог из-за ран. — Да будет вам, не надо этой робости! — Приняв печаль за смущение, рассмеялась Линетта. — Я сама пошла в постель с ним, и я хорошо знала, что он не останется в ней навсегда, как бы мне того ни хотелось. Почему вы приютили его? Не ожидавший этого вопроса, Гвинн ответил не сразу: — Мне нужен наследник. Если с Роном что-то случится на Турнире, от нашей семьи ничего не останется. — Вы не похожи на других лордов. Чаще всего их волнует чистокровность. Пыталась намекнуть, что Скеррис бастард? Гвинн усмехнулся, опустив голову, никак не соглашаясь с ней, но и не отрицая. Линетта умна… и может научиться пользоваться этими ниточками знаний, чтобы сплести большую сеть, в которой запутаются даже Великие семьи. Но это лишь в том случае, если нижний город не исчезнет в поросли корней и во вспышках огня. — Должно быть, мы выбираем тех, кто больше всего на нас похож. Приглушенный голос Тристана, когда он рассказывал об убитых, выпотрошенных слугах. Он считал, что такое нельзя прощать, что должна быть расплата, он все еще был обжигающе честен, и Гвинн понимал его, но… Он не был рядом с Рианнон, не смог отвоевать Деррека, когда его сожгли вместо Роны. Он хотел хоть что-то изменить, сберегая Скерриса. И понимал злость друидов, потому что Воронья Богиня не оставляла ничего от его семьи, даже костей. Но правда ли они все достойны спасения? — Мы говорили о поместье за городом… Там и правда был хворый? — уточнил Гвинн. — Это слухи, но таверна — самое подходящее место для сплетен, — пожала плечами Линетта. — Болтают все… И стражники, которые заглядывают пропустить кружку пива по дешевке. А ты знай себе слушай. Они и правда искали виновного. Не знаю, нашли ли, потому что к поискам присоединились Служители и могли что-то вновь утаить. — Им выгодно замести следы… — согласился Гвинн. — Что ж, хотя бы польза от них есть. Они перегибают, привыкли к власти, но из-за них нижний город все еще не превратился в поле боя с чудовищами. Заметил, что Линетта замедлилась — сильнее, чем требовалось, чтобы идти наравне с ним. — Мне не нравится затея Аррика, — созналась Линетта. — Здесь живут не лучшие люди. Многие из них жадные, подлые и порочные. Сколько раз меня обманывали!.. Но они не заслужили оказаться в яме с чудовищами. — Тогда почему ты привела меня к ним? — С колдовством Великой крови, может быть, у нас получится защититься. — Не только от Служителей, но и от нас самих… Нижний город окажется между двух огней, уж извини за неуместные шутки! — Гвинн сам рассмеялся, чувствуя горечь на губах. Он рыцарь — был им когда-то. Клялся защищать и королевскую семью, и простой народ в равной степени. На их время не выпало никакой великой войны или другого бедствия, когда рождаются герои, поэтому Гвинн и его сверстники проводили время в увеселениях, пили и развлекались, побеждали друг друга на турнирах. Теперь он чувствовал себя слишком старым, чтобы ввязываться в битву; его лучшее время давно прошло, он заперся в глуши, в разваливающемся замке. Похоронил себя заживо, коль уж Тристану это не удалось. Но Гвинн просто не мог стоять в стороне, закрыв разом глаза, рот и уши, если знал, что некогда любимый им город обращается в тлен, что по улицам едут черные повозки, а в переулках хворые раздирают добычу. Он завидовал смелости Скерриса, когда тот решил перечить Служителям, потому что Гвинн сдался. Убеждал себя, что ничего нельзя сделать. Может быть, только потеряв все, можно было прийти к этому. К борьбе, к сопротивлению. Ни пробудившееся колдовство, ни встретившаяся Линетта — все это не могло быть случайностью! — Сир Ривален — мой хороший друг, мой… брат, — солгал Гвинн, но ему хотелось верить в это. Он убил своего брата. Он покалечил их с Тристаном дружбу куда сильнее, чем сам Тристан преуспел в том, чтобы покалечить Гвинна. — Надеюсь, мы сможем убедить городскую стражу нас поддержать. После того, что они видели в Гнезде, многие колеблются. Стражники смогут присмотреть за людьми. Вряд ли Тристан пойдет на это: он королевский рыцарь, гордившийся своей должностью. Ради них он уже слишком многим пожертвовал. Гвинн не хотел привлекать его на их сторону виной и долгом за старые раны. Гвинн не знал, кто из них кого провожает. Около таверны уже раздавались голоса, одна из служанок шла с корзиной постиранного белья. Вился дым с кухни. Жизнь еще теплилась в этом месте, и Гвинн не смог бы найти тот переулок, где его едва не убили, но он думал, что там все еще лежало истерзанное тело. Еще одно — из многих. Обняв его, Линетта столь же порывисто отступила и поспешила в «Мудрого лосося». Аррик дал ей амулет, сплетенный из высушенных ветвей и листьев дуба, березы и рябины, и Линетта собиралась повесить его под крышей, где оберег не заметили бы. Она встретилась с кем-то знакомым, раскланялась с еще одним обедневшим рыцарем, бывшим в таверне постояльцем. Гвинн почувствовал, что за ним наблюдают. Долгий, внимательный взгляд, который заставил его обернуться и наткнуться на Скерриса, стоявшего у конюшни. Капюшон бросал тень на его лицо, он скрестил руки на груди. Болотный, отчего-то потемневший глаз смотрел на Гвинна; он приближался медленно, когда Скеррис улыбнулся. Гвинн не мог не вспомнить клыки, пасть, темный, холодный переулок. — Я бы никогда тебя не обидел, клянусь, — быстро, лихорадочно выдохнул Кер, почуяв его страх. Приблизился, несмело коснулся руки живой ладонью. — Я только пришел сказать, что Роне стало легче, жар спал. Ты был у нее? — Хорошие вести, — слабо улыбнулся Гвинн. — Прости… не в тебе дело. Выдалась сложная ночь, я не спал. — Линетта? — Кер, — укорил Гвинн — Скеррис отрывисто рассмеялся. — А ты теперь работаешь гонцом для Блодвин? — Решил побыть полезным. Она сказала, твое колдовство крепнет: оно и правда помогло, но Роне нужно еще отлежаться и отдохнуть. Я… Блодвин остается с Роной, не хочу им мешать. Принцесса заботится о ней, а я могу только пытаться заслужить их прощение. Глядя на тень усталости на его лице, Гвинн все же сомневался, что Скеррис испытывает настоящее раскаяние… однако он умел чувствовать, когда на него злятся. Послушно выполнял все, что от него требовалось. Оглядевшись, Скеррис с презрением осматривал двор у таверны, бледную служанку, которая подметала, мерно взмахивая метлой. С самого начала ему не хотелось оставаться в «Мудром лососе», и Гвинн не стал вставать у него на пути, когда Скеррис отправился во дворец. Выросший в роскоши дома Нейдрвенов, он не желал оставаться в тенях нижнего города. — Тебе не нужно прятаться… в такой ебаной дыре, — как бы между прочим заметил Скеррис. — Ты мой отец — будущего короля!.. Хотя бы что-то я могу дать этой семье. Ты заслуживаешь уважения. Ты заслуживаешь чего-то получше уж точно. Блодвин ты по душе, принцесса с радостью выделит тебе покои… А если нет, то я что-нибудь устрою. — Так ты пришел за мной? — А если и так? Может считать преступником, убийцей — будешь прав. Но здесь становится опасно, я чую это. Кровь, которая льется через край. Хворые, люди на улицах… Я не хочу ждать, чтобы не пришлось проверять, что из этого тебе навредит, — огрызнулся Скеррис; его оскал напоминал о том, что он — самое опасное, что можно встретить в нижнем городе, но Гвинн не хотел об этом думать. — Станем сидеть, дожидаться, когда Рона проснется, чтобы она пришла тебя уговаривать поберечься? Ты помог мне — я пытаюсь тебя защитить. Разве не так должен поступать честный сын? Или, — усмехнулся он, — если не желаешь такого наследника, подумаешь хотя бы о ней? Рона не переживет твою смерть, ты все, что у нее есть от семьи. — Я не хочу быть при дворе, — честно признался Гвинн. Он не хотел выдавать круг друидов, вдруг подумав, что Служители могли отправить кого-то присматривать за таверной… за Скеррисом — после того, как он встал у них на пути. — Сегодня Серебряный рыцарь побеждает, и они восхищаются ей, а завтра ее повергнут, и все станут насмехаться над северными бедняками. Она уже показала, что уязвима, как и всякий воин. Я давно устал от этих игр. Ты еще можешь заставить их полюбить себя, стать королем, которого они примут, но для меня все давно было кончено. Скеррис наблюдал за тем, как трость впивается в землю, когда Гвинн подходил ближе. Не двигался, когда Гвинн поправил капюшон его плаща, сбитый осенним ветром. — Что мне до их любви? — спросил Скеррис. — Прости, не стоило мне приходить. К ней. К тебе. Наверное, мне стоило согласиться, — сказал он, кусая губы, — поехать на Север. — Насчет Севера я тоже передумал, — признался Гвинн. — Я не могу вас оставить. Я пытался спрятаться, но, когда мир гниет, нельзя надеяться, что отрава не дойдет до твоего дома. Я должен… что-то сделать. — Блядство, ты что-то задумал, — чутко сказал Скеррис. Прищурил глаз. — И не скажешь мне, чтобы я не натворил нечто ужасное… еще более ужасное. — Я не хочу тебя втягивать еще и в это. И не говори Роне, — попросил Гвинн. — Ей нужно сражаться на Турнире, готовиться к следующему бою. Даже учитывая интриги Служителей… Она нужна принцессе. Нужен кто-то на ее стороне. Он надеялся, что страха Скерриса хватит и на это. На тайну, которую ему придется хранить… Гвинн не хотел рассказывать об этом — и впрямь хотелось в сердцах пожелать, чтобы он не появлялся, не приходил. Но Гвинн вспомнил договоры с друидами, то, что проходы в нижний город закроют. Ему нужно было, чтобы его дети остались на свободе — подальше от огня и гнили, от восставшей земли и испуганной толпы, способной растерзать кого угодно. Он запоминал, смотрел на Скерриса, на его шрамы и страх, отразившийся на лице, думал о Роне, окруженной заботой во дворце, в тихих покоях, в которых Блодвин стерегла ее и скрипела пером, вчитывалась в письма. А Гвинн должен был показать Служителям, что и для них можно сложить костер.