Мэнни Носеда

Всегда было это чувство, когда она просыпалась в тот день. Как будто ее тело просто знало это до того, как это сделал ее разум, даже когда она просыпалась. Луз знала, что это был тот день. Двадцать второе августа, если быть точнее. День, когда она потеряла отца. День, когда он умер. Шатенка перевернулась, закапывая голову в подушку. Она вздохнула, вдохнув запах наволочки. Лаванда, запах шампуня и стиральный порошок, который до сих пор использовала ее мама. Все было хорошо. Теперь она должна была быть сильной. С мягким вздохом она села. Несмотря ни на что, тяжелое чувство оставалось в ее груди, как будто кто-то сидел на ней. В ее желудке была бездонная яма, которая съела ее целиком. Ее голова слегка болела, как будто реагируя на все быстрые, бессвязные мысли, меняются в ее голове. Сегодня день. Сегодня день. Сегодня - это... Ее ладони вспотели. Она вытерла их на простынях. Девушка сидела с сумасшедшим чувством полной тишины еще несколько минут. В доме было так тихо. Она ненавидела это. Луз осмотрела комнату, моргая от зацикливающего чувства сонливости. Рано утром через окно сочился свет, легкий ветерок вздымал белую занавеску. Где-то, во внешнем мире за ее окном, начала петь птица, объявляя о начале еще одного дня. Внезапная вспышка гнева вспыхнула в ее груди, как всегда. Как они смеют. Это было справедливо? Мир забрал ее отца. Ее отца не было, и прошел целый год. Целый, болезненный год молчаливого утра, игнорирования пустого место рядом с ней за ужином, все еще ожидая под одеялом ночью, чтобы спрятаться, не имея возможности заснуть. Но мир все еще должен двигаться дальше. Птицы должны были петь, когда ночь сменялась утром, но ее отец не смог увидеть следующего утра. Ей, казалось, напоминали об этом каждый момент бодрствования. Она сидела в постели, слегка качаясь туда-сюда. Ей хотелось плакать. Она уже отказалась от каждой части себя, чтобы быть полностью покрытой чувством бремени потери, как будто оно было привязано к нее шее. Луз оставалась в своей постели. Она не знала, как долго. Девушка услышала шаги, прошедшие мимо ее закрытой двери. Она подпрыгнула и встала с кровати, поморщившись, когда ее босые ноги дотронулись холодного пола. Она прошла вперед, чтобы тихо открыть дверь, скрипя ее петлями. Она смотрит в коридор. Ничего. Ничего. – Мама?, – тихий шепот вырывается из ее потрескавшихся губ. Девятилетний ребенок стоял там, казалось бы, ожидая какого-то ответа. И вот оно. Что то послышалось из комнаты ее родителей О. Ну, теперь только комнаты ее мамы, как она предполагала. Дом маленький, а стены тонкие. Луз идет по коридору. Полы нежно скрипят под ее весом. Весь дом внезапно стал таким тесным, стены сжимаются. Пол уходит из под ног. Девушка задыхается. Слишком тихо, и она одна. Тонет. Слишком боялась утонуть, поэтому так и не научилась плавать. Она хочет вернуться на воздух, но не может. Она чувствует себя плачущей девушкой, стоящей над своим разорванным плюшевым мишкой, но она не знает, как это исправить. Так как же она это исправит? Она так же знает, что ее маме нужно, чтобы она была сильной. Она больше не может быть маленькой девочкой. Луз должна быть ответственной и заботиться о себе и своей маме. Папа хотел бы, чтобы она это сделала. Ей нужно повзрослеть и жить жизнью, которая заставила бы его гордиться. Еще один скрип на полу за дверью. Она поднимает голову. – Мама? Она услышала, как кто-то выдыхает, восклицание. – Луз, что такое? Девушка делает паузу у двери. Она поднимает руку, но не может заставить себя открыть дверь. – Мама, – повторяет она, – ты встала? – Да, милая, – небольшой смех, – я встала. Она делает паузу, – я выйду через минуту. Оставайся там. – Хорошо Луз стоит на месте и слушает, как ее мама встает с кровати и подходит к двери. Она открывает ее и с подозрением смотрит на Луз, – Я здесь. Что тебе нужно, милая? Луз смотрит вверх и встречает глаза своей матери. Она точно плакала. – Спросить, – слова вырываются из нее, – ты в порядке, Мам? Она просто моргает. Как будто не было ничего такого, чтобы она не была в порядке, даже после всего, что она пережила, – Конечно, я в порядке. Почему нет? – Твои глаза, – сказала Луз – Хм? Ее глаза выглядят уставшими. Они опухшие и красные. След от слез все еще окрашивает ее левую щеку. Луз не может смотреть на глаза, – Хм, они мокрые. Ты плакала? Она задает вопрос так небрежно. Девушка хочет дать себе пощечину, как только слова выходят из нее. Она хочет подбежать к маме, обнять ее и сказать, что все в порядке. Она хочет плакать, ныть в грудь своей мамы. Она хочет сидеть на диване и говорить о папе, случайных и смешных историях, пока они не переполнятся смехом живота, щеки болят от такой сильной улыбки. Она хочет поговорить о нем. Ей нужна ее мама. Голос ее мамы возвращает ее. – Ай, я знаю, – она поднимает руки вверх, – это август. Моя аллергия просто обострилась. Не беспокойтесь об этом, – она кладет одну руку на голову Луз, встрепав волосы. Луз будет беспокоиться об этом. Без слов, Камилла начинает спускаться по коридору. Она говорит, но звук не дойдет до Луз. – Я собираюсь начать с завтрака. Есть идеи? – Что на счет вафель? Вафли. Она ела это вчера на завтрак? Она даже не может вспомнить. Все, о чем она может думать, это непролитые слезы ее мамы. То, как она вытерла их, чтобы увидеть Луз, как она стояла за этой самой дверью, слыша рыдания своей мамы до самой ночи, слишком напуганная, чтобы открыть дверь и столкнуться с тем самым, что заставило ее плакать. Она узнала, что ее мама такая же, как и любой другой человек в мире. Ее мама солгала. Она плакала. У нее были свои секреты, и она скрывала то, что не хотела, чтобы другие видели. Теперь ее отец умер, и ее мама солгала ей в лицо, глаза сузились, а губы сжались. Она вышла из коридора на кухню. Вафли уже были на столе. Обе сидели за столом в тишине. Луз наклонила голову и проигнорировала стул справа, где раньше сидел ее отец. Папа всегда отвечал за завтрак по выходным, когда ее мама работала допоздна. Он будил Луз и нес ее на кухню, пока она еще просыпалась. Отец готовил ей завтрак. После этого они работали вместе, чтобы подавать ее маме завтрак в постель за всю ее тяжелую работу. После этого они устраивали беспорядок на кухне, но для них это не имело значения. В те моменты раннего утра именно они оба смеялись, разговаривали, включали музыку и танцевали на кухне. Она все еще слышала, как он аплодировал ей, когда девушка начала танцевать от оптимистичной песни, играющей на заднем плане. Возьми это, mi pequeña princesa! Mi pequeña princesa. Так он ее назвал. Моя маленькая принцесса. Это был ее самый большой страх. Она боялась забыть его смех, то, как он смотрел на нее, всю его любовь. Она боялась, что посмотрит на его фотографии и не увидит ничего, кроме незнакомца, оглядываясь назад. После завтрака они положили посуду в раковину. Ее мама что-то пробормотала о том, чтобы помыть их позже. Она повернулась, чтобы забрать букет цветов. Луз взглянул на них, и это чувство вернулось. Поездка на кладбище была тихой. Это было прохладное утро в конце августа. Птицы остановились. Может быть, они почувствовали тоскливое настроение. Когда они подъехали, ее мама заглушила машину. Взгляд Луз упал на большие буквы над воротами. Кладбище Грейсфилд. И, черт возьми, это снова было реально. Она медленно открыла дверь машины и пошла по травянистым равнинам. Трава была зеленой, была короткой. Луз смотрела вниз. Она заметила, что газон был в хорошем состоянии. Это не было похоже на то, что мертвым будет все равно. Ее взгляд поднялся. Серые надгробия: некоторые с надгробиями, некоторые без; некоторые с цветами, другие без них. Она бездумно продолжала ходить, пока ее мама не остановилась перед ней, в нескольких футах от более блестящих, все еще новых надгробий. О, это было... Она отошла в сторону, чтобы дать Лузу взглянуть на камень, слова, выгравированные на нем. Слова, подтверждающие, что это было последнее место упокоения ее отца. Мэнни Носеда Муж и отец "Búscame en la luz" Пластиковая упаковка цветов зашуршала, когда Камилла их положила. Она наклонилась, вытерла ладони на джинсах. Она сделала шаг назад, вздохнув. Ее взгляд мерцал от цветов. – Желтый был его любимым цветом, – так тихо сказала она. Луз напряглась, услышав ветерок, который внезапно прошелся над ними. Был. Это слово застало ее врасплох. Луз раньше видела, как ее мать плакала. Конечно, она видела. Когда мама была перегружена и так устала от всех своих поздних смен, когда она случайно порезала себя ножом при рубке овощей. Совсем недавно она плакала, когда услышала диагноз. Она плакала в ночь его смерти. На похоронах. А теперь прошло много месяцев. Это было ее право скорбить, плакать и кричать на мир. Это несправедливо, несправедливо. Теперь ее плечи тряслись. Она плакала в руки, скрывая лицо. Луз стояла там, лицо пустое, не зная, что делать. Она чувствовала себя пустой внутри, такой же полой, как одна из ее кукол. Она сделала шаг вперед. Прошлой ночью шел дождь. Она подняла одну руку... Ее мама начала говорить. Не ей. Она говорила по-испански, обращаясь к Мэнни. Луз отступил. Она слушала с наклоненной головой, когда ее мама плакала и отчаянно продолжала, как будто это было единственное, что поддерживало ее. Это так сложно. Я скучаю по тебе. Я едва знаю, что делаю без тебя. У меня такое чувство, что я подвожу нашу девочку. Я скучаю по тебе. Луз чувствовала себя такой беспомощной, такой слабой. Ее сердце опускалось на каждое слово, которое выливалось из ее матери. В конце концов, Камилла внезапно остановилась. Она вытерла слезы. Она посмотрела на Луз, которая вяло уставилась на нее, и сделала резкий вдох. Lo siento, bebe. Прости, детка. Ее мама не хотела, чтобы она все это слышала. – Я оставила салфетки в машине, – прошептала она, хриплый голос,– оставайся здесь, bebe. Я сейчас вернусь, хорошо? Она несколько раз останавливалась, чтобы вытереть слезы. Луз чувствовала себя неловко. Девушка должна была быть рядом с мамой. Она пообещала отцу. Она оглянулась на могилу. Затем вернулись к их припаркованной машине. Луз наклонила голову. – Извини, Папи, – сказала она, затаив дыхание, – я вернусь, обещаю. При этом она повернулась и ушла, ее угодная клетка становилось тяжелее с каждым шагом. Год назад Мэнни Носеда умер. И часть Луз умерла вместе с ним.