Windsbraut

      Бывает так, что все в этой жизни кажется абсолютно пустым и бессмысленным, как стоящий на полке испорченный стакан: эмаль на нем потрескалась, использовать нельзя, и как украшение он не годится, вот и пылится высоко-высоко, там, где и не достанешь, не встав на стул, один из пылесборников, на которые ругаются, вытирая раз в неделю, за бесполезность, домохозяйки, а выбросить не хочется — посуда новая, ни разу не использованная, потраченных денег жалко, пусть стоит дальше, место занимает.       — Таким образом, призвав семь ветров, Мардук убил Тиамат и создал из её тела небо и землю, а глаза превратил в реки Тигр и Евфрат. — Голос профессора, стоящего у доски, усиленный микрофоном, тонул в общем гуле аудитории, влетал в одно ухо, вылетал в другое: по правую руку обсуждают, идти ли на следующее занятие, по левую — Канта и Гегеля, и ни то, ни другое не интересно: дослушать бы лекцию до конца. Только слушать не получается, встала слишком рано, спать хочется…       Вставать ни свет ни заря было уже привычно, непривычно только спать по два-три часа, зачитавшись в ночи и не уследив за временем — сколько бы ни приходилось укорачивать сон, организм все не хотел приспособиться. Лекции по истории Древнего Востока были одними из самых интересных, и пропускать их от недосыпа совсем не хотелось, поэтому пришлось спать, стоя в метро, а потом заливать в себя приторно-сладкий энергетик: всегда помогало, только сегодня что-то не очень работало. Жаль… И на диктофон не запишешь, чтобы потом прослушать — слишком много ненужного гомона вокруг, слишком много лишних слов, замолчали бы и послушали, экзамен же потом сдавать устно, пересказывать придется, а то и рецензию писать…       — Профессор, а почему ветров семь? — Вопрос откуда-то из переднего ряда звучал как в тумане, смешанный с общим гомоном в аудитории.       — Востоковеды не отвечают на этот вопрос. — Прервавшись, профессор, до этого меряющий шагами аудиторию, встал прямо около доски. — Но склоняются к тому, что так как в шумеро-аккадской мифологии цифры играют большое значение, семь ветров отождествляются с числом духовного порядка.        Число духовного порядка, число семь — как его не запомнить. Семь ярусов сада Семирамиды, семь тайных сил богини Инанны, семь голов Тиамат. У Древа жизни семь ветвей, и небо не едино, а состоит из семи небес — при прохождении курса шумеро-аккадской мифологии с числом семь пришлось столкнуться не раз и не два, странно, что сейчас задают вопрос о семи ветрах. Об этом стоило только подумать, кладя голову на письменный стол — ясно же, что для шумер число семь было особенным…       А глаза так и слипаются, и в ушах вдобавок ко всему шумит, приглушает все внешние звуки. Как бы ни хотелось стряхнуть с себя сонливость, с места двинуться не получается, даже руку поднять, ту самую, которая сейчас в полудреме что-то умудряется записывать. Ох, надо проснуться… Надо…       От действительности отрезает прежде, чем получается мотнуть головой и сбросить оковы сна. Темнота… А из темноты звучит голос профессора, декламирующий отрывки из Энума Элиш, шепот однокурсников и почему-то, совершенно внезапно, шум волн.       Проснулась от непонятного онемения во всем теле, такого, что ни ног, ни рук не чувствуется — проснулась и обомлела: кажется, это просто сон во сне, как иначе можно было назвать нынешнюю ситуацию той, кто уснул в большой аудитории университета, а проснулся посреди бесплотной пустыни без возможности остановиться хоть на мгновение, рассмотреть то, что творилось вокруг? Несет куда-то вперед, бесконтрольно, как вещь какую, и не вырваться из этого потока, не справиться, как ни барахтайся… Потому что барахтаться нечем.       Такой странный, сумбурный, непонятный сон — тебя несет по течению все вперед и вперед, сквозь пещаные бури, которые ты не чувствуешь, по морю, запах которого помнишь с детства, горько-соленый, освежающий, но сейчас попросту не ощущаешь, через невиданные места с огромными жуками и хищными растениями, вечно заснеженные, но совсем не холодные, и похожие на сказочный рай, но совершенно не жаркие — можно ли во сне почувствовать хоть что-то? Нельзя — вот ответ, она и не чувствовала, глядя на то, как ее несет куда-то вдаль, тащит, как нечто невесомое, в состоянии полного безразличия: в этот раз ее воображение создало какую-то удивительную картинку, какой никогда не было. Раньше все уроки, да какие-нибудь террористы из новостных сводок виделись, последнее извержение вулкана ей снилось в шесть лет, а тут… Не сказать, чтобы она по ним скучала, но выглядело эффектно, жаль, что во сне даже на эмоции стоит ограничение.       Этот сон длился неимоверно долго, кажется, усталость была слишком велика — стоило поспать дольше трех часов. Большую часть времени снился океан — огромный, необъятный, глубокий синий, такой, что вспоминались слова из Энума Элиш, которую своим бархатным низким голосом читал старый профессор кафедры истории Ближнего Востока.       «Когда наверху небо не было названо, твердая земля внизу по имени не была еще названа»…       Эти слова убаюкивали шелестом листвы, шумом разбивающихся о скалы волн, заставляя сознание провалиться в небытие. Можно ли во сне уснуть, девушке было неведомо, но все вокруг казалось таким бессмысленным и нелепым… Такое долгое сновидение, что показывает одно и то же, успело до смерти надоесть — так может, если она здесь уснет, то откроет глаза в аудитории на лекции? Очень может быть.       Все окутывает глубокая, как бездна, темнота, и мысли растворяются в пустом пространстве. Не ощущается ни холода, ни тепла, ни мягкости, ни жесткой поверхности, даже порывы ветра по коже не бьют, как бессмысленно. Так же, как заснуть в метро, как будто эта кратковременная дрема даст хоть что-то кроме головной боли. Скорее бы проснуться…       На следующую пару она не пойдет, приезжала же только ради лекций по Востоку, она вообще сюда поступила лишь для того, чтобы прослушать курс восточной истории и культурологии, а не ради пресловутого никому не нужного диплома. Второго диплома, между прочим. Не пойдет.       Осталось только открыть глаза, не важно, что именно разбудит — оклик профессора, упавшая ручка или толчок локтем в плечо от однокурсницы, все равно. Как-то затянулся ее отдых…       Но пробудиться заставила лишь сильная боль, такая, что казалось, что-то душит — недостаток кислорода, пустые легкие, глотка отекает, и лишь неосознанно подавшись вперед, можешь вздохнуть снова и почувствовать, что жива, что в порядке, а после, широко распахнув глаза, увидеть, какое же все внизу миниатюрное, быстро, со скоростью летящего самолета, проносящееся мимо: острова, корабли, моря — маленькое и ничтожное. А сверху — необъятные небеса, такие светлые, чистые, голубые, и разум абсолютно чист — лишь несколько слов все вертятся в памяти, ничем не затуманенные:       «Отрядил четыре ветра, от которых нельзя укрыться, Южный ветер, Северный ветер, Восточный ветер, Западный ветер. Крепко прижал к себе сеть, дар отца, Ану. Он произвел на свет Имхуллу, «Злой ветер», Вихрь, Шквал, Четвероякий ветер, Семеричный ветер, Смерч, Неодолимый ветер»…       Семь яростных ветров, что сдерживали саму владычицу Первородного Океана, из названных выделил сиятельный бог, создавший небо и землю. Как его имя — уже и не вспомнить, так много воды утекло. Погодите, а как… Как ее имя?       А зовут ли ее вообще как-нибудь, и что она такое — трудно назвать человеком того, кто парит высоко в небесах, глядя вниз с расстояния летящего… «Самолета» — интересно, что такое этот «самолет».       «Она очнулась» — Голос звучащий откуда-то извне образовывался прямо в сознании, неслышимо, словно эту информацию туда просто вложили — ни звучания, ни слов, никого, кто мог бы говорить, рядом — лишь движение, постоянное, неумолимое. Интересно, кто это был… Ее собственное воображение?       «С пробуждением» — голосов не было все так же, но почему-то со всех сторон раздавался необъяснимый гомон: что происходит? Дергаешься вперед — но ничего не происходит, ах да, она же не может двигаться самостоятельно, оставаясь лишь зрителем. Кто это… И почему их не видно?       «Ветры, — ответил некто из глубины сознания, и от общего потока тоненькая струйка вдруг взвилась чуть выше. Нет, этого не было видно — разве можно увидеть движение ветра — но девушка это определенно чувствовала нутром. — Мы все ветры».       «Все», значит, и она сама? Ветер… Она является ветром! Сумбур и балаган, начавшийся, казалось, не так давно, но, кажется, продолжавшийся долгое время, начал приобретать очертания. У ветра нет понятия времени, он не чувствует, не слышит, не касается, не испытывает эмоций. Она — ветер… То, кем являлась ее личность до этого, окончательно стерлось из памяти по прошествии еще нескольких полетов в необъятных небесах.

***

      Память — вещь весьма субъективная — по прошествии недели она стирает неважные события, заменяя их новыми, самоочищается довольно быстро, как все в природе, и освобождает место для более значимых вещей. Время же достаточно относительно — пролетает совершенно незаметно, если его не нужно считать, а будучи ветром, о времени и вовсе забываешь: что толка, если не имеет значения, день сейчас, или ночь, видишь ты всё равно одинаково ясно, не важно, какое время года — холода не чувствуешь, жары тоже, ни сырости, ни сухости, ни голода, ни жажды. Жизнь ветра совершенно бессмысленна, как жизнь статуэтки на полке, которая просто стоит, не в силах ни двинуться, ни сказать что-то, забот у нее нет, дел тоже — да она ничего и не может.       Она попала в поток северных, холодных ветров. Они все когда-то были людьми, были живыми, а потом родились заново здесь, бестелесными существами, которые должны были постоянно находиться в движении, чтобы не раствориться в воздухе. Они жили где-то далеко, не здесь, но уже всё забыли: слишком много времени прошло с той поры, слишком много воды утекло, да и важно ли это, если все здесь одинаково прозрачны? Зачем им имена, был ли в них хоть малейший смысл, если ты мертв и ты — просто ветер? Единогласно согласились, что нет, не нужны, и продолжили парить в облаках, нестись вперед, неся холодный воздух.       Их было много — настолько много, что и не сосчитать: каждое крохотное дуновение — отдельная личность, и все как на подбор, воздушные, легкие, веселые, но совершенно не интересующиеся жизнью смертных. Они болтали без умолку, играли в игры с летящими в небе птицами, что рассекают крыльями незримые струи, закручивались в ураган, объединяясь с гигантским потоком, и насылали цунами на острова, создавая огромные волны. Было… Весело? Можно и так сказать — это было единственным развлечением, которое могли себе позволить ветры.       Они топили корабли, нагоняя тучи, устраивали бураны на островах, покрытых сплошь снегом, и песчаные бури в пустынях, чтобы посмотреть, как люди будут с ними справляться. В ночи — день в пустыне был уделом южных ветров. Спускались на поля сражений, чтобы поглядеть, как глупые смертные льют кровь за свои глупые проблемы, иногда принося за собой грозовые облака. Иногда северные ветры сталкивались с южными, горячими, и создавали разрушительные смерчи, выворачивая из земли деревья и разрушая дома, уносят множество человеческих жизней, убивая ненароком попавших в вихрь зверей — жизни смертных хрупки, но стихию это не заботит, все-таки эти создания, населяющие землю, никаким образом на ветер не влияли.       К такому существованию легко привыкнуть, нужно ведь просто следовать за общим потоком, ничего иного: смотреть на острова, на морские пучины, чудовищ в них, на то, как строятся и разрушаются цивилизации, на рождение и смерть, которые становятся такими обыденными, что не вызывают совсем никаких эмоций. Жизнь все так же сумбурна и подобна сну, однообразна так сильно, что сознание отключается: как же надоело.       Надоело видеть, как эти жалкие смертные умирают, надоело смотреть на их попытки заработать на еду, на какие-то проповеди о богах и дьяволах, достало. Не существует в этом мире Бога, нет его, по крайней мере, они, ветры, его не видели, а мать-океан давно убита, так ей сказали иные ветры: убита в день, когда образовались небо и земля, ну и да ладно, не нужны им никакие высшие силы.       В море корабль, старый, местами помятый, на нем — люди. Пиратов ветры видели не один раз, но для них не имело никакого значения, чем занимаются те, кто не отложится в памяти. Это, кажется, тоже пираты — путается в потоках легких северных ветров прямоугольный черный флаг.       Их немного и они еще довольно юны: северные ветры видели пиратов старых и пиратов молодых, злобных, по локоть в крови, и веселых, наслаждающихся песнями, танцами и выпивкой. Пираты на их памяти бывали разношерстные, эти — тоже одни из многих.       Ветер поднимает в воздух хлипкую соломенную шляпу с алой лентой, сбивая с чернявой макушки какого-то мужчины — симпатичная вещица, пусть и совсем простая — и тут же ее лишается. Ну и пожалуйста, она же просто играла.       — А, моя шляпа. — мужчина выхватывает ее из рук своего спутника, который закатывает глаза:       — Как ты умудрился? — второй цокает языком, смотря на ясную, солнечную улыбку черноволосого:       — Ветер сбил. — Широкой ладонью первый хлопает второго, златовласого, по мускулистой спине: — Спасибо, Рэйли.       — Нет проблем.       Ах, кажется, эти двое довольно беззаботны… Чернявый улыбается так ярко и задорно, что на душе непроизвольно становится немного светлее, и златовласый улыбается ему чуть сдержаннее: кажется, людям тяжело не ответить взаимностью этой улыбке. Не удивительно, его лицо ведь почти сияет — как драгоценный камень, блестящий в солнечном свете, как воды океана, с которыми играют искристые лучики. Весь этот человек в шляпе с красной лентой… Сияет. Хорошо, он достаточно ее заинтересовал, чтобы понаблюдать еще немного, замедлившись и отклонившись от изначального направления.       Девушка-ветер еще не пробовала следить за конкретными людьми, находясь все время лишь в общем потоке: боялась отделяться, чтобы вновь не почувствовать то страшное ощущение: если остановишься — умрешь, так ей говорили братья и сестры, иные ветры — остановившееся дуновение мгновенно поглощает, усиливаясь, кто-нибудь другой, таков закон стихии. Но все время лишь мчаться мимо скучно, и на поле боя, туда, где льется кровь и звенит металл, не хочется — достало. Эти двое… У ветра много времени, предостаточно — настолько, что она его и не считает совсем — возможно, если она посмотрит за ними чуть дольше, ничего не произойдет.       Она могла бы прожить всего одну человеческую жизнь: ради интереса привязаться к одному живому существу и все время быть рядом с ним, наблюдая до самой смерти. Это скрасит немного постоянную скуку однообразной рутины: быть северным ветром, конечно, неплохо, но за столько лет надоело, и вернуться в поток она всегда сможет. Почему бы не остаться ненадолго здесь…       Этот человек ведь так сияет, чем не причина понаблюдать за его жизнью? Он интереснее многих, значит, наверняка станет кем-то выдающимся в своей цивилизации, как были выдающиеся люди в прошлом, те, кто поселился на большой земле. Она понаблюдает…       Она влилась в надувающий паруса корабля поток западных ветров, и корабль поплыл чуть быстрее. На мгновение показалось, что тот чернявый повернул голову в ее сторону, широко, солнечно улыбаясь… Но ей, наверное, просто показалось — ни один смертный не может увидеть и услышать ветер, ни один человек в этом мире.

***

      — Поиграешь со мной?       Ни один человек в мире не может видеть и слышать ветер, но этот — явное исключение из правила.       Его звали Роджер, и его поведение очень отличалось от остальных смертных. Задорный и бойкий, он мало о чем задумывался, все, что он делал было сродни развлечению. Роджер много смеялся, и его смех заражал других членов экипажа, звавшего его «капитаном». На пиратского капитана, впрочем, этот недотепа не слишком смахивал… Но люди за ним шли охотно, так, как ни за кем другим не шли, и он отвечал им таким же доверием. Горстка наивных дурачков…       — Эй, я же знаю, ты здесь. — Да все-то он знает, какой умный. Девушка-ветер метнулась вперед, прямо в лицо Роджеру, а он лишь рассмеялся, придерживая рукой шляпу на своей голове: научен опытом, пару раз она уже относила ее в море. — Я же говорил.       Вот дурной, а, слов нет. Говорил он… Она вьется вокруг него, а он всё улыбается, улыбается, как дурак:       — Как думаешь, что за остров будет следующим? — Да откуда она знала, ветры не запоминают расположение островов, а она все время путешествовала лишь строго в северном направлении, не отклоняясь на иные, таков был путь ее потока. — А, ну да. Ветер вряд ли это интересует.       То-то же, она здесь вообще просто наблюдатель, она не собирается вмешиваться в их дела никаким образом. Жалкие смертные, их путешествие длинной в жизнь для нее — всего лишь способ убить время, она ведь будет жива, пока движется, не старея и не молодея. Да у нее и стареть нечему, оболочки нет.       — Эй, — он задумчиво посмотрел вдаль, туда, куда был устремлен нос их корабля. — а имя у тебя есть?       Имя? Нет, конечно, у ветров нет имен, она уже даже северным ветром не могла себя назвать — вышла же из потока северных ветров, родного потока. И то имя, которым ее называли раньше, до того, как она «уснула» — как оказалось, умерла — тоже растворилось в воздухе, будто и не было его, да и вспоминать не хотелось, жизнь ведь новая, зачем ей привязывать себя к чему-то смертному и земному?       Роджер, услышав это, только рассмеялся:       — Тогда я сам тебя назову.       И зачем ему это нужно вообще, дурак что ли… Который раз она уже зовет его дураком.       — Ты постоянно меня так зовешь. — Роджер хохотнул, и почему-то вдруг полез на самый нос корабля, там усаживаясь: — Как тебе «Фурия?»       Так себе имечко, объективно. Он ей решил отомстить за дурака, что ли.       — А если «Винди?» — Что за банальщина.       «Самал» — не то, «Эйр» Звучит как издевательство, он и так ее вечно «Эй» зовет, достал. «Анима» звучит, как кличка животного, лучше бы вообще ничего не придумывал — если бы у нее были волосы, они обязательно встали бы дыбом.       — А если «Карин»? — А вот это уже что-то интересное. Девушка-ветер спустилась пониже, петляя вокруг крепко обхватившего ногами носовую фигуру корабля Роджера: — У меня так знакомую звали. Рейли сказал, на каком-то языке это значит «управляющий кораблем».       Льстец, ну точно льстец… Ладно, на такое имя она была согласна. Почувствовав одобрение, молодой чернявый капитан все так же солнечно, ярко, как сияющее, блестящее под лучами света золото, заулыбался: вот и договорились…       — Кстати, а у тебя пол-то хоть есть?       И он это решил спросить только когда имя выбрал! Точно идиот! Сильным порывом девушка толкнула Роджера в локоть, заставляя потерять равновесие и свалиться в воду: пусть поплавает, освежится!       Все равно матросы его достанут, высушат, Рейли отругает за такое безалаберное поведение… Рейли неплох, ей он даже нравился, по крайней мере, дорожит Роджером… А она… Она никем не дорожит, она же просто ветер, даже не северный больше — всего лишь небольшой ветерок, который знает, что когда-то был девушкой, но это знание имеет ровно столько же смысла, сколько потрескавшаяся кружка на полочке — ноль.       Столько же смысла имеет и то, что ей дали имя. Карин… «Управляющий кораблем», да? Не многовато ли чести для невидимого, абсолютно прозрачного наблюдателя, лишь изредка толкающего их паруса, а? Роджер часто на ее памяти делал подобные абсурдные, смешные, глупые вещи… Бессмысленные. Такие же, как существование ветра с именем, следящего за пиратским кораблем.       «Обещай, что если умрешь, то на моих глазах, и будешь жить под моим взглядом. В моей жизни ничего не имеет значения, так что сделай ее хоть немного более значимой, капитан Гол Д. Роджер. Если ты это сделаешь, можешь дать мне любое задание. Только одно. Ветрам нет дела до смертных жизней, но это будет подарком за то, что ненадолго меня развлек. Я клянусь именем, которое ты мне дал».       И все ветры, присутствующие рядом и слышащие свою сестру, утвердили эту, абсолютно не имеющую смысла, клятву.