Windsbraut

      Он был самым интересным явлением во всем её существовании. Гол Д. Роджер, что был сначала симпатичным молодым человеком, после отпустил усы и помпезно разоделся, не поменяв ни капли своей резвой, живой, яркой натуры.       Он смотрел на мир широко раскрытыми глазами, так, как Карин никогда не глядела, удивлялся и восхищался, смеялся так громко, как только мог, назло всем своим врагам — а их было немало — и с блестящей, горящей, как золото в солнечных лучах, улыбкой встречал новый день. Этому нельзя было не поразиться: как может обладать человек таким несравненным оптимизмом?       Он жил так, будто завтра никогда не наступит, и никогда ни в чем себе не отказывал, будь то хорошая драка, море выпивки, горы золота, так ли должен проживать свой недолгий век смертный? Карин не имела понятия, в конце концов, у нее нечему умирать, и ее существование завершится тогда, когда она остановится — она и без того не живет, мертвая ведь. А он живой, растет, стареет, у него отрастают волосы и ногти, подстричь которые — целая морока, ему нужно есть и нужно спать, а еще принимать лекарства.       Он, ее забавный добрый Роджер, болен, и он, наверное, скоро умрет — так она услышала от людей на корабле. Нет, он не угасал постепенно, как солнце движется медленно к закату, едва лишь взойдя на востоке — он оставался все тем же ярким, ясным светом костра, согревающего души и освещающего непроглядную ночную темень, факелом, ведущим вперед тех, кто верил ему больше, чем самим себе. Он не показывал слабости и не робел перед кончиной, продолжая жить бурно, сиять фейерверком чувств и эмоций, тех, которых Карин, будучи бесплотным движением воздуха, так сильно не хватало: какие могут быть эмоции у ветра?       В его жизни были богатство, слава и власть, была в ней и любовь, жаркая, словно пламя, и нежная, как дуновение. Такая красивая, добрая и сильная духом женщина, «Руж» — так ее звали — такой, как Роджер, не мог выбрать иную. Её сердце было всегда открыто нараспашку, а воля тверда, как камень, как сама земная твердь. Она любила смеяться, звонко, звучно, соловьиными трелями в ночи, ее голос журчал и плескался горным ручейком, подхваченный ветром. Роджер и Руж, два невероятно чистых человека, Карин не могла отвести от них взгляда.       Ветру неведомо значение слова «любовь», да и будучи человеком, Карин, кажется, ничего подобного чувству Роджера к Руж не испытывала, иначе помнила бы, как помнит о Семи Ветрах. Они дорожили друг другом, как дорожит своей короной монарх, как преклоняется пред идолом священник, как лебедь оберегает свою пару — дорожили и казались счастливее всех на свете — наверное, все влюбленные выглядят так, словно весь мир оказывается у их ног, когда смотрят друг другу в глаза.       Она узнала это слово, таинственное слово «люблю», слыша не раз из уст Руж, висевшей на широкой, мускулистой мужской шее, громко смеясь, сидевшей на диванных подушках на полу вместо того, чтобы сесть на диван, и бегающей по песчаной отмели, подставив усыпанное веснушками лицо под брызги прибоя, и лишь раз — от Роджера: в тот день, когда он узнал, что в утробе его драгоценной женщины зародилась новая жизнь.       Любовь дарит жизнь — понятно, почему ветру она чужда, ведь ветер — это всего лишь души мертвецов. Но все-таки, хотелось бы мечтать о том, что и она могла иметь кого-то, кто смотрел бы на нее с таким же обожанием — как смешно, её ведь даже Роджер, единственный из смертных, кто может её слышать, и с кем она разговаривает, никогда не увидит.        Ветер изображают в разных ипостасях: кто-то конем, оленем быстроногим, маленькой бабочкой. На картинах в иных домах изображали движение воздушных потоков седым бородатым стариком, на других — воинственным юношей, но на деле даже сами ветры себя не видели — ни оболочки, ни воплощения, едва разберешь, где начинается один и заканчивается другой. Карин и сама различала иные ветры только по голосам — женский, мужской, детский, они звучали в создании по-разному, но внешне никак не отличались друг от друга — ветер и ветер, прозрачный, как стекло, движущийся воздух.       — Ты здесь, Карин? — Роджер окликает, когда никого нет рядом, и ему отвечают ударом воздушного потока в улыбчивое усатое лицо. Он стареет, тот чернявый юноша, и в его волосах блестят серебром редкие седые прядки, хотя Рейли, справедливости ради, седеет быстрее, золото его волос уже потускнело, выцвело, посветлело.       Конечно же, она здесь, с ним рядом, где ей еще быть? Она же хочет пробыть с ним всю его смертную жизнь, и он обещал быть в пределах ее взгляда до самой смерти, пусть обещание ветру и кажется просто шуткой: кто станет клясться воздуху, кроме последнего идиота? Роджер поклялся, потому что дурной и не знает, что нельзя попросить чего-то у ветров, ничего хорошего из этого не выйдет.       — У меня будет ребенок. — Он хвастается уже на борту Оро Джексона, оставив Руж опять одну: такова была ее судьба — ждать его возвращения раз за разом, понимая, что однажды ее мужчина, самый разыскиваемый преступник в мире, может не вернуться. Карин не понимала, в чем его грех, и считала абсурдными все обвинения, но люди, кажется, слишком глупы, чтобы понять абсурдность своих суждений. Смертные измеряют грехи и благодетели какими-то своими неведомыми мерками, которые ветру не понять.       У него будет ребенок… Дитя, которое станет продолжением жизни Роджера — а для чего еще нужны дети, когда твоя собственная жизнь уже растворилась в воздухе прощальным дуновением морского бриза?       — Я буду отцом, Карин, — повторяет Роджер раз за разом, словно сам не веря в то, что произносит. Не удивительно, он же скоро умрет… Его ребенок может никогда не увидеть своего отца и не узнать, как тот был рад факту его существования.       — Мне достаточно, если он будет знать, что его любили. — Он заливисто, счастливо смеется, и Карин надеется, что так и будет: ей бы хотелось, чтобы все желания Роджера сбывались в первозданном виде, но этому, увы, часто не суждено случиться.       Человеческие надежды и стремления — это лишь мысли, они слабы перед обстоятельствами, и никто не знает, как сложится судьба. Карин в судьбу не верила, но знала, что жизни смертных — лишь череда неожиданностей, и глупо загадывать наперед, поэтому оставалось лишь очень сильно хотеть исполнения того, на что надеялся ее яркий, добрый и буйный, как пожар в лесу, Роджер.       — Если родится сын, пусть его зовут Эйсом. — Дурак, ведь это имя носит его собственный меч, кто называет сына в честь клинка! — Мой меч не знает поражений. Если имя несет в себе силу, пусть он вырастет таким же, как этот клинок.       Странный, к чему этот весь пафос. А если родится девочка, если у него будет дочь?       — Назовем ее Энн, — отвечал Роджер, как ни в чем не бывало продолжая улыбаться, пряча глаза под большой багряной треуголкой, заменившей легкую соломенную шляпу с которой теперь гордо бегал красноволосый юнга.       Невероятно самоуверенный человек — тот, кого называют «Королём пиратов». Карин все равно на титулы и прозвища, но она дорожит этим человеком и его амбициями, такими удивительными. Он сам по себе — сплошное чудо, не удивительно ли то, что он может заставить стихию испытывать человеческие эмоции? Да даже то, что он слышит голоса всего на свете, можно назвать чем-то достойным восхищения без преувеличений. За многие годы существования Карин он был первым, кто услышал… Интересно, а как звучит ее голос для него? Хотя, какой голос, она же совсем не звучит — ветер может завывать, рассекаемый домами и деревьями, но это все же не сравнится с человеком…       — Как ветряной колокольчик, — внезапно усмехнувшись, сказал Роджер, выкидывал голову высоко в небо. — И ты не просто ветер, ты накама пиратов Роджера.       Дурак… Ветер не может быть чьим-то накама, но от этих слов стало как-то веселее.       Лицо Роджера все чаще бледнело — ему, кажется, становилось хуже. Он все чаще погружался в тихую задумчивость, тайком от команды размышляя о чем-то ему одному ведомом, и Карин не беспокоила его в такие моменты, боясь совершить ошибку — он может разозлиться от вмешательства в свои дела, это же Гол Д. Роджер, пусть отходчивый, но такой вспыльчивый Король Пиратов, знакомый ей много лет.       Улыбка на его живом лице становилась все более тусклой и усталой — так ли выглядит умирающий зверь, чувствуя приближение кончины? Карин не знала, но понимала, что происходит нечто, ей не нравящееся: со смертью Роджера вновь станет грустно, жаль. Но она хотела увидеть до самого завершения жизнь удивительного смертного, к которому так привыкла, если разговоры с ним можно было назвать «привычкой».       — Слушай, — он обратился к ней снова, когда команда разошлась по своим делам: то, что капитан разговаривает с ветром, вряд ли бы их приятно впечатлило. — Ты говорила, что исполнишь мою просьбу?       Верно, говорила, когда взяла с него клятву — исполнить одну просьбу, что по силам ветру: она, если подумать, может и убить по его желанию, от простого наблюдения до шторма, любое желание за то, что она увидит его смерть, но он уже придумал то, что хотел бы загадать? Зная Роджера, это может быть нечто абсурдное и нелепое, он не осознает всего потенциала того, что попало к нему в руки так же, как не хочет, будучи Королём пиратов, использовать заработанный статус, довольствуясь жизнью «самого свободного в мире человека», что бы это ни значило.       Свобода для Ветра ничего не стоит, поэтому Карин никак не понять, почему людям, смертным, она столь важна. Ветры ведь от рождения «свободны»…       — Присмотришь за шляпой? — Он кивнул в сторону красноволосого юнги, теперь не расстающегося со старой соломенной шляпой своего капитана, и усмехнулся: ну вот, она говорила, что это будет нечто абсурдное!       Она могла бы оберегать его не родившегося еще ребенка, могла стать бедствием, что поможет уничтожить его врагов, а он, дурак, ей богу, за шляпой попросил присмотреть, что за глупость. Хотелось бы возмутиться, но желание есть желание — она поклялась ему исполнить любую просьбу, значит, исполнит. Присмотреть за шляпой…       Чем ему эта шляпа так дорога, что он хочет ее сберечь. Она присмотрит, конечно, раз таково желание Роджера, но так и не сможет понять причину подобной просьбы: глупо…       А потом, спустя время: относительное, ветры не связаны с временем и его не считают — он, ее славный глупый Роджер, распустил команду — распустил и сдался на верную гибель тем, кто столько лет не мог коснуться и кончика его ногтя, чтобы его смерть, смерть великого человека, превратили в потеху для слабых и немощных людей.       Люди тщеславны, склонны к показательности, идиоты, что так сильно жаждут вознестись над остальными и обрести власть. Во время путешествия с командой Роджера Карин видела немало таких низменных и приземленных, полных низких желаний людей, понимая, насколько нелепо выглядит их стремление вознестись: смерть равняет всех, и рано или поздно они покинут этот мир, душам без плоти и крови не нужны будут власть и богатство, но они, эти жалкие, наполненные непомерной гордыней существа, думают, что станут счастливее, подмяв под себя таких же смертных, из плоти и крови, разумных и дышащих людей.       Кто-то из них, наглых идиотов, думает, что лучше и выше других по праву рождения. Такие люди создают правила, которым должны подчиняться другие, и все слушаются, не осознавая, что эти законы были писаны такими же людьми, ничуть не лучше, просто возомнившими себя богами. По таким рукотворным законам Роджера казнили, как страшного преступника, и заклеймили самым ужасным из зол этого мира — тот славный и светлый, поистине золотой человек, каким его знали те, кто отбросил свою гордыню и предубеждения, был облит проклятиями, назван Дьяволом, убит на потеху народу.       И плач прокатился по миру — рыдали навзрыд те, кто знал Гол Д. Роджера, как великого человека — и мрачная радость наполнила улицы — те, кто ненавидел Золотого Роджера, смеялись и ликование от его гибели — и всколыхнулись волны: наполненные корыстью и жаждой наживы, подстегнутые предсмертные словами Короля Пиратов, устремились все, кто мог, сильные и слабые, вслед за «его сокровищем», предвкушая богатство, славу и власть, но не думая о том, чем именно Роджер их заслужил.       Парнишка в соломенной шляпе тоже плакал — Карин смотрела на то, как по смуглому лицу красноволосого катятся крупные жемчужины слез, и дула ему на лицо, остужая пылающие щеки: она не могла рыдать так же и не могла никого утешить, да и все равно ей было на чувства какого-то человека, но Роджер был ему дорог, дорог так же, как ей самой, наверняка даже больше — смертные ценят других смертных больше, чем вечные создания — и хотелось хоть немного показать, что ей не все равно.       Скучно — она вновь осталась одна. Даже если сердце не сжималось от боли — откуда бы у ветра сердце — даже если она не могла плакать, как человек, одиночество после стольких лет общения с кем-то другим, живым, тем, кто не обладал, как иные ветры, общим индифферентным ко всему вокруг разумом, раздражало — Роджер был ее отдушиной в этом скучном однообразном мире. Интересно, а его ребенок будет слышать ее мысли, скажет о том, что ее голос похож на ветряной колокольчик? Ребенок…       Как ощущается одиночество ветра? Это нечто, похожее на пытку — ощутил возможность общаться с кем-то, зная, что существовал в мире смертный, способный ее понять, отвечающий на ее мысли, поддерживающий непрерывную связь, знающий о твоем существовании, становишься жадным до этого ощущения причастности к кому-то или к чему-то, жадным до разговоров со смертным, пусть он никогда ее не увидит.       Красноволосый не ощущал ее присутствия — так же, как и иные члены команды Роджера, кроме их капитана, никто не догадывался, что за ними следует кто-то, только смеялись: пиратам Роджера всегда дует попутный ветер. Они звали себя благословленными морем, не догадываясь, что море не имеет к этому никакого отношения.       Пустота, которая раньше, до встречи с Роджером, была привычна до безразличия, теперь давила со всех сторон: Карин металась в желании отыскать нового собеседника, и разочаровывалась раз за разом, понимая, что равного ее светлому человеку больше нет. Раздражало и злило: это ощущение покинутости преследовало, и ничего нельзя было с ним сделать. Она снова одна… Была надежда лишь на то, что ребенок Роджера сможет понять ее слова так же, как его отец.       Руж… Наверное, она рыдала, как все рыдали во время казни. Женщина, что носит ребенка Роджера, наверняка скорбит не меньше, чем его команда скорбела по мертвому капитану, решившему, что мирная смерть в постели от болезни — не его вариант. Он всегда любил поднимать шум вокруг своей персоны, как иначе… Руж тоже это наверняка знала, она же, в конце концов, его возлюбленная.       Она покинула красноволосого парнишку — обещание присмотреть за шляпой не означало, что она всегда будет вместе с ним — и, поймав поток, поплыла вперед по направлению к Руж: женщина ее не слышала, никогда не услышит, но она ведь тоже была… Светлой и чистой. Не такой, как иные смертные. Просто убедиться, что с ней и с ребенком все в порядке, ничего больше — Карин добралась до того острова так быстро, как только могла, и нашла цель своего путешествия сидящей у окна.       Она грустно смотрела в синеву океана, тяжело вздыхая и поглаживая округлившийся живот, ее веки горели, воспаленно алели, и она массировала их иногда двумя пальцами, не отрывая взгляда от горизонта. Руж сдерживала слезы так, как могла — сильная женщина с сильной душой. Глядя на нее, Карин решила побыть здесь, рядом, немного дольше — пока не родится дитя. Красноволосый… Найдет, как о себе позаботиться и без нее, он же мужчина, в конце концов. Человеческие мужчины физически сильнее женщин, так что шляпа в его руках будет в порядке. Она найдет его, когда удостоверится, что все будет в порядке — с Руж и с ребенком, с теми, кем Роджер дорожил. Просто удостоверится.       Остаться, правда, пришлось на намного более долгий промежуток времени — Карин же не думала, что человеческая женщина сможет так сильно затянуть беременность, что обычно длится вдвое меньшее время. Руж сумасшедшая, такая же, как Роджер. Для ветра было в новинку то, что человек, самовлюбленное и эгоистичное существо, может отдать собственную жизнь, чтобы защитить еще не рожденное дитя.       Карин осталась с Руж — кружа у ее дома, залетая в раскрытое окно и ни на минуту не оставляя в одиночестве, она чувствовала, что не так уж одинока. Она перебирала ее мягкие светлые завитки волос и смахивает мимолетом выступающие хрустальные слезинки с усыпанных крапинками веснушек бледных щек.       Ей больно. Ребенок давно уже должен был родиться, но Руж все повторяла «еще не время» И дрожала от боли — физической и духовной, такая сильная, что невозможно оторвать глаз. Карин играла с ее розоватыми волосами, заплетая хаотичные неровные косы, взбивая кудри, и с трепетом ожидала, когда дитя появится на свет, но этого всё не происходило…       На остров постоянно наведывались какие-то люди: стоило в деревне кому-то родить, роженицу и ребенка тотчас проверяли, и так на протяжении многих месяцев. Карин облетала остров, наблюдая за этими людьми — мерзко как, они искали ребенка Роджера… Если Руж родит сейчас, они оба окажутся в опасности. Руж, кажется, прекрасно понимала это и сама…       Но роды все не начинались и не начинались, сколько бы месяцев ни прошло: три, пять, восемь. Продолжая повторять «еще не время», Руж поглаживала свой живот, где толкался, пинался младенец, и тихо всхлипывала, опустив голову.       Однажды к ней в дом заявился нежданный гость. Карин видела его не раз и не два — высокий, широкоплечий, одетый в белоснежную «вражескую» форму тех, кто не так давно убил Роджера, он не внушал ни капли доверия, но Руж почему-то встретила его миролюбиво. Услышать, о чем они говорили, не удалось — и двери, и окна были заперты все время их разговора, но с тех пор мужчина стал часто наведываться на остров.       Мужчина — Монки Д. Гарп — привозил Руж последние новости со всего мира, пусть и рассказывал их весьма неохотно. От него же сплетни узнавала и Карин — истории, рассказанные мимо пролетающими ветрами, были достаточно спутаны, ветрам ведь — так же, как ей когда-то — люди совсем неинтересны.       Шел девятнадцатый месяц ее беременности… Для ветра время не имеет значения, но человеческие женщины ведь не носят детей так долго. Красивое лицо Руж устало осунулось, она почти перестала вставать с постели, мало ела, медленно, устало двигалась. Перестала выходить из дома, покидая его на нетвердых ногах лишь в случае крайней необходимости, и почти целыми днями спала. Карин, влетая со сквозняком в открытое окно, охлаждала ее горящее огнём лицо: так больше нельзя, человеческий организм слишком хрупок, люди так легко умирают, а она себя мучает!       Безразличная, циничная жалость перерастала в раздражение и бешенство: в этой женщине как будто совсем нет себялюбия, она умрет за этого ребенка! Погибнет, как погибают в песчаной буре путники, затерянные в пустыне, как замерзают насмерть несчастные, попавшие в буран, ее жизнь иссякнет. Роджер хотел, чтобы его дитя знало, что его любят, но такими темпами его и любить будет некому!       Шел двадцатый месяц. В день, когда Гарп в очередной раз навестил остров, Руж наконец расслабилась — начались схватки, и ее забрали в больницу. Роды были тяжелыми, очень тяжелыми.       Отмучившись ночь, она рыдала, бледная, истощения, прижимая к себе маленький сверток с крохотным, мяукающе-рыдающим человечком. Залетев в палату, Карин обдала его красное личико легким ветерком, погладила маленькие щечки, успокаивая: тихо, тихо… Крошечный сморщенный детеныш человека, чернявый, совсем как Роджер, тут же чихнул и начал успокаиваться — хороший мальчик.       Руж тяжело дышала — ее прерывистое дыхание заставляло окрестный воздух дрожать, вибрировать, как дрожат листья деревьев на ветру. Бледнее, чем обычно, она плакала и смеялась… Красивая. Самая красивая женщина в мире — прекрасная в своей силе, она сейчас казалась Карин до оцепенения, пугающе очаровательной. От нее, покачивающей сына на руках, было невозможно отвести взгляд.       Гол Д. Эйс — назвав имя своего ребенка, она передала его в руки Гарпа, так сильно ненавидимого Карин, и испустила тяжелый вздох растянувшимися в блаженной улыбке губами. В уголках глаз застыли прозрачными, периливающимися на солнце кристаллами крупные слезинки, покатились по горячим щекам и остыли в холодном потоке воздуха, смахнутые Карин с тонкой фарфоровой кожи.       Руж закрыла глаза и больше не открыла. В этот день у малыша по имени Эйс больше не осталось того, кто мог бы, как хотел Роджер, его любить.

***

      Гарп забрал младенца с собой, и Карин устремилась следом — да, нужно было искать красноволосого, но что-то не позволяло оставить младенца на попечение дозорному, одному из тех, по чьей вине Роджер, самый чистосердечный эгоист в мире, стал посмешищем жалких людей, слишком узколобых, чтобы понять все величие его натуры.        Карин не нравился Гарп — грубый и раздражительный, он много кричал и много возмущался, неуклюже пытался накормить новорожденного из бутылочки и вздрагивал всем грузным телом, когда он начинал плакать, испуганно покачивая в мускулистых руках хрупкий сверточек из хлопковых пеленок. Но он… Кажется, заботился о малыше: неумело, неловко, но трепетно, дозорный укладывал младенца спать и переодевал, никому не давая.       Он, может быть, не так уж плох — пусть дозорный, но держит свое слово. Он мог бы, после того, как умерли и Руж, и Роджер, передать ребенка своему начальству, но отвез его на отдаленный остров и спрятал в горах у какой-то грузной женщины. Эта женщина выпускала в воздух много дыма — едкого, противного, и Карин пыталась сдуть его как можно дальше от маленького Эйса — детенышам людей вредно вдыхать такую гадость, взрослым-то вредно.       Они о чем-то поговорили — Карин не вникала, о чем — потом Гарп ушел, оставляя младенца, вокруг которого тут же собралось множество людей. Дымящая женщина взяла его на руки, раздраженно цокая:       — Комок проблем… Я не нянька, чтобы за ним следить.       Карин, отразившись от стены ветхой горной лачуги, ударила ей в лицо, заставив поморщиться и выходить сигарету — нечего ругаться на едва рожденного ребенка, он не виноват в решениях взрослых и в том, что заботиться о нем некому.       Здесь… Его тоже никто не будет любить — Северный ветер поняла это по лицам находящихся в лачужке людей. Им не нужны лишние проблемы, ребенок же — беда, которой нужно постоянное внимание. Отчасти Карин понимала их: она и сама не приспособлена оберегать кого-то, ветер — не человек, она не может стать воспитателем человеческому младенцу, да и не слишком хочет себя обременять: ей еще просьбу Роджера выполнять.       За Эйсом есть, кому приглядеть, пусть эти люди лишь с натяжкой могут называться няньками, и слава богу — ей пора его покинуть, давно бы пора, она слишком задержалась на одном месте. Нужно найти красноволосого парнишку и удостовериться в сохранности шляпы, о которой переживал Роджер… Или не о шляпе?       Покидая остров, на котором среди леса остался младенец Эйс, Карин думала о том, что возможно, его отец хотел, чтобы она приглядела за носящим шляпу человеком — какой Роджеру прок от обвязанного красной лентой куска плетеной соломы, она же не живая. А красноволосый живой, дышащий, его могут ранить и могут убить, он человек из плоти и крови, такой, каким Роджер сам был. Это имело смысл…       Эйс ведь будет в порядке один?       Ну что за навязчивые мысли, как будто она привязалась к этому новорожденному мальцу, разумеется, взрослые люди о нем позаботятся! Ветер даже не может ничего сделать, чтобы обеспечить безопасность человеческого младенца, нет смысла в том, чтобы с ним оставаться — нужно искать шляпу.       В бушующем море недалеко от острова, где остался ребенок, она нашла его, разговаривающего с другим человеком — улыбающегося задумчиво красноволосого, уже совсем не такого, каким он был на казни своего капитана, но какая разница — просьба Роджера есть просьба Роджера.       Ей просто надо за ним приглядеть, трудное ли дело. Она не будет наполнять его парус, как на Оро Джексоне, и не будет пытаться заговорить… Шанкс — так звали красноволосого — не был ей интересен, и поговорить она с ним не могла, так что делать для него ничего не должна. Карин расслабленно поплыла в потоке иных ветров, глядя на корабль Шанкса с высоты птичьего полета, даже не пытаясь смахнуть с его макушки соломенную шляпу, ту самую, с которой все началось — в этом нет никакого смысла.       Он даже не заметит ее существования, и черт с ним, мысли Карин ведь тоже связаны отнюдь не с его кораблем — они далеко, там, где остался едва родившийся детеныш человека, там, где сын Роджера среди чуждых ему людей смотрит на мир широко распахнутыми, наивными детскими глазками, светлый и непорочный.       Ребенок, которого должны были любить его родители, тот, кто теперь остался один, никем не любимый — несчастное дитя. Карин хотела бы вернуться к нему прямо сейчас, но вновь и вновь опускала взгляд на соломенную шляпу на макушке Шанкса — нельзя. Она должна быть здесь…       Дни и ночи сменяли друг друга единым потоком, нескончаемым, вечным, как сама жизнь. Сутки — двое — месяц — год: время ветрам безразлично, но оно всегда было неумолимо к людям, проживающим с ним в ногу свои короткие жизни. Карин не считала время — последний раз, когда она пересчитывала дни и ночи, был в ожидании рождения ребенка Роджера… Роджера и Руж — называть его иначе после того, как Руж отдала свою жизнь за сына, было бы просто нечестно.       Время для ветров — относительно, что есть оно, что нет, для людей же оно — сильнейший яд, ведущий организм к постепенному увяданию, как цветы увядают рано или поздно, стоит пройти периоду цветения.       Человеческие дети, так же, как и все живые существа, растут быстро — интересно, каким за это время стал Эйс? В очередной раз хочется вернуться и посмотреть, но приходится одергивать себя, глядя вниз, на корабль красноволосого.       Настанет время, и Карин встретится с тем никем не любимым ребенком, но это будет не сегодня и не сейчас. Сейчас же она лишь может плыть в очередном воздушном потоке, глядя на корабль Шанкса… Ах, он ушел под воду — на пути в так называемый «Новый мир», где так часто бывал Роджер. Хорошо… Хорошо.       Она отдаляется от того заветного острова все сильнее. Много времени, того самого, которое Карин не считает, пройдет до того момента, когда она увидит того самого младенца, повзрослевшего настолько, что чистота в его взгляде, та самая, детская, испарилась, как сигаретный дым на сильном ветру.