Windsbraut

      Обладают ли ветры свободой? Выражение «свободен, как ветер», олицетворяет все то, что видят в движении воздуха люди: скованные рамками обязательств, прав и свобод, законами, кодексами, написанными людьми для людей, они думают, что дующий, спутывающий волосы, остужающий горящие гневом и досадой лица, ветер свободен так, как никогда они не смогут быть свободны: летит, куда хочет, делает, что захочет, но хочет ли чего-то этот самый, незнакомый с понятием «желать», так сильно свойственным представителям рода человеческого, ветряной поток? А если хочет, это ли не проявление чего-то земного, смертного, навязанного стихии людьми и ей не свойственного?       Карин не хотела находиться с Шанксом и его командой, ей было на них все равно: тот ветер, что надувал паруса кораблю Роджера, теперь смотрел со стороны, не вмешиваясь в жизнь Пиратов Красноволосого: они все равно не увидят и не почувствуют, среди них ведь нет такого же, каким был капитан Оро Джексона. Как ни крути, они все были просто людьми… Роджер не был таким, он был особенным для всего мира — независимо от того, зовут его Дьяволом, или Великим, его имя всегда произносилось как нечто необычайное, с благоговением ли обращались к его памяти, или с ненавистью.       Роджера Карин не хватало. Она не знала, почему так часто возвращалась в мыслях ко времени, проведенному с человеком из плоти и крови, но чем больше времени проходило, тем больше усиливалась эта тоска. По Роджеру, по Руж, пусть и не слышащей её голоса, но светлой и чистой, как луч солнца, прорывающий пелену утреннего тумана, по их ребенку — невинному слабому созданию, больше всех нуждающемуся в защите от этого жестокого и неприветливого мира.       Тем сильнее нечто непонятное, немыслимое трепетало в сознании, когда корабль Красноволосого вдруг взял курс на тот самый остров, где остался какое-то время назад малыш Эйс. Сколько времени прошло… Не важно, Карин никогда не умела считать время но, кажется, довольно много воды утекло с тех пор? И пусть солнце все так же восходит и заходит, а ветер таким же образом дует, меняет направление, смешивается с другими ветрами, пусть море так и осталось покрывающей две трети мира безграничной синей гладью, те, чье существование зависит от времени, живут и меняются: так же, как когда-то Роджер отпустил усы, Шанкс начал отращивать мелкую щетину, собрал дружную пиратскую команду и обзавелся, внезапно для самого себя, дочерью.       Видевшая лишь раз, как появляется на свет человеческое дитя, Карин была очень удивлена, когда он вдруг назвал девочку, которую нашел в сундуке, своей дочерью. У нее, маленького найденыша, названного Утой, появилось внезапно то, чего был лишен родившийся плодом любви Эйс — интересно, как он сейчас? Он ведь не страдает, правда?       Когда корабль Шанкса вошёл в знакомые издавна воды, Ута, маленькая девочка, за которой, в виду занятости взрослых, приходилось постоянно присматривать ветру — она же и за борт может выпасть, и поскользнуться, удариться об угол, корабли больших людей вообще не были пригодны для их детёнышей — выросла настолько, что стала сочинять прекрасные песни. Карин слушала ее, не отрываясь: сколько необычайной силы, магии таится в подрагивающем на ветру, иногда срывающемся, вибрирующем, затихающем на мгновение и вновь, с новой силой разрывающем тишину голосе поющего на корабельной палубе, высоко подняв голову, ребенка? Она шептала и заливалась трелью, жадно глотала воздух, чтобы пропустить его сквозь голосовые связки, то радостно, то надрывно, то нежно, то яростно. Небо и океан были ее сценой, и ветер, разносящий бархатный, совершенно несвойственный маленькой девочке голосок, как можно дальше, стал ее микрофоном.       Это — сила человеческого голоса… Карин и раньше думала о том, что было бы, будь у нее голос, но теперь, познав то, что может человек сотворить с помощью одних лишь колебаний воздуха, она все больше размышляла о том, насколько ее сущность ветра ограничена в способностях и возможностях. Её способность ограничена лишь движением — быстрее или медленнее, яростнее или мягче, её дуновение не более, чем просто движение, и даже звуки, издаваемые ветром, создаются от соприкосновения с твёрдыми предметами на большой скорости.       Хотела бы она петь так же? Но это ведь невозможно, Карин же… Абсолютно никто.       — Ты играешь с ветром? — Шанкс взял девочку на руки, и та тут же обняла приёмного отца за шею:       — Ветром? С ним можно играть?       Красноволосый мягко усмехнулся, поднимая высоко голову. На мгновение показалось, что он хочет её, Карин, увидеть, но ему просто… Не удаётся.       — Ветер нас слышит, Ута. — Вновь посмотрев на дочь, он сёл с ней на руках прямо на палубу и посадил себе на колени: — Когда я был юнгой, капитан говорил, что подружился с ветром, поэтому паруса нашего корабля всегда наполнены.       — Ты был маленьким, Шанкс? — Ута недоуменно моргнула: неужели взрослые тоже были детьми? Шанкс тихо хохотнул:       — Конечно. Все когда-то были не такими, как сейчас, кроме ветра.       Разумеется, ведь на ветер не действует время, он не стареет и не меняется. Но ведь она же тоже раньше… Когда-то была другой?       — А как можно дружить с ветром? — Девочка посмотрела на небо, всё так же ничего не видя: куда ей увидеть, она же всего лишь ребёнок. Красноволосый погладил её по голове:       — Он говорил, если ветер хочет до тебя дотронуться, значит, ты ему нравишься. Если слышишь звон колокольчиков из пустоты, он хочет с тобой поговорить.       — Но я ничего не слышу! — Ута обиженно надула губы.       — Если будешь вслушиваться, услышишь. — Тяжёлая мужская ладонь ласково, едва заметно поглаживала тоненькие жиденькие детские волосëнки. — Капитан говорил, ветер одинок. Поэтому мы всегда должны помнить, что он рядом с нами.       Карин слушала их разговор удивлённо настолько, насколько позволяли ей её ограниченные эмоции: значит, Роджер говорил о ней? Говорил другим, когда она не слышала, хотел, чтобы она с ними тоже, как с ним, общалась? Но они не слышат её голоса, не знают о её существовании, вот дурак! Дурень, простодушный, который, оказывается, переживал, что ей будет одиноко…       Интересно, он говорил это только Шанксу, или всей команде? Возможно, Рейли и остальным тоже… И Руж?       Мысль о том, что, возможно, Руж знала о её присутствии рядом, заставляла волноваться: то, что она так часто открывала окно, могло быть потому, что она хотела пригласить Карин в дом, или это просто воображение разыгралось? Наверное, познав общение, она совсем стала сходить с ума в одиночестве, вот и думает о чём-то абсурдном, не может быть же…       Карин вплелась в поток восходящего ветра по направлению к острову — хватит думать об этом, теперь она уже никогда не узнает, являются ли подобные суждения правдивыми. Надо было держать в мыслях лишь то, что она наконец увидит Эйса — корабль Шанкса направлялся прямиком туда, куда некоторое время назад плыл Монки Д. Гарп с младенцем на руках, значит, он, подросший, должен быть там. Он, наверное, сейчас должен быть почти как Ута — человеческие детёныши растут примерно одинаково.       Расстояние для ветра — понятие абстрактное, странное, постоянно находясь в движении, о расстоянии не заботишься. Когда Карин добралась до нужного острова, корабль Шанкса оставался ещё далеко позади — ну и ладно, пусть плетётся со своей, материальной скоростью, она не будет его ждать просто потому, что он носит ту шляпу.       Остров почти совсем не поменялся — да что могло измениться в этой глуши. День за днём, час за часом одинаковые дни почти всегда одинаковых, мало в чем отличающихся друг от друга людей — мирные спокойные будни, похожие деньки. Кто-то из них мог стать чем-то большим, чем просто жителем никому не интересного острова, но для этого нужно покинуть мягкие и уютные объятья мира и спокойствия, выйти в море, решиться изменить своё существование, но смертные… Большинство смертных трусливо и не любит преграды на своём пути. И вот опять, здесь, на маленьком клочке земли посреди моря одинаковые неинтересные лица, одинаковые нравы, не колышимое внешним миром спокойствие.       Скучно, этот остров так и не стал хоть каплю интереснее с тех пор, как Карин его покинула и отправилась к Шанксу. Карин пронеслась по деревне вихрем, буйным ветром с моря, не сумев вовремя ослабить поток, снесла хлипкую вывеску на фруктовой лавке и сорвала шляпу с какого-то пожилого мужчины, который тут же выругался:       — Чёртов ветер!..       И пошатнулся, сзади подтолкнутый невысоким чернявым мальчишкой, который от удара упал назад, тут же вскочив.       — Что ты скачешь, как сайгак! — Старик, потирая ушибленное место, выругался и замахал своей клюкой, на что мальчишка не обратил ни малейшего внимания. Мальчишка же, вместо того, чтобы хоть как-то отреагировать, просто рванул вновь вперёд под стариковские крики: — Ты меня слушаешь? Луффи!       Разумеется, не слушает, кто будет слушать человека, который на него кричит. Ну и ладно… Какое Карин дело до жителей деревни — она взяла курс на отдающий синевой на горизонте горный лес, скользила по деревенским крышам, тормозя поток, уменьшая собственную скорость, чтобы утихомирить собравшийся вкруг нее ураган из шальных морских ветерков. В море можно было носиться, сколько душа пожелает, но сейчас, среди людей, это будет доставлять только лишние проблемы — сильные ветры ломают пополам могучие стволы деревьев и сносят дома, а ей хотелось просто тихо и незаметно посмотреть, как же живётся сейчас детёнышу Роджера, который остался здесь совсем младенцем.       Вспомнить путь до хижины в лесу оказалось намного тяжелее, чем Карин рассчитывала — она не привыкла хранить в памяти подобные вещи, иначе пришлось бы заучить карту всех тех местах, в которых она была с Роджером и которые вылетели из головы, стоило покинуть тот или иной остров.       Удивительно, как запомнилась дорога к острову этому, как она поняла почти сразу, куда они плывут, если ни один из предыдущих, кроме, разве что, места жительства Руж, найти бы со стопроцентной вероятностью не получилось? Возможно, это связано с её заинтересованностью этим местом… Ладно, не важно. Что вообще может быть ветру «важно», если в конечном итоге даже те люди, которыми она дорожит, умрут, как умер Роджер, и оставят её одну?       Никого даже отдалённо похожего на Эйса в домике на горе не оказалось: Карин влетела в распахнутую дверь сквозняком, но не обнаружила ребёнка — а он, если судить по скорости роста Уты, должен был уже хорошо ходить и говорить, как настоящий маленький человек. Глупо как… Она взмыла высоко к вершинам многовековых, возможно, даже старше её самой, деревьев, глядя на голубое небо. Может быть, Эйса уже и нет здесь давно, кто знает, перевёз ли его Монки Д. Гарп в другое место — он не обязан был оставаться здесь, ведь так? Люди, конечно, не воздушные потоки, но весьма подвижны на своих покоряющих морские волны кораблях с парусами, ловящих ветры, чтобы двигать деревянную махину вперед, этот ребёнок на каком-нибудь корабле тоже мог…       — Сегодня хороший улов. — мальчишеские голоса откуда-то снизу, задорные, звонкие, разнеслись по воздуху. Карин спустилась чуть ниже: кто это там? Дети…       Они несли в руках небольшие мешочки и улыбались им как-то совсем по-взрослому, два мальчика — блондин и брюнет. Издалека так и не разглядишь, что за мальцы шляются по таким опасным местам: Карин здесь была лишь раз, но помнила и про медведей, и про крокодилов, про других смертельно-опасных для человеческого ребёнка созданий.       — Этого всё ещё недостаточно. — Хмурый черноволосый мальчик остался под сенью высокого дерева, пока второй, светленький, забрался на толстую ветку и открыл вмонтированный туда люк потайного отсека.       Эти двое так непохожи — светловолосый улыбался ясно, мягко, брюнет — немного мрачно, словно бы скалился. Его маленькие смуглые щёчки были усыпаны веснушками, обрамляющими умные тёмные глаза, волосы немного вились… Совсем как у Руж, только глазки не грели, а жгли чернотой раскалённых углей, такие задумчивые и враждебные к окружающему миру.       Он был похож на дикую зверушку, осторожный, настороженно озирающийся по сторонам в поисках потенциальной опасности. Несчастный… Несчастный человечек, которому в его возрасте требуется бороться за жизнь, как едва вставшему на лапы волчонку, нет, даже хуже — даже крохотные волчата живут в стае и не знают бед до момента своего взросления. Люди — тоже животные, вроде как, социальные, но почему-то так выходит, что у волков нет никому не нужных детей, а у людей есть…       — Слушай, Эйс, — подождите, как этого мальчишку сейчас назвали? Карин снова взглянула на черноволосого: если подумать, у того маленького мальчика были чёрные, как у Роджера, волосы… А у Руж были такие милые веснушки, они наверняка могли передаться сыну! Вот только от мыслей, что тот ребенок, тот маленький свёрток который любовно прижимала к себе со слезами на глазах его прекрасная и несчастная мать, теперь превратился в затравленного никому не нужного зверька, всё естество наполнялось бушующим штормом негодования: так не должно быть. Так не должно было случиться!       Гнев, ярость, чувство невиданной силы, такое, что хотелось уничтожить этот мир до самого основания, стянуло в одну точку мимолётные дуновения, они сливались с Карин, порождая бурный вихрь, мешающий блондинистому мальчишке договорить и вынудивший его со всех сил схватиться за ствол дерева. Ветер ломал ветви, сгибал стволы, Карин металась по чащобе, пытаясь угомонить пылающий внутри неё жгущий душу пожар, но он никак не унимался, не успокаивался, разъедающий из самых глубин подобно яду скорпиона, поражающему его незатейливую добычу. Она летела туда, где сможет успокоиться, с той же силой, с которой неслась сюда, к нему… Оставляла после себя разруху и хаос, но какая разница? Какая, черт возьми, разница!       Это Эйс… Любимый теми, кого больше нет в живых, ребёнок с участью быть всеми ненавидимым за то, что его отец превосходил обычных, ординарных людей! Ребёнок, потерявший всё, что ему причиталось, Из-за алчности и жадности низших тварей!       Она могла бы убить их прямо сейчас, убить их всех, как убивала с другими ветрами путников в пустыне, как топила корабли… Точно, это ведь очень просто? Найти тех, кто обезглавил Роджера, кто погубил Руж, кто заставил того крошечного малыша с веселой улыбкой превратиться в ободранного волчонка, и послать их всех на дно морское!       — Эй! — Детский возглас откуда-то снизу заставил её немного притормозить. — Эй, ветер! Больно же!       Ветер… Это было сейчас ей? Карин повернула назад, чтобы лицезреть распластавшегося по земле мальчишку. Он вскинул голову, вся его одежда была перепачкана землёй и травой… Она сбила его с ног? И вообще… Он просто так, в пустоту это сказал? Многие ругали ветер в пустоту, даже не думая о том, что ветры всё слышат, это ведь может быть точно так же? Но…       Это же тот чернявый мальчуган из деревни, да? Карин особо не запоминала человеческие лица, но его голос она сегодня уже слышала точно…       — Я знаю, что ты здесь, эй! — Он обиженно сопел, шмыгая носом, растирая пыльными ладонями щеки до тех пор, пока они не покрылись грязными разводами. Шалопай. То есть… Ей не показалось? Он обратился именно к ней?       — К тебе! — Мальчишка подтверждающе кивнул, отряхивая грязную одежду. То есть, он ещё и слышать не может…       Карин не думала, что когда-нибудь после смерти Роджера сможет снова говорить с человеком. Нет, разумеется, она надеялась, что однажды встретит того, кто сможет её чувствовать и понимать, снова, но эта надежда быстро себя исчерпала — такие, как Роджер, были одними на миллион, на миллиард, разве могла существовать ему замена в этом поколении? Возможно, лет через сотню, тогда, когда все, кто плавал с Роджером, умрут, родится новая легенда, с короткой Карин посчастливится познакомиться… Не так быстро, совершенно точно не так. От внезапности осознания всё внутри почему-то задрожало. Он её слышит…       — Да слышу, слышу! — Мальчишка раздосадованно надул губы, по его изодранным коленкам через крохотные царапинки от камешков сочилась, смешиваясь с грязью на коже, пурпурная кровь. — Ты кто вообще?       Сам же назвал ветром, чего теперь переспрашивать… В сущности своей она и есть всего лишь ветер, так что пусть зовёт так. Она…       Карин. Просто Карин. Не надо всех этих «ветров», ветров существует несчимлимое множество, а ей дали имя. Роджер дал имя.       — Карин, да? — Мальчишка даже не улыбнулся, просто понимающе кивнул: — я Луффи.       Как все просто… Карин облетела ребенка, «Луффи», вокруг, осматривая: детёныш как детёныш, вроде ничего необычного. Он ничем не отличается от тех мальчишек в лесу.       Ничем не отличается от… Эйса… Но слышит её голос, а Эйс — нет. Почему так? По какому принципу это выбирается, почему этот мальчишка, а не ребенок Роджера? Она… Не знала.       Если бы все было так, как хотелось Карин, то было бы совсем по-другому, но свободы выбора у неё, так же, как и любой другой, нет. Она могла лишь смотреть на этого пацана, который может ее слышать…       Если бы это был Эйс, она могла бы сказать ему гораздо больше. Но она не свободна выбирать, кому достается способность одна на миллион.       — Хочешь поиграть, Карин?