Одуванчики

Ласковое майское солнце слепит до бегающих на изнанке век концентрических колец разных форм и размеров — Мегуру балуется, жмуря глаза сильно-сильно, и расслабляется, наблюдая за мелкими цветными мушками, бойко скачущими по волокнам зрительных нервов. Он физически не может видеть Исаги, лежащего рядом, но чувствует, как его пронзительный взгляд скользит вдоль тела и не греет, нет — обжигает кожу, потенцирует действие мягких солнечных лучей. Бачира хочет, чтобы Йоичи смотрел на него вечность и еще чуть-чуть. — Иса-а-аги, — тянет он, до сих пор упорно не открывая глаз, — Давай купим мороженого, когда вернемся? — Давай, — соглашается Йоичи. Тишина возвращается к ним гулом неспокойного весеннего ветра и шелестом колючей травы, далеким шумом автомагистрали. С Исаги комфортным становится даже пустое молчание — нет абсолютно никакой необходимости заполнять ее словами и мыслями, вынужденно развивать диалог, чтобы чувствовать себя значимым, чтобы не забывать, на ком сконцентрировано все внимание Йоичи. Любовь и нежность в сердце Бачиры сходятся одной крохотной точкой, оставляя на нем приятно ноющий легким предвкушением ожог. Мегуру понятия не имеет, чего ждет — полета падающей звезды или, может, солнечного затмения, или того, что Исаги возьмет его за руку и робко переплетет их пальцы. Осевший где-то на стенках грудной клетки монстр и бабочки, хаотично клубящиеся внизу живота, удивительно быстро находят общий язык и, кажется, устраивают против мозга Бачиры заговор, намереваясь подчинить его тело экспоненциально нарастающим чувствам. У Мегуру нет желания сопротивляться. В голове пестрым калейдоскопом проносятся их с Исаги общие воспоминания, которые они успели накопить за эту короткую весну — забавные и нелепые позы, которые принимает Йоичи на фото, очаровательное смущение, окрасившее его скулы, стоило ему впервые переступить порог дома Бачиры, добродушную усмешку и едва различимые ямочки на щеках, когда Мегуру одним большим укусом съел фруктовый лед и жаловался потом, хватаясь за лоб, на замерзший мозг. Бачира хочет забрать у него столько времени и ласки, сколько вообще возможно, нагло обчистить душу Йоичи и заменить ее собой. Мегуру садится, наконец, с удовлетворением отмечая, что Исаги все еще наблюдает за ним, — ну же, фокусируй взгляд только на мне, урчит дикой кошкой монстр внутри — протягивает руку к его волосам и касается их, отмечая невольно, как прекрасно контрастируют иссиня-черные пряди с ослепительной цыплячьей желтизной одуванчиков. Бачире стоило колоссальных трудов найти это относительно спокойное место за чертой города. Они с Йоичи успеют насмотреться и на морские волны, и на расплывающийся по линии горизонта пронзительно-алый рассвет, и на монументально древние храмы, но конкретно сейчас хочется наслаждаться умиротворенным лицом Исаги в импровизированном море пушистых соцветий. — Я умею плести венки, ты знал? — признается вдруг Бачира, срывая первый цветок. Белый млечный сок практически не пачкает пальцы, и Мегуру рвет еще. — Нет, откуда? Ты ведь не рассказывал, — Йоичи коротко усмехается — этот звук, напоминающий кошачье мурлыканье, отзывается слабой дрожью вдоль позвоночника. Тягучей нежности в его невозможно синей радужке сокрыто столько, что Бачира запросто может утонуть в этих океанических глубинах, нахлебаться мягкой ласки и случайно задохнуться. И, возможно, даже умереть. — Я сделаю самый классный, — обещает Мегуру, соединяя податливо гнущиеся стебли в прочную косичку, постепенно добавляя новые, более крупные и сочные цветы, — Для тебя. Исаги краснеет и отворачивается, не выдерживая зрительного контакта с жженой карамелью чужих глаз, а Бачира ужасно хочет сцеловать с его слегка обгоревшей кожи на носу прелестный румянец. Но он не поддается, лишь подгибает под себя ноги и усердно продолжает плести, думая о том, какими невозможно красивыми выглядят виднеющиеся из-под края широких шорт коленки Йоичи. Их Мегуру обязательно расцелует дома. — Готово! — хвастается он и трясет венком прямо над макушкой Исаги, и практически вся пыльца ссыпается ему на плечи, оседает невесомо на ресницах, великолепно оттеняет розовизну щек. Бачира торжественно кладет его на голову и двигает немного назад, чтобы не свалился. Не смеет отказать себе в том, чтобы заправить абсолютно нормально лежащую прядь за ухо и задержаться ненавязчивым касанием на скуле Йоичи, — Ты просто прелесть, Исаги. Бачира думает — вот оно. Бачира приближается осторожно, хотя знает прекрасно, что Исаги не испугается, но тот неожиданно дергается и чихает прямо в лицо. — Ками-сама, прости! — извиняется он, хватаясь за плечи Мегуру, склоняется так близко, что невольно спирает дыхание. От него пахнет сочной зеленью, слабо и ненавязчиво — цветами и вишневыми леденцами, которые они ели по пути сюда. Бачира улыбается широко и ярко, и кажется, будто у него вот-вот разорвется рот. — Ну вот, теперь я выгляжу глупо, — говорит Исаги смущенно и поправляет съехавший на глаза венок. Бачира смеется звонко и опрокидывает его прямо на хрустящую траву, не замечая ни перепачканных зеленым соком коленей, ни лезущих в лицо волос, ни рыжей пыльцы, попадающей в нос и разукрашивающей белую футболку неровными пятнами. Тесно прижимается к губам Йоичи собственными, горящими, словно от острого перца, жадно требующими прикосновений, добиваясь от Исаги прерывистого выдоха прямо в рот. Венок щекотно путается в пальцах, когда Мегуру подсовывает ладонь под затылок Йоичи и тянет на себя. Открывает любопытно один глаз и убеждается окончательно — Исаги невероятно идет желтый.