Как в страшной сказке

Было это, скажем, три луны тому назад. Решили Князь с Горшком о ту пору в чужой надел среди ночи забраться и набить чем бог пошлет свои голодные животы. Далеко их занесло в открытые поля. Кругом простор: тишь да гладь, редкий подлесок тенями играет. Встретил деревце на пути – считай, норму разнообразия выбрал, дальше – только пшеница, кукурузные бодыли да подсолнечник редкий. И то, хозяева наплевали. А еда понемножечку вышла. Сперва Князь ее не жмотил: щедро на двоих картоху делили да хлеб, от мяса вяленого куски воистину княжеские отрывал; одним таким и наесться можно, и под кружечку пива невзначай употребить. Потом, Горшок заметил, стали ему куски поменьше доставаться. Сперва – на четверть, потом – на треть, а то и вовсе половинки пошли. - Че-то я не понял, Князь, - сказал Миха, когда обнаружил у себя в руке две картошины и нечто, похожее на жеваную серу, - еда-то где, блин? - А я тебе скажу, где, Горшок, - Князь подался к нему ближе, пучком петрухи желтой по носу съездил, и говорит, - в позапрошлом дне, понял? Метнись, раз картоха тебе не еда. Миха губой нижней потряс от несправедливости такой, бросил картошку в угли и неловко уселся поодаль. - На завтра, значит, у нас нихрена нет? Андрей кивнул, силясь выудить из прохудившейся котомки хоть что-нибудь, мало-мальски похожее на еду. Выудил паука. Поразмыслил. Отпустил. - Мда, братец. Миха подпер голову рукой, забросил в рот остатки мяса и уставился черными своими глазами в маслянисто-синюю даль. Солнце, капля по капле, стекло за горизонт, а в небе пробудились первые звезды. Горшок подобрал колени к тощей своей груди, щетину трехдневную почесал и спросил: - Че, как думаешь, Князь, есть там кто? - М? Андрей прибрал холщовую сумку за пазуху (на что-нибудь да сгодится) и перевел усталый взгляд на Горшка, а от него – к далекому огоньку. Не в небе, но среди полей. Как ни щурил Князь глаза свои светлые, дальнозоркие – так и не понял: костер это высоченный, звезда падучая пляшет или бес какой с хозяйским добром забавляется. Сел он рядом с Михой на траву, сапоги тяжелые в сторону отставил и вдумчиво, раздельно предположил: - Может, хозяйство какое? Окна горят, жизнь кипит, похлебка овощная варится.. да с мяском, да с бульоном еще.. – Князь утер рукавом голодный свой рот, горестно вздохнул и принялся из левого сапога на землю камни вытрясать, - Это если в удачу верить. Что для нас с тобой Горшок – непозволительная блажь. Нахмурился Миха, перевел на Князя озадаченный взгляд и хлопнул его по плечу рукой – крепись, мол, братец. Мы тебя своими силами вряд ли выходим, но зато каким нажористым будет суп. - Вот уж не думал, что ты, Князь, такой себе землю Обратную видишь. Хозяйство, блин.. ну, можт и хозяйство, да только кто ж тебе столько свечей разожжет, еще разом? Тут.. ё-моё, коллективный разум должен быть что у пчел твоих или этих.. алкашей деревенских. Одного заначку вскрой – считай, весь «улей» накрыл. Я вот че не понимаю: в сено пузыри прятать – это ж, блин, непрактично. Понимаешь, да? Тут вилами махнешь, здесь скотина подточит – и все? Херовый получается схрон. Как по мне, если прятать где – то.. - Погоди, - Андрей дернул головой и прервал пламенную речь Горшка. Тот обиделся маленько, что гений его криминальный без внимания остался, но притих, - какая земля? Какие свечи? Я ж тебе не про небо толкую. - А я тебе – про него, - Горшок нахмурил густые брови и, наконец, огляделся. Зоркий его глаз быстро огонек среди поля выцепил, и побольше князевых разглядел. Стоял там, вдалеке, полосатый шатер. Без флажков, без клетей, да без балагана – словом, не карнавал вовсе, а один-одинешенек старый шатер. Ветром бока его поистрепало, градом побило, дождями посекло. Откуда он посреди поля взялся, если в солнечных лучах его там отродясь не бывало, Горшок думать не стал: есть и есть. Появился – значит, кому-то надо. - Думаешь, у них пожрать есть? – оживился Миха. Картошка, мирно позабытая под углями, больше его разум не терзала; теперь он вознамерился добыть себе на ужин что-нибудь получше крошечных, горелых клубней. Князь его энтузиазма, как водится, не разделял. Меланхолично водрузив левый сапог обратно на светлые, в приятную зелень, обмотки, он взялся за второй. - Ага, Горшок. Давай. Сегодня у нас картошка, мясо, которое ты.. сожрал уже, и все же, было, даже фляга булькает кое-чем. Завтра до Выселков дойти должны – там подрядимся, где домового, где анчутку выметем поганой метлой, хлеба дадут.. отличный же повод все просрать и влезть по самые уши в очередное болото. Так, чтоб из носа текло и в трусах шевелилось. Ау, Горшок, - он постучал костяшками пальцев по Михиному лбу и отметил про себя пустой, но радостный звук, - есть там кто? Забудь ты про нечисть свою хоть на миг. Не падают с неба огни, из травы – не растут. Мих. ... но Горшок, само собой, его уже не слышал. В его топким лесом пропахшей голове шкворчало мясо на вертеле, пеклись хлеба и ржаные булки, хрустел сладкий сахарный хворост. Князь прочел в его глазах вековой могильный голод, вздохнул тяжко, понятливо, картоху запеченную из тлеющих углей дубовой веточкой извлек. - Ладно, Горшок, будь по-твоему. Но сваливать оттуда будем - замыкающим пойдешь. Пусть тебя сперва сожрут, а я позлорадствую всласть, пока мне в жопу клыки загоняют. Он поднялся с темной, прелой травы, отряхнул свой плащ и, взвалив измятую котомку на плечо (теперь в ней бултыхались три печеные картошины), протянул Михе руку. Тот поднял на него преданный, счастливый взгляд и крепко ухватился за чумазое Андрюхино запястье. - Вот ты, Князь, зануда, конечно, но все равно, блин.. ровный, что ли.. понимаешь, да? Андрей вскинул брови с легкой усмешкой, дернул его на себя и назад отступил. - Понимаю, Мих. Нам одной сутулой псины на весь лес - за глаза, куда мне еще горбиться? Вот и хожу ровный, соответствую. Горшок голову к плечу озадаченно склонил, пошевелил сучьями да ветвями в бестолковке своей, но в конечном счете, просто отмахнулся. Опять Князь хамит - да то не со зла. Характер у него дрянной, воспитание сиротское, че с него, бедолаги, взять. Нянечки всегда Горшка учили, мол, ты на Андрюшу не злись. Голова у него золотая, горячая, а сердечко - камень драгоценный, малахит. Сколько ни грей, ни кутай в объятия - все ему мало, все голодно. Стучать в него - больно, внутрь пробиться - тяжело, сломать - что веточку сухую разломить, но коль настойчив будешь и сумеешь - навсегда внутри останешься. И никакие беды, никакие тяготы вас не разлучат, не найти тебе друга надежнее и вернее. Горшок нянечкам своим верил слабо, но эти слова уяснил. Долго и трепетно он крошечной иглой себе дорогу в малахите пробивал, но как-то раз ткнул - и попал куда надо. В глазах Андрюхи бирюзой блеснули шелковые жилки - и с тех пор не угасали, покуда Миха рядом был. Горшку это нравилось. Все, что в Андрее было. Его собственное сердце - теплое, живое, залитое кровью, добротой, на чаше весов против камня лежало - и не уступало ему ни на грамм. Миха закинул руку на Андрюхино плечо, посмеялся, воздев нос к многочисленным звездам, и тут же сам на себя зашипел: - Шш, блин! Ты че, нас же слышно, Князь, ё-моё, - и дернул Андрюху в траву. Тот возмутиться не успел - только рожу сложную состроил - и лег рядом, затаился послушно, а жопу отклячил. Горшок на это дело глянул, гривой нечесаной тряхнул и первым двинулся вперед. Поздние мошки лезли в глаза и в нос, он то и дело утирал лицо руками и давился смехом: мсье Андро изволил в сгиб локтя чихать, соплями его измазал, ругался культурным матом и обтирался каждым подвернувшимся лопухом. Шатер становился все ближе. Миха принюхался: от большого костра, аккуратно сложенного перед входом, действительно пахло свежим мясом. Пахло хлебом и булочкой, пахло едой. Желудок одобрительно заворчал. - Слышь, Князь. Андрюха изорвал в лоскуты последний зеленый лист и глянул на него. - Думаешь, нам пожрать дадут, если мы ну.. попросим, ё-моё? Не охота к людям просто так врываться, блин. - Да кто ж его знает, Горшок, - Князь с подозрением оглядел плотную, грязную ткань. От шатра веяло чем-то неведомо злобным и ледяным. Купол приглушенно хлопал откинутым драным пологом, а внутри него царила непроглядная живая тьма. Она клубилась и рвалась наружу, она пела сотней сдавленных шепотков. Темно-бардовые полосы шатра казались вблизи мрачными кровотоками, а белая его часть была сплошь изляпана в грязи. - Не, эт навряд ли, - сказала ромашка. Миха резко развернулся, Князь выглянул из-за него. Рядом с ними в траве, через Горшка от Андрея, теперь лежал человек. Одетый в сплошной, неуместно-белый скомороший костюм, со слишком длинными рукавами, пожелтевшими от времени и воды, драный на локтях и пониже колен, незнакомец смотрел прямо на шатер. Его странную, округлую голову обрамляли тряпичные лепестки - они пахли лежалым бельем. Его лицо, белилами затертое в бумагу, казалось совершенно неживым. Подведенные углем глаза, туманные и мутные, почти не моргали. Обозначенные красным губы шептали, не издавая звуков, за ними виднелись неровные черные зубы. Нос и щеки "ромашка" небрежно обозначил желтым. На его высокий лоб спадали темные пряди курчавых волос. Незнакомец дышал так глубоко, что всякий раз на вдохе отрывался от земли. Миха дернулся от него вбок и повалился на Князя. Неловкая возня, сопровождаемая руганью и возмущением второго, впрочем, быстро унялась. Горшок уселся на корты, Князь угнездился на жопу. Оба, помятые и злые, уставились на "ромашку", Миха спросил: - А че? - А мы не любим, пмаш, когда к нам огородами текут. Голос у странного скомороха был ему под стать: невесомый, пыльный и болезный. Все равно, что пеплом да золой дышать. - Что ж, - миролюбиво отозвался Князь, - справедливо. Не обращая внимания на Мишины ужимки и слабые попытки его, малахольного, на место вернуть, Андрей смело выпрямился во весь рост, сбросил котомку к ногам и снял плащ. Сопровождаемый бубнежом Горшка и его же старческим кряхтением в попытках присед разогнуть, Князь засучил рукава до самых локтей и показал "ромашке" безоружного себя. Скоморох вскочил на ноги - легко, словно костюм его травой сушеной был забит - и склонил измятые лепестки к плечу. Вслед за ним, будто из самой земли, из темных лабиринтов длинных нор, повылезали остальные. Их было немного. Шесть или семь "ромашек", не считая знакомого ребятам незнакомца, «выросли» вокруг шатра; здесь и там замелькали бело-желтые лепестки и лица. Широченные костюмы мотыляло на холодном полночном ветру. "Ромашки" тихо охали, качаясь, держались за руки - кто вылез рядом - и не сводили влажных, мутных глаз с обтрепавшегося шатра. Андрей перевел на Горшка выразительный взгляд. Тот виновато поник. - Ну че ты.. всамделе, - пробормотал он, стряхнул с рубахи жирного кузнеца и повернулся к первому из странных, - слышь.. ромаха.. в смысле, Ромка. Ромкой тебя звать? "Ромашка" издал странный звук, лишь издали напоминающий смешок, и замотал головой. Вслед за тем, он широко раскрыл рот и медленно, шумно выдохнул: "ха-аа-э-ээ". Изо рта у него несло душной цветущей полынью. - Че, блин? - переспросил Горшок. - Моё имя, - пояснил терпеливо не-Ромка, - оно и есть, че те надобно. Миха недоверчиво сморщил лицо, - эт.. не имя, блин, это звуки какие-то.. - А твое имя - не звуки? - "ромашка" глянул на него из-под длинных, беленых ресниц, - ты откликаешься на свои, я - на свои. Но в сути своей всё одно. Миха нахмурился, бестолково моргая, поднял глаза к небу и закипел. Князь похлопал его по плечу. - Ничо, Мих, переваришь, потерпи. Сам он откровения не достиг, но мысль травяного ему показалась дельной, и до странного глубокой. Словно земляная яма посреди цветочного ковра. Посмеиваясь над умственными потугами Горшка, Князь, тем не менее, посматривал по сторонам. Ромашки постепенно обступали их со всех сторон, но ни один из них так и не приблизился к шатру. - Хороший знак, - пробурчал Андрей себе под нос и посмотрел на не-Ромку, - слушай.. имя у тебя, конечно, крутое. И у ребят твоих, наверное, тоже, но мы чего пришли.. - Да еще крадучись, - добавил тихим шепотом тот. - Мы чего сюда приползли-то. Жрать нам охота, родной, сил никаких нет. Последние три картошины в сумке лежат.. понимаешь? Может, у вас есть чего.. мясного, например? Мы заплатим, - тут же уверил Князь, - ты не смотри, что на голь подзаборную схожи, парни мы известные, при деньгах. А долгая дорога хоть из короля рванину сотворит, хоть из мужика простого. Ромашки зашептались между собой. Продолжая кренить странные головы то к одному, то к другому плечу, они шелестели тряпичными лепестками, махали руками и шипели что-то на своем невнятном языке. Горшок, воодушевленный тем, что дело сдвинулось к еде и страшно к тому времени голодный, нетерпеливо вклинился в их гундеж. - Ну так че, блин? Пожрать будет или мы тут зря с Андрюхой пятки трем? Голодно, ё-моё. Аж свербит. - У тебя, Горшок, не в желудке свербит, а с другой стороны - под хвостом, - отозвался Князь недовольно; ему совершенно не хотелось раздражать полевых чудаков. Миха выразительно гыкнул. - А ты че, проверял? - Я тебя зим двадцать подряд из болота за уши тяну, Мих. Мне проверять без нужды. - Желает.. - вдруг зашипели "ромашки", - желает.. желаешь. Полынный дух (повторить его имя Князь не брался даже в голове) шаркнул ногой, отступая назад, склонил к земле копну тряпичных лепестков и сделал приглашающий жест в направлении шатра. Остальные повторили за ним. - Мама-птица знает, - сказал он, и голос его звучал как никогда глухо. Будто три стены из киселя прошел, - мама-птица даст, чего желаешь. - Ну вот, - оживился Горшок, - я ж те говорил, Князь, нормальные ребята, ё-моё. А ты: "не было их там, не стояло", блин. В доброту природную верить надо, понимаешь, да? Щас как пожрем.. Князь бросил в его сторону неверящий взгляд и потянулся схватить Горшка за локоть, но тот уже навострился к шатру. Миха шагал широко и быстро, подгоняемый запахом свежего мяса, что в жирном бульоне томилось над слабым огнем. Он различал полутона ароматных трав и семян, щедро сдобривших сочную мякоть, хотя едва ли знал их на вкус. - Миха, черт тебя дери, стой, - Андрей дернулся за ним, но "ромашки" недовольно забормотали. Он сбавил шаг. Бело-красный навес приближался медленно, ноги вязли в высокой траве и цеплялись за старый покос. Андрей резал пальцы об острые листья, но не сводил взгляда с полосатой спины, и с облегчением выдохнул, когда Горшок остановился. Так и не откинув до конца старый драный полог, он заглядывал во тьму, чесал голову и что-то неразборчиво говорил. Слова обрели смысл лишь в упор: он объяснял кому-то в глубине шатра, что картоха - это гарнир. К мясу хорошо, ё-моё, с медовухой можно при прочих равных, а отдельно от всего - не по-нашему как-то. Не то. - Я те говорю, мяса бы.. да че ты жмешь-то.. я ж чую: пахнет, блин. Чего? - Миха вдруг обернулся к Андрею и поманил его к себе: давай, мол, ускоряйся. Князь, разумеется, очи свои светлые в небеса возвел, но рядом очутился в тот же миг. Ну и что, если штаны порвал - не в первый раз, да не в последний. - Слышь, Андрюх.. она говорит, мол.. э.. нужду твою услышать хочет, - Горшок развел руками прежде, чем договорил слова, - давай там.. напряги свою хотелку, блин, а то она пожрать не даст. Князь нахмурился. Он лишь пару шагов еще сделал в направлении шатра, когда тот, внезапно, ожил и задрожал. Приоткрытый вход в него подернулся дымчатой тьмой, наружу повалили клубы горького - "полынь", - понял Князь - дыма. А следом за ним, в голове у Андрея зазвучал низкий, клокочущий женский голос. - Вижу нужду твою, Князь, - произнесло нечто. От приторного сочувствия в её дрожащих словах Андрею стало не по себе, - утолить её сложнее, чем голод Горшка. Он, мне тебя не учить, прямой да понятный. Мяса хочет, медовухи, тепла. Тебя хочет рядом держать, при себе - чтоб навечно так было. Голос мерзко всхлипнул, смеясь. Князь перевел взгляд на Миху. Тот, изнывая от скуки, щипал траву - руками, правда, жрать не решился. Но, Князь чуял это в линии поджатых, наспех облизанных губ, Горшок в своей решимости не силен. - Мне ему дать нечего, - продолжал вещать шатер, - а вот ты, Князь, совсем другая песня. Наспех переписанная сотни сотен раз, нестройная, и всякий новый раз - иная. Нужда твоя велика. Ты хочешь быть нужным. Горшку ли, миру ли, себе ли самому. Князь поёжился. По его плечам незримым шлейфом паутины пробежали мурашки. Тонкие светлые волоски на загривке встали дыбом, а дыхание вдруг сделалось густым и тяжелым. Он дернул головой. - Что за чушь, дамочка.. - начал он, но существо и не подумало его слушать. - .. ты полон страха. Не за жизнь свою, не за друга своего сердечного - забвения боишься. Горшок - тот при жизни гремит, дым столбом, искры - веером, а что ты? Он думает: "умру - и забудут, не хочу того, не будет так", а ты вторишь, да в другую степь: "пока живой - хочу, чтоб имя мое - да на каждых устах. Что за гранью - то мне неизвестно, не ведомо. Вот я живой - и во славе стою".. и, надо же.. Спутник твой - рядом с тобой. Последние слова незримого существа прозвучали так нежно и сладко, словно ему нерушимая дружба Андрея с Горшком пришлась как раз по душе. Словно острые клыки её пронзили и смакуют, длинный язык - вокруг вьется, лижет, и гадкой слюной истекает в траву. Князь передернул плечами. - Послушай.. те, - выдавил он и потер напряженную шею. Ладонь оказалась влажной, - если б я хотел, чтобы мне в мозгах по самый локоть ковырялись - я б Горшка о смысле бытия спросил. Или, чего хуже - о свободе людской. Мне вот этого вот - не надо. Есть у вас пожрать - благодарны будем, медяками расплатимся, нет - уйдем подобру-поздорову. Шатер, казалось, глубоко вздохнул. Его истертые временем тряпичные своды разошлись над остовом и снова опали. - Есть у меня то, что ты желаешь, - из тьмы навеса неспешно показалась рука. Тонкая, что твоя кость, туго свернутая жгутом, она так же медленно раскрылась, демонстрируя Андрею лежащий на узкой ладони осколок стекла. Князь нахмурился, склоняясь к нему ближе. Осколок блестел, отражая в себе звезды, ночное светило и его, Андрея, озадаченный взгляд. - Это что? - спросил он, а сам, между тем, прикинул размеры непроглядно-черного существа. Судя по длине руки - два Князя и пол-Горшка разом. Недобрый знак. - Твое желание, - промурлыкал женский голос. Теперь, когда Князь привык к его тембру, он казался ему.. привычным, что ли. Заботливым и понятным, словно материнская ласка. Андрей обернулся. Горшок сидел на земле, подперши голову рукой, и внаглую дремал. Его черные колкие ресницы дрожали, губы двигались бессвязно, а по бороде текла слюна. Бедняга даже в мире снов всё грезил о еде. "Да черт с ним" - подумал Андрей, - "заберу стекляшку - и пусть катятся на все четыре. Сами еду отыщем, а нет - картохи пожрем. Голодному - всё еда, а Горшку бы впору губу закатать. Свою половину отдам, если мало, в Выселках-то по-любому постоялый двор имеется, а там - и еда, и вода, и постель". В деревне можно отоспаться.. прижать Горшка к себе, обнять его пустую кочерыжку и теплые ладони вновь на бёдрах ощутить. Как движутся, увлекшись, и одна - чтоб под рубаху, а вторая - за пояс. Чтобы жарко, а не тепло. Чтобы сухо на губах, а после - влажно. Чтобы шепот Горшка внутри пламя разжег.. Словом, подался Андрюха вперед за осколком стекла. И едва его пальцы сомкнулись, принимая "подарок", из шатра наружу вырвалась вторая рука. За нею - третья, и еще. Все длинные, что ветви, ломкие в локтях и совершенно на людские не похожи. "Паучиха" - подумал в панике Князь, когда руки вцепились в его предплечье и дернули на себя. Он споткнулся сапогом о сапог, почти повалился на землю, но устоял. - Горшок! - хрипло выкрикнул Андрей, понимая, что не сдюжит сам, - помоги! Его тащило вперед с чудовищной силой, мысли в панике метались одна к другой, сбиваясь в бессвязный поток. Рука скрылась в живой, вязкой тьме, а мгновение спустя её пронзила такая боль, что у Андрея подкосились ноги. Словно десятки, сотни крошечных клыков пронзили его кожу, разрывая плоть на куски. - ГОРШОК! - голос сорвался на хрип, когда длинные руки Михи схватили Андрея за пояс и потянули назад. - Какого хрена, Князь?! Ты че орешь-то, ё-моё, - сонный, недовольный голос Горшка окончательно выбил Андрея из колеи. Давление в локте стало невыносимым, Князь взвизгнул, словно раненый зверь, и повалился назад. Стало легче - пусто и очень горячо. Он перевел взгляд на свою руку и ничего не нашел. Лоскуты кожи обрывались там, где начинался прежде его правый локоть. Голос внутри шатра разразился оглушительным смехом. Его эхо, вдребезги разбитое, многоликое, переполнило ночь. Рядом с Андреем шлепнулось в траву с омерзительным влажным звуком то, что прежде было его рукой. «Вот твоя еда». - Ну, наконец-то, блин! - сказал Горшок. Холод пронзил Князя там, где были его руки. Цепкие грязные пальцы схватили кровавое мясо и потянули его в рот. Полы шатра разошлись вновь, под ними выросли, вонзаясь в землю, угольно-черные паучьи ноги, восемь, первая - за второй. По ним карабкались, вонзая ногти в черную каменную плоть, безликие "ромашки". Они исчезали в тяжелых складках шатра, на землю облетали, тая, красные лепестки. Зубы Горшка вонзились в мясо, Паучиха-мать покинула свой насест. В глазах Андрея потемнело, он откинулся на спину, крепко приложился головой и, кажется, погиб. Его тело перестало быть "своим". ** Очнулся он в месте совершенно чуждом и незнакомом. В нос ударил резкий запах трав и перебродившей медовухи, чего-то еще, отчего нестерпимо захотелось чихнуть. Князь открыл глаза. Мутная пелена сна оградила от него пронзительно-белые стены и странную койку напротив. Задним умом Князь дошел, что и сам лежит на такой. Тело казалось тяжелым, оно едва ли двигалось, а поврежденная рука горела огнем. Резкой боли, как прежде, он не ощущал, но двигать ей не выходило. Повернув голову, он в изумлении обнаружил, что рука действительно на месте. Она была обмотана белоснежной тканью – такой чистой, будто это королевская парча – и лежала на странном, изящно вырубленном стуле. Напротив его головы расположилось окно. Неизвестная Князю магия перекрыла его длинными лозами, очень прочными на вид – подобно прутьям в узилище или в клети подвесной. На выпирающем из окна козырьке сидел Горшок. Только.. не его Горшок – в полосатой рубахе, кожаных своих штанах и грязных сапогах. На этом был тяжелый плащ в пол, расписной и чудной, черная кофта шерстяная под самое горло, штаны – что две тряпицы и какая-то странная обувь. Вроде, сапоги – но с веревками поперек и с подошвой резной – чудеса. Он курил самокрутку, от запаха которой становилось темно в глазах, и задумчиво глядел куда-то вовне. Князь открыл, было, рот, чтобы позвать его, но не смог издать ни звука. Больше того, губы его тела и не подумали размыкаться. Как-то очень медленно, не сразу, Князь понял: это тело – не его. Это Андрей. Тот, что он, но не здесь.. не там.. Князь видел его иногда, знал, что он есть, но вот так – не встречал. Горшок ткнул пальцем в окно, поелозил по нему, а следом – по глазам. Он то и дело погружался в краткий сон, но полностью «уплыть» себе не позволял. - Мих, - раздался хриплый голос, и Князь не сразу признал в нем себя. Это говорил Андрей. Он звучал озадаченно и слабо. Горшок обернулся к нему, вскинул густые брови, выбросил самокрутку свою в окно и спрыгнул на пол с козырька. Чудные сапоги с жутким грохотом коснулись пола. Он подошел ближе к Андрею – сердце в их с Князем груди потеряло ритм – и вопросительно вскинул нос. Только сейчас Князь заметил, что волосы у него длиннее прежнего, свисают пониже плеч, да гладкие такие, словно у девки. Лицо его тоже было.. чистым, не считая подотросшей бороды. - Ну че, - спросил он, - как? - Да жопа, - отозвался Андрей, и Князь хорошо уяснил, что он не лукавит. - Ну, да.. – согласился Горшок. Он, вроде, сел на край постели, но тут же подорвался, пропал из виду и снова возник – уже со стаканом. Такой гладкой огранки Князь никогда не видал, а Горшок.. нет, Миха, словно бы не удивился, - на, попей, блин. А то хрипишь как после гульбищ. Он склонился к Андрею – от него пахло вонючей самокруткой, чем-то сладким и, конечно, Горшком – придержал его шею рукой и прижал стакан к губам. Уши Андрея запылали – Князь прочувствовал это, будто сам там лежал – но воду он выпил жадно. Свежая, холодная, она сразу придала Андрею сил. И, как водится, он тут же решил, что больше не нуждается в покое. Андрей попытался повернуться на бок, забывшись, потревожил руку и взвыл. Князь беззвучно вторил ему. Боль, пронзившая руку, от пальцев до самого локтя, была невыносимой. Она унялась так же быстро, как возникла, но этих секунд Князю хватило, чтобы уяснить: легко Андрей не отделался. - Ну че ты, Андрюха, всамделе, - проворчал Миха. Его голос звучал обеспокоенно, низко, а лицо перекосило так, будто это он лежал сейчас в кровати и страдал. Он придержал Андрея за плечо, помогая ему перелечь – руки все еще горячие и большие, подумал Князь – бросил быстрый взгляд на повязки и сплюнул вниз. Буквально харкнул куда-то в сторону от постели. Горшок в нем, очевидно, не дремал. - Вот ж-жешь, ё-моё.. нельзя тебе ерзать еще, понимаешь, да? Андрей молча сморгнул. Князь хотел сказать, что Михе полезно для разнообразия побывать на его месте, но не сумел. Миша, тем временем, снова исчез куда-то, и снова вернулся – в руке он держал моток белоснежной парчи. - Потерпи, - сказал он тихо, так, что у Андрея с Князем мураши вдоль спины растеклись, приподнял искалеченную руку и сел. Андрей зашипел, сжав зубы, а Князь увидел, что повязка на руке пропиталась кровью. Бурча себе под нос неразборчивые слова, Миха взялся разматывать ткань – осторожно, медленно, стараясь. - Щ-щас, Андрюха, потерпи.. Андрей смотрит на Миху во все глаза, но отводит их, едва заметив исцарапанную кожу. Кажется, его руку жевал кто-то очень голодный – она вся в порезах, глубоких и не очень, вся сочится кровью и от воздуха зудит. Миху вид его руки не пугает. Он, все так же бормоча, отбросил грязную ткань на пол и взялся заменять её другой. От его бережных, ласковых касаний Князю даже стало не по себе, словно они – не ему. Не для него, словно сейчас стоит во тьме и свечку держит над постелью молодых. - Че смотришь как утопленник на мавку? – вдруг спросил Горшок. И Князь понял, что Андрей, не отрываясь, на него смотрел. Будто поверить не мог, что он здесь. Да разве может быть иначе? Горшок – он всегда где-то возле, всегда ему спину прикрывал.. - Чего? – смешливо переспросил Андрей. Его лицо горело огнем. - Не знаешь? – ехидно переспросил Миша. Рука на его коленях снова была в чистом, но он не спешил её убирать, напротив – касался онемевших пальцев и загадочно улыбку тянул, - сказочник, блин, ну так я расскажу. Слушай, блин, жил в деревне мужик.. И завел Миха байку. Князь её знал – своими глазами видел, а Андрюха слушал, рот открыв. Миха громко говорил, и сам себя глушил, и со смешками, со словечками своими – интересно так и живо. Андрею, вроде, и не больно уже, и нет ему дела до своей руки; он плыл вдоль Михиных интонаций и понять не мог: спит он или только засыпает. На Князя навалилась тьма. Он зажмурился, силясь её отогнать, дослушать, но забвение было сильней. Глаза открылись вновь, теперь – по его воле, свои. Князь обнаружил себя среди поля. Вокруг – пшеница, насекомыши роятся с ленцой, занимается рассвет. Накрыт он собственным плащом по самую грудь, сапоги – вот они, рядом лежат, а под головой – что-то теплое, живое, и Михин бубнеж отовсюду звучит. - Горшок.. – позвал Андрей. - Ну слава тебе господи, ё-моё, - отозвался хриплый голос надо лбом. Князь запрокинул голову и уставился в черные, большие и подозрительно влажные глаза. Он лежал на коленях у Михи, средь высокой травы, под открытым небом. Горшок держал свои руки над его лицом – чтобы Солнце не мешало – и неясно, сколько так сидел. - Балбес ты, надо было на бок развернуть.. – сказал Князь, но как-то ласково. Осознание на лице Горшка было искренним и бесценным, тот ругнулся, а Князь подавил смешок. - Я это.. ну следил, блин, чтоб ты дышал.. ё-моё, - и тут же встрепенулся, - че тебя подкосило-то? Я так и не понял. Князь. Полез, блин, в шатер вперед батьки, заорал не своим голосом – и все, и упал. Я тебя вытащил наружу – ты не того.. не этого, блин. Я ж перепугался, Князь.. руки-ноги на месте, башка где надо, а проснуться – не встаешь. Князь нахмурился и вытянул перед собой руку. Обе руки. Совершенно целые, настоящие.. разве что порез глубокий на ладони обнаружился, да на пальцах следы. - А это.. я не знаю, блин, где ты взял, - Горшок поднял над его лицом окровавленный осколок стекла, - но отдавать его ни в какую не хотел. Я еле забрал. Ну там.. промыл, промокнул.. э.. короче, у нас и воды теперь нет. Он расплылся в широченной, неуместной улыбке, склонился к Андрюхе и ткнулся своим лбом, горячим, сухим – в его. Ничего не сказал, только глаза свои черные прикрыл. Князю слова и не нужны были, он понял, услышал внутри. - Я тоже рад, Горшок.. а пацаны-то че.. а шатер? - Эти? – Миха выпрямился снова, - да собрались втихаря, пока я тебя тряс – и припустили в поля. Шипели там че-то, ё-моё, то ли Мара какая-то, то ли Марена.. в их именах-то хрен че проссышь. Да и.. не пытался я, если честно, Князь. - А еда? – не унимался Андрей. Горшок почесал лохматую голову, - дык.. сам говорил, скоро Выселки будут, а у нас, вон, картоха есть.. не пропадем. Князь невольно засмеялся. Он сел, отбросив в сторону плащ, повернулся к Горшку и притянул его к себе. Крепко обнял, а следом – поцеловал. Миха только руками всплеснул бестолково. - Ты че это, блин.. ё-моё.. вдруг. А Князь засмеялся, и снова поцеловал. И еще. Повалил Горшка в траву, навис над ним и обхватил румяное, смущенное лицо ладонями – двумя. Большими пальцами волосья с глаз убрал. Желания - они сбываются не каждый день. А дважды – и не в каждую жизнь.