Как в страшной сказке

Путь Князя и Горшка в сторону кладбища лежал. Дорога была долгой, через лес, через поля – куда их занесло судьбой – но путники едва ли замечали собственные шаги. Они шли, а время – мчалось, и корни, и кочки, и болота расступались перед ними. Не было для них в целом свете врагов, не было печалей, не было ничего, кроме голосов друг друга. Князь смеялся, слушая Михины байки о Лешем - это ж надо, бревна вместо ног! – Миха о Зареченках слушал с присвистом, Лихо – эка невидаль. Беседа шла легко, словно Солнце – по небосводу, а когда его сменяла Луна, Горшок брался за гитару. - Ветра? Метлой? Да не свисти ты, Андрюха, ёмоё! - Да точно тебе говорю, Горшок. Своими глазами видел. Сильный был мужик и ловкий. Глянешь на такого – все ему по плечу. Погоди-ка.. а ведь звучит! - Ну-ка, давай. Пальцы Михины по струнам скользили легко и как-то очень своеобразно. Захочет – один звук сам на себя непохожим станет, захочет – совершенно новый извлечет. Андрюха пел, сочиняя на ходу, а Горшок на него смотрел, улыбаясь во весь рот. Кивал и в припевах включался, вплетал свой низкий хриплый голос в Князев – повыше, и так они ладно звучали, так стройно, что целый мир их под звездами слушал. Слушал – и на ус истории мотал. На исходе третьего дня они, наконец, добрались. Кладбище с момента прошлого их визита совершенно преобразилось: высохла под ногами влажная глина, подросла трава, зазеленела. В воздухе пахло летом и свежестью, над головами щебетали птицы, листья тонких берез шумели на ветру. - Не, ну пропала атмосфера, конечно, - заявил Горшок, повиснув всем телом на несчастной оградке, но даже она скрипела теперь не так душераздирающе. Кровь из ушей по-прежнему шла, но теперь – мелкой застенчивой струйкой. Князь ласково пнул его по жопе сапогом и неспешно двинулся к склепу. Мертвяка на посту не оказалось, и он с облегчением выдохнул. Дернул на себя воротину, ограждающую склеп от посторонних, но та не поддалась; каменный гроб оказался закрыт. - Упокоилась она. Андрей повернул голову в сторону скрипучего голоса и столкнулся взглядом с белесыми, едва видящими свет глазами старика. - Иваныч! – обрадовался Горшок. Он оставил идею высадить изящную воротину плечом и подошел к сторожу, широко расставив руки в стороны. Иваныч, облаченный в дряхлый тулуп да стоптанные сапоги, стоял у свежевырытой могилы, опершись на черенок лопаты и внимательно глядя на полуночных гостей, - вернулся, стало быть, к работе? Ну че, полегче стало, блин? Или скажешь, скучно теперь? - Да есть маленько, - старик коротко усмехнулся, - славно девочка играла. Но это я уж потом понял, когда тихо стало. Думал оттаскать вас, когда вернетесь, а потом смотрю: улыбается она, да так хорошо, ласково. Мирно. Значит, уснула, наконец. Ну и ладно. Старик погладил длинную седую бороду и заковылял к склепу. Миха кинулся, было, под локоть его придержать, но Иваныч раздраженно отмахнулся, - слово свое сдержу. Вот плата ваша, - он наклонился, поднимая с земли потемневшую от времени котомку, развязал её и достал наружу небольшой кошель. Горшок неловко почесал шею. После всего, что им с Князем довелось пережить, забирать медяки у старика, отчего-то, совсем расхотелось. - Да брось ты, отец, - сказал Андрюха раньше, чем Миха успел рот раскрыть, - не надо нам твоих денег. Мы, вон.. лопату твою угробили, да ружье. Сами, небось, тебе должны. Сторож чуть склонил голову к плечу и вдруг засмеялся. Он убрал кошелек на место, сел на могилку рядом и сощурил свои морщинистые, Солнцем изъеденные глаза, - наслышан я, ребятушки. Выпало на вашу долю несчастий. - Это где ж ты услышал такое? – Горшок вскинул брови и подозрительно уточнил, - ты че это, дед.. ясновидец какой? - Полно те, малахольный, какой ясновидец? Глазами-то едва вижу, а с ушами – и того хуже. Смотрю только - устами ворочаешь, так и понимаю. Где уж мне.. да только есть у меня друзья, коим ведомо. Что человек не заметит – высмотрят, а что не услышит – проговорят. На плечо деду вдруг слетел с могильного креста здоровенный ворон. Уселся рядом с головой, за ухо потянул и заурчал, будто кот, черные глаза прикрыл довольно. Хотел Андрюха спросить, как же старик воронью речь разбирает, если даже человечью по губам читает, а не стал. И Горшку, на всякий случай, кулаком в поясницу сунул. Миха обиделся, конечно, что его тягу к познанию оборвали так грубо, но вопросов задавать не стал. Кивнул. - Квиты, стало быть? - Квиты, Горшок, квиты. Ступайте. Да чтобы духу вашего здесь не было. И оградку мою почини, охламон. Миха тяжко вздохнул, но исполнил. Ковырялся в ночи при свете стариковской лампады, пока Князь сидел на траве, привалившись спиной к холодному кресту, и дремал. Прохладный ветерок трепал его волосы, тихая ругань Горшка расслабляла. Разбудили его лишь нестройные звуки, что мало-помалу все старое кладбище легким саваном песни укрыли. Князь выглянул из-за надгробья и увидел, потирая глаза, что стоит в лунном свете Иваныч, качаясь на ветру, будто сухостой, да скрипку Машкину к плечу дрожащему прижимает. Пальцы его, болезнями скрюченные, работой непосильной загубленные, вдруг стали ловкими, будто совсем еще юные, проворными, и силы, Андрюхе неведомой, набрались. Неровная, скупая мелодия ожила, потекла весенними ручьями, засвистела птичьими голосами, зашумела осенней листвой. Слушал её Андрей и глазам своим не верил: стояла за плечом старика мертвая скрипачка, держала руки его под локтями и, беззвучно смеясь, смычок его по струнам направляла. Обернувшись к Андрею в холодных лучах полной Луны, Машка вдруг подмигнула ему и головой на Горшка кивнула. Понял Князь, сглотнул тяжело и спиной-спиной к оградке несчастной отошел. - Пошли, Горшок, пора нам уходить. Миха недоуменно глянул на него, пожал плечами и с удовольствием бросил свои попытки старые петли скрипучие обуздать. - Там Иваныч, что ли, виртуозом заделался, ё-моё? – шепотом уточнил Миха, когда гуськом, пригнувшись, вслед за Князем в родную деревню по узкой тропинке полз. - Машка, - так же тихо отозвался Князь, - колыбельную играет для своих. *** Деревня встретила их шумными голосами. Кажется, никто в деревне не спал. Дети носились по улочкам, смеясь и разбрасывая повсюду озерные водоросли, разбивая сырые яйца. Взрослые слонялись от дома к дому, страдальчески оттирая окна и стены от их проказ, таскали миски и кружки, горланили пьяные песни. Посреди деревни горел невысокий костер, через который то и дело прыгали особо отважные (или пьяные) смельчаки. Андрюха посмотрел на Горшка и почесал голову, - никак, Иванов день пропустили? Миха в сердцах сплюнул на землю, - а я для тебя ведро воды с самой зимы в подполье морозил, блин! Князь смешливо фыркнул, - не печалься, Горшок. Я его весной еще опустошил. Хотя жаль, что сюрприз пропал.. – он засмеялся, когда Миха навалился на него, хватая за шею, и потянул к земле. Барахтались они недолго, очень скоро их обступили детишки – лешие да кикиморы, все разрисованы, чумазы, кто во что горазд наряжены. - А вас уже хоронить хотели! – заявила девочка в рыжем платье, и Князю показалось, что он видел её где-то, да только никак не мог вспомнить, где. - Че это нас хоронить, на самом деле? – возмутился Горшок. Он спихнул с себя Андрюху и поднялся, скаля в улыбке все, сколько на месте осталось, зубы. Миха клацнул ими в направлении детей, - живые мы.. и голодные! – и помчался за малыми под дружный веселый визг. Князь на то лишь головой покачал. Закинув за спину горшковскую гитару, он неспешно вошел в шумный круг хмельных мужиков, стащил у кого-то кружку, ломоть хлеба и сало, сел, вытянув ноги к теплу, и обернулся. Горшок, страшно рыча, продолжал носиться за детьми, чуть пригнувшись к земле и выставив перед собой свои грязнющие страшные пальцы. Андрюха б тоже побежал. - Слышь, так это ж Князь с Горшком! Вернулись, непутевые, ты смотри! Проспорил Санька-то, всё, профукал дойку! Князь с усмешкой поднял руку, не прекращая глотать пиво из зажатой в ней кружки, и смачно икнул, - а я говорил, что нас хрен угробишь. - Это да, блин, мужики, - Миха втиснулся на лавку между Андрюхой и несчастным Саньком, взгромоздил на голову Князя отвоеванный у детей венок из полевых цветов с красивыми лентами, и выхватил из его рук кружку. Затем он на всякий случай отклонился в сторону – так, чтобы Андрюха не дотянулся, закрыл глаза и отдался хмельному. На голодный желудок приложило его знатно. Горшок быстро расслабился, приветливо улыбаясь, прожевал кусок хлеба, что Князь ему подсунул, и вскочил на лавку сапогами. Не дожидаясь команды, Андрюха полез следом. Когда гитара перекочевала в руки законного владельца, а его друг отлип от еды, толпа заскучавших, было, мужиков радостно загалдела. Несколько минут спустя к ним присоединились и женщины, что успели уложить самых маленьких детей и наказать чем придется тех, кто постарше. Миха брякнул по струнам, набрал в легкие побольше воздуха и заголосил:

«Вот раз явился я на карнавал средь леса, Был радостен и пьян вокруг меня народ, И, вдруг, смотрю: идет ко мне чудак-повеса, Смеется, шутит, пляшет он и песенки поет! Средь леса карнавал, Где полная Луна, Где путник побывал, Где выхлебал сполна! Шагнул он ближе, глядь: звенят его одежды, И шутовской колпак свисает на глаза! И если я сбежать тогда питал еще надежду, То в тот же миг меня покинула она! Помада на губах его застыла алой кровью, Болотом пахла мертвая в густых белилах плоть! Повел чернильным росчерком он истонченной бровью И ну меня, несчастного, кнутом своим пороть! Средь леса карнавал, Где полная Луна, Где путник побывал, Где выхлебал сполна! - Пляши, - кричит, - дурак! – и не жалея ног Плясал я в эту ночь среди лесных дорог! О ветки и кусты цеплялся как дурной – То Шут, поверьте мне, смеялся надо мной!» ***

- Мих, - Князь аккуратно потряс Горшка за плечо. Тот резко сел, отняв примятое лицо от пустой тарелки, и потерянным взглядом уперся в Андрюху. - Че ты?.. Он совершенно бестолково огляделся вокруг. Костер потух, мужики разбрелись: кто - по домам, кто – на работу, а женщины ворчливо хлопотали вокруг, пытаясь привести деревенскую площадь в божеский вид. Некоторые из них смеялись, допивая теплое содержимое кружек, некоторые сметали остатки снеди в передники, а кто-то уже вознамерился отхлестать тряпками горе-артистов, за то, что мешали красоту наводить. Занимался полдень. - Дело у нас еще есть, помнишь? – Князь разжал намертво вцепившиеся в инструмент Горшковские пальцы, уступая ему возможность повоевать с бабами за еду, и похлопал себя по груди. Там, под рубахой, он спрятал золотую корону. Миха что-то невнятно пробормотал, а Князь склонился к нему и шепнул, - валить надо, Горшок, я ночью серьги Ваське, торгашу местному, всучил, пока он пьяный был. За такие деньжищи, что он, когда протрезвеет, шкуру с меня живьем спустит. Давай, хватай что лезет – и рвем. Так и поступили. Героически обороняясь от возмущенных женщин: «а вы на стол клали, чтобы брать, дармоеды?!» - Князь с Горшком натырили еды на ближайший день, умыкнули чью-то суму и, все в нее сгрузив, двинулись на Север. Там, подпирая небо башнями да шпилями, стоял неприступной твердыней Королевский дворец. - Так это че, Андрюха.. – запыхавшись от смеха через слово, спросил Горшок, когда ноги вывели музыкантов на королевский тракт, - мы теперь живем, ё-моё? Хош – пожрать, хош – койка мягкая, а если что – так и на сапоги новые хватит? - Ага, и на плащ, - Князь с удовольствием согласился. Васькины деньги приятно жгли карман, и они с Горшком могли вдоволь помечтать о том, на что спустят свои великие тыщи. Миха, разумеется, тут же захотел нажраться в сопли, новый инструмент и сапоги. А Князь, тоскующий по своему плащу, хотел найти ему замену и впервые за долгое время поспать не на земле, не на жестком дереве, а в мягкой и чистой постели. А перед этим – в баню, отмыться, попариться, Горшка безнаказанно веником отхлестать.. да под пивко.. - Э, Князь, ау! – Андрюха выпал из своих мыслей, когда Миха ощутимо дернул его за руку и не дал с размаху войти в крапивный куст. Посмеялся, обернувшись к нему, и вдруг заметил, что издалека по тракту повозка мчится, лошадь в мыле, пыль – из-под колес. Вышли Горшок с Князем посеред дороги и замахали руками. Очень нехотя, да и то – в последний момент, извозчик сбавил ход. По его вычурным одеждам и головному убору с чьим-то дохлым хвостом на боку, Андрюха сразу определил: Гонец. Мужик смерил музыкантов брезгливым взглядом, поднес к лицу накрахмаленный белый платок и раздраженно спросил, - чего надо, халдеи? Не видите: гонец едет! - Видим, страшная скотина по нашему тракту несется, - согласился Горшок, - понимаешь, да? Ни здрасьте, понимаешь, ни до свидания. Так бы и пронесся нахрен. Ты видал, Князь? Андрей сокрушенно покачал головой, - дело говоришь, Горшок. Проехал бы мимо и не узнал, что у нас для Короля послание особой важности имеется. А мы б пока дошли пешком, пока доковыляли, половину забыли.. Гонец затих, наблюдая в напряжении как его обступают с двух сторон двое пестрых оборванцев, причем один из них, тот, что в полосатой рубахе, и с виду бешеный, уже держал его лошадь под уздцы. Удивительное дело, но кобыла, что казалась Гонцу самой стервозной тварью во всем королевстве, послушно елозила мягкими губами по протянутой к ней ладони. Полосатый гладил ее по морде, улыбаясь, и что-то смешливо шептал на ухо. Второй кашлянул, привлекая к себе внимание. - Ну и.. что за послание у вас может быть к Королю? – недоверчиво проговорил королевский засланец. Он неуютно ёрзал на козлах, то и дело касаясь пальцами своей шпаги, но всякий раз, как он задевал эфес меча, черные глаза Полосатого застывали на его лице пронзительным взглядом. - Да так, - Андрей оттянул ворот своей расписной рубахи и показал гонцу «лучик» золотой короны. Мужик ахнул. - Что вы сделали с Принцессой, ироды?! Полосатый взвился, - ты слышь?! Откуда выводы такие взял, на самом деле?! Андрюх, давай его в канаву скинем! Нормальные мы ребята, понимаешь, да? Герои, между прочим, блин! – он оказался возле Гонца так быстро, что тот успел лишь втянуть голову в плечи и бестолково проскользнуть ладонью по ремню, держащему меч. - А ну, двигай жопу, ё-моё! Садись, Князь, заколебал он меня. Борзых этих вот.. предвзятых, блин, ненавижу! – Горшок бесцеремонно пихнул мужика в бедро, забрался рядом с ним на козлы и передал свою гитару Князю, что со вздохом забрался в повозку. - Терпения тебе недостает, Горшок, дипломатии.. - Толку с твоей дипломатии, когда человек – говно? Верно я говорю? – он заглянул в глаза бледного как смерть Гонца, притом едва не стукнувшись с ним лбами, расхохотался в голос и на удивление легко тряхнул поводьями. Лошадь рванула с места, будто того и ждала, и на этот раз голос подал Гонец. Он вцепился в свою несчастную шляпу и в козлы, замотал головой и так заорал, что Горшок рядом с ним неприятно скривился. Обернувшись к повозке, он недоуменно посмотрел на Князя, а тот пожал плечами: «Ну, хрен его знает. Может, он интроверт». С полверсты спустя, может, поменьше, Гонец унялся. Теперь он ехал молча, сложив руки на груди, и презрительно таращился в ухо Горшка до тех пор, пока последний не повернулся к нему лицом. - Ну че те надо, блин? Дырку проглядишь. - Что. ВЫ. Сделали. С Принцессой? – прошипел мужик. Имени его никто так и не спросил – нахрена? – чем Князь с Горшком только закрепили статус страшных маргиналов в голове Гонца. Он ощутимо вздрогнул, когда на плечо ему опустилась ладонь Князя, и на всякий случай, зажмурился. - Да не ссы ты, приятель. Мы ту Принцессу видеть не видели, разве что на плакатах. А корону её нашли. Где – то Королю скажем, для твоего ума – большое дело. Так что расслабься. Не душегубы мы. По воскресеньям – точно нет. - По воскресеньям – как можно? – согласился Горшок. Оба они засмеялись, а с мужика седьмой пот за мгновение сошел. Он медленно вздохнул. В голове его пронеслась живописная картина о том, как он, королевский Гонец, героически падает с козел на полном скаку, приземляется весьма ловко на обочину тракта, а затем - мчит в поля, где сражается в неравном бою с полевым медведем, отбивает у него охапку зайцев, тут же их жарит и ест, а после – окольными путями добирается в Замок. Где его пестуют как Героя и жалуют ему земли, и Принцессу, и на повешенье двух маргинальных лиц он как раз вовремя успевает. Горшок сдавленно хрюкнул от смеха и чуть отклонился назад, - слышь, Андрюх, мужик-то закипел. Смотри, как слюну пустил. Чет хорошее ему снится, видать. - Небось, как тебя, дурака, вешают, - отозвался Андрюха. Горшок повел плечом, соглашаясь, - видать, так, - и с улыбкой прибавил ходу. Ко двору Короля они прибыли на закате. Много раньше, чем Князь на то рассчитывал, да и за ворота их легко пропустили с Гонцом. Оставив лошадь на конюха, Горшок присоединился к нему и нервно бьющему копытом Гонцу, - Маську сдал, - отрапортовал он, совершенно игнорируя настоящее имя кобылы, и с любопытством уставился на высоченные стены дворца. - Че, куда? - Вы двое будете ждать у ворот, а Я, - и здесь Гонец сделал особенный акцент на своей важности, - добьюсь аудиенции Его Величества. - Ну, валяй, - Горшок выдал ему очень уважительный подсрачник, с удовольствием прослушал монолог на тему: «Полосатая собака, она же – черт лохматый», и повернулся к Андрею, - фига тут размеры у всего, скажи, блин? С такой высотой бы запруду, чтоб за пару лет океан набрать. И ма-аленькую такую дырочку в ней. Андрей с трудом сдержал смех, прочистил горло и очень серьезно спросил, - а дырочку зачем? - Ну, чтоб водопад цвиркал. Чтобы красота была, понимаешь, да? Князь присел на корточки, качая головой, но согласился, что да: водопад – это красиво. Он посмотрел на довольного Горшка снизу-вверх, хмыкнул и поманил его к себе. - Слышь, Горшок. Тот дернул головой, присев рядом, а Князь ему как сунет холодную руку под рубаху, как к животу прижмет. Миху мурашками пробрало до самой макушки. Он тут же вспыхнул как маков цвет и словами остроумными подавился. - Рубаху прибери, - сказал Князь спокойно, будто и не сделал ничего такого, - к Королю идем, как-никак, надо в лучшем виде. Он весело улыбнулся, глядя на смущенного Горшка, а тот, бормоча себе под нос нечто нечленораздельное, послушался. Хотел он, конечно, что-нибудь про рубаху самого Андрея ему в ответ сказать, да только нравилась она Михе невозможно.. не стал. Гонец вернулся, когда Горшок уже спал, мирно привалившись к плечу Князя, а сам он задумчиво строгал из свежей ракитовой ветки свистульку. Сам деловой засланец уже не выглядел таким довольным, а за спиной у него маячили королевские стражи. - Король.. вас примет, - прошелестел мужик едва слышно. Видно, не стоило ему называть тех, кто о Принцессе весть несет, маргиналами неимущими. Князь понятливо кивнул, послюнявил свистульку, корой закрыл и к уху Михиному поднес. Горшок подорвался ото сна под мелодичную трель свистульки, очень неодобрительно на Андрюху глянул и, пообещав себе, что страшно ему отомстит, поднялся. - Обосраться у вас процедуры долгие, - прозевал он в лицо несчастному Гонцу, так что тот едва ли слово разобрал, и так началось их с Князем паломничество в Королевский тронный зал. Шли они едва ли не дольше, чем ждали. Одна лестница сменилась второй, та – третьей, а третья – коридором. Горшок раньше не понимал, для чего Королю так много лепнины по сторонам, а теперь оценил: когда полгода к собственному трону идешь, глазам нужно хоть на что-то отвлекаться. Таким образом, Миха стал немножко ближе к Королю. Когда перед двойкой незадачливых путников раскинулся тронный зал, говорить обоим резко расхотелось. Стены этого зала были едва ли не выше, чем вся злополучная Башня Колдуна. Места внутри было так много, что поместились бы и Заречки, и все Нижние Соловьи, с Верхними в придачу, весь лес, вся скотина, вся нечисть – и все равно Король мог бы устроить танцы. На лошадях. Кстати, о нем. Король сидел на своем троне, одетый в ночную рубаху, с небрежно накинутой на плечи мантией и в таких сапогах дорогущих, что Горшку очень сильно захотелось в них плюнуть. Но он, как известно, значительно окультурился в коридоре, и потому делать этого не стал. - Ну? – грозным голосом спросил Король. Что конкретно он имел в виду, Князь не разобрал, а потому просто вынул из-под рубахи корону и показал её Королю. Лицо Его Величества вытянулось, сам он подорвался с трона и выхватил изящный золотой убор из руки Андрея. Покрутив корону в пальцах, Король заметно помрачнел, он сделал широкий шаг вперед, схватил Князя за грудки и приподнял над полом. Горшок дернулся, было, на помощь, но перед ним и Королем возникли два рыцаря – выросли, словно из-под ковра. Миха напряженно сжал руки в кулаки. - Эй! Мы ж сюда по своей воле пришли! - Это я вижу, - проговорил Король сквозь зубы, - значит, вы либо смертники, либо дураки. - Я лично дурак, - прохрипел Андрюха, - и за Горшка ручаюсь тоже. Король выгнул бровь. Оглядев сперва Князя, а затем – Горшка, он разжал пальцы, отчего первый плюхнулся на пол, а рыцари рассосались, и небрежно махнул рукой в дорогих перстнях, - говорите. Ну, Андрюха и рассказал. Про скрипачку, про Ведьму – в общих чертах, про Колдуна. Рассказал, как нашел на его столе средь ботинок и рубах корону, как обрушил негодяй Башню, а сам – сбежал. - Вот и решили мы, что надо ко двору доложить.. а больше и сказать нечего, - Князь пожал плечами и отшагнул назад. Король еще посреди его истории грузно опустился на трон и с тех пор так сидел, не меняя позы, подперши голову рукой и глядя куда-то вдаль. Ребята даже повернулись, чтобы тоже посмотреть, но ничего в той стороне не приметили. - Значит, так, - наконец, изрек Король. Его блуждающий взгляд вернулся к Андрею, и тот сглотнул, - раз уж вы такую небывалую самоотверженность проявили, вот вам мой королевский указ: отправляйтесь-ка вы, ребятки, вслед за Колдуном. Разыщите его, допросите, да вызнайте, где дочь моя ненаглядная спрятана. Исполните, и дочку домой приведете – озолочу, а запорете дело – в говне утоплю. Своими руками. Это понятно? Миха с Андреем переглянулись. - Да чего уж тут.. не понять-то, блин, - пробормотал Горшок. - Вот и славно. До утра можете в деревне под стеной заночевать, жалую вам с той целью золотой. Малорослый торопливый мальчишка в смешной одежде притащил Горшку золотую монетку на бархатной подушке. Миха монетку взял, в руках покрутил, да сунул за пояс. Дают – надо брать. - Ступайте, ребятки, да помните: терпением я не славен. Король снова махнул рукой, и в этот раз его рыцари потянулись к мечам. Князь изящный намек оценил, ухватил Миху за руку, пригнулся и на всех парах припустил подальше от замка – напрямки к деревушке, что раскинулась под стеной. Только когда ноги начали гудеть, а Миха – упираться, он остановился, медленно сел на траву и еще медленнее на нее спиной упал. Глянув на его несчастный вид, Горшок решил, что не время возмущаться насчет того как некрасиво они покинули королевский двор (ничего с собой не прихватив), хлопнул Андрея по плечу и зашагал к домишкам. Таверна среди них нашлась довольно быстро. Негромко свистнув, Миха поманил Князя к себе. За жалованный королем золотой им двоим полагались: комната, просторная, на две кровати и даже с мебелью, баня – в свободное пользование, с полотенцами, тазами и веником, хороший ужин и завтрак, чистые рубахи, штаны, сума припасов в дорогу и даже самый настоящий конь со сбруей (за него Князю, правда, пришлось доплатить). В конце концов, обе стороны разменом остались довольны, хозяин таверны отправился будить кухню, а Горшок и Князь – в баню. - Может, это.. – выдал Горшок задумчиво, стягивая через голову рубаху и хватаясь за пояс штанов, - ну его, в самом деле? Принцесса и так вернется, ты сам сказал, а мы к тому времени, глядишь, состариться успеем. - Что я слышу? – Князь усмехнулся, следуя его примеру, и пяткой о носок стянул сапоги, - Горшок о старости заговорил? А как же твое «обессмертиться»? Ты ж, вроде, молодым помереть мечтал? - Да че-то притомился я, Князь, - Миха сел голой жопой на скамейку и медленно выдохнул, - не, ты не подумай, обессмертиться и помереть – это все еще так, на самом деле, но это.. давай на будущей седьмице. Он засмеялся, а Князь сел рядом, толкнул его плечом и кивнул, - давай. Тем более что воскресенье почти вышло. - За Принцессой и остальными все равно двинем, - сказал Князь, когда Миха взгромоздился на полок, а веник в тазу отпарился как следует и наполнил баньку запахом молодой березы, - только своим шагом пойдем. Сложится так – подмогой будем, сложится иначе – подберем на обратном пути. - А наперекосяк? – уточнил Горшок с ехидной улыбкой. - А Наперекосяк – это ты Миха, и уж с тобой я слажу. Горшок засмеялся, от души, громко, как умеет только он один, и ткнулся лбом в свои же руки. Андрюха подошел к нему ближе, обмакнул веник в горячую воду и так основательно прошелся по его плечам, спине, ногам, а потом – животу и груди, что Миха буквально взвыл. - Ты че, блин, Андрюха! – он сел, забирая у Князя веник, а заодно уступил ему свое место. Князь невозмутимо улыбнулся в ответ, - зато смотри, какой бодрый, - закрыл глаза и позволил Горшку себе отомстить. После бани и сытного ужина из вкуснейшего мяса, сыров, зелени и хлеба, они завалились на мягкие кровати в своей большой комнате на втором этаже таверны. Кроме кроватей, в комнате стоял большой стол с двумя свечами, стул и сундук для вещей. На сундуке лежали чистые рубахи и штаны. В тот момент, когда усталая голова коснулась подушек, Князю показалось, что еще никогда в жизни ему не было так приятно лежать, утопая в мягкости и свежести постельного белья, а вот Горшку.. не показалось. Он точно знал, что прежде ему не доводилось спать в покоях «по-барски» и нескоро еще доведется вновь. Так что Миха спал как в последний раз – и видел только самые сладкие, самые теплые сны. Князь проснулся на рассвете. Шторы в комнате были такими плотными и тяжелыми, что едва ли пропускали солнечный свет, но он слышал петуха и слышал утренних птиц, а потому точно знал, что настал новый день. Миха спал напротив него, вальяжно раскинувшись на постели, где поместилось бы два таких, и совершенно не стеснялся похрапывать сквозь сон. Он что-то бормотал себе под нос, неосмысленное – впрочем, как всегда – но Андрей все равно разобрал свое имя. Беззвучно усмехнувшись, он спустил ноги на пол, поежился от холода и сделал два широких шага в направлении горшковской кровати. - Мих, пусти. Не просыпаясь и вряд ли понимая обращенные к нему слова, Миха все равно перелег на бок, подобрал свои вездесущие конечности и подвинулся – так что Князь вполне смог уместиться рядом с ним и залезть под теплое михино одеяло. Спящий Горшок – это такое.. удивительное чудо лесной природы. С виду дикий, а такой домашний. Тихий, да все равно бормочет. Милый, но строит дурацкие рожи. Теплый, а пятки - ледяные. Андрюха усмехнулся и протянул руку к его лицу, коснулся щетины на подбородке, мягкой скулы, встрепанных волос. Спящий Горшок делал Князя очень слабым. Всё внутри ворочалось, ныло, тянулось к нему, но раньше Князь никогда не позволял себе слушать, быть ведомым. В этот раз, правда, все было иначе. Не размышляя понапрасну, он придвинулся к Михе вплотную, придержал его за плечи и уложил на спину. Навис над ним. Потом спустился ниже, растолкал чуть шире его и без того раскинутые в стороны колени, и устроился между ними. Он подтянул горшковские ноги ближе к себе, а после - склонился к нему, упершись руками по обе стороны от лохматой головы. Князя захлестнуло такое желание, что ничто в целом свете вдруг стало не важно. - Миха, - позвал он, касаясь носом теплой щеки, - Мих, проснись. Горшок нахмурился и нехотя приоткрыл свой затянутый сном черный глаз. Тяжелое веко, впрочем, быстро опустилось вновь. - Чего ты.. – пробормотали едва шевелящиеся губы. Князь склонился к ним, хватая нижнюю своими губами. Едва поцеловал – и снова отстранился, чтобы вновь прильнуть. Короткие касания волновали его разум. Он воображал, как много всего можно сделать губами, руками, и от этого все сильнее вжимался возбуждением своим в Горшка; ровно до тех пор, пока тому не надоело делать вид, что он здесь не при чем. Когда губы Андрея в очередной раз прижались к его губам, Миха запустил пятерню в светлые волосы Князя и притянул его ближе к себе. Поцеловал, вынуждая на сорванный выдох, скользнул языком в жаркий рот. Князь тот час же ему ответил и так тесно прижался всем телом, что Горшок прочувствовал весь его пылкий жар; ощутил - и перенял. Его руки обняли Князя, скользнули по узкой спине, бокам, бедрам, волнуя нежную кожу, но после - Князь их перехватил. Он прижал Михины руки к его же подушке, быстро облизнулся и качнул головой, - не хочу спешить. Его голос звучал так непривычно низко, так сладко и вожделеющее, что Горшку почудилось, будто каждое слово отныне тавром в беспокойной его душе выжжено. Он закрыл глаза, прижал губу зубами и покивал. Андрей улыбнулся в ответ и снова поцеловал, коротко – в самый уголок рта. Вздрогнул, отвлекаясь, когда Миха переплел их пальцы, и очень постарался не краснеть. Горшок лежал под ним, совершенно податливый, тихий – одно лишь частое дыхание тревожило слух, и, по-своему, по-горшковски, спокойный. Ёрзал все равно, но правильно как-то. Доверился, принял и понял, прочувствовал тоже.. Но только когда черные глаза вновь встретились с голубыми, Андрей опустил свой взгляд на грудь Горшка и, вслед за ним, опустился к ней. Ему хотелось целовать всё, что было Горшком в этом мире. Его плечи и кости, что проступали под кожей, его грудь и живот, его вечно сбитые коленки, каждый след, что судьба оставила на его теле. Миха отпустил его руки, и Князь смог отследить весь свой долгий путь ладонями. Миха коснулся его волос, заглянул в глаза с такой отчаянной нуждой, что Князь ухватил его руки своими, прижал к губам и зажмурился даже. Разве можно так кого-то любить, разве дозволено человеку? Эти пальцы, в которых заключена музыка; музыка, которую Горшок прямиком из Андрюхиной души извлекал, да разве ж так бывает с людьми? Миха потянулся к нему, одной рукой упираясь в постель, а другой – обхватил Князеву шею, прижался лбом к его лбу и сказал жарким шепотом, - ты и я, Князь. Понимаешь, да? Всё, что есть – ты и я. И поцеловал, воруя дыхание, мысли, ногами крепко Андрея сжал. Князь схватился за него, уцепился телом, всем, что кроме – вплавился, вклинился, потерялся сам. Бывает, забудешься в ком-то – и страх одолеет, что не отыщешься больше, не вернешься, сгинешь в чужой голове. А им и не страшно вовсе. Вглубь себя уходить – не боязно, не опасно, все тропки там хожи, все ведомы. Сам пустился бы по ним – может, и сгинул, да только никогда такого не было – чтобы врозь. Горшок принял Андрея легко. Выгнулся, застонав, ухватился за Князевы руки и вслед его движению подался телом сам. Внутри него было жарко, так тесно, так хорошо. Князь двигался сильно и глубоко, словно всякий раз впечатывал себя, но неспешно. И Миху ломало истомой, он приоткрыл крепко сжатые губы и больше их не смыкал. Андрей склонился к нему, погладил дрожащим пальцем по этим губам, и снова вошел в него глубже. Горшок зажмурился, вскинул бёдра и выдохнул резко – тогда Андрей повторил, снова и снова, входя и почти покидая тело, хотя от мысли об этом все внутри замирало, противилось. Миха стонал, не скрываясь, не пряча голос, и Князь знал, что его бы унять, заглушить, да только не нашлось в нем сил на это. Он, разве что, согнулся, обнял Горшка за пояс и поцеловал его, продолжая толкаться так глубоко, что Михины ноги разъехались в стороны снова, пальцы на них напряглись, а голос – задрожал. Князь обхватил его член рукой, погладил, приласкал, пальцами нежную плоть очертил. Миха тогда отстранился, голову на подушки запрокинул и кончил, по ладони, пальцам Андрея семя потекло. Он сам едва сдержался. Вцепился крепко в михины бедра, ускорился, забылся, едва успевая дышать, и сильно дернул его на себя, изливаясь внутрь. Их обоих трясло, выгибало, Андрей не стонал – он хрипел, лишившись голоса, а Миха снова был громким за них двоих. Их поцелуй после был медленным и плавким. Князь опустился на Миху всем телом, а тот его обнял, укрыл и понежничал: волосы влажные с лица назад забрал, ухо пальцами очертил, ко лбу губами сухими прижался. - Чего ты.. как покойника, - беззвучно посмеялся Андрей, потому что надо было, очень важно было что-то сказать. - Еще скажи, что не помер, - отозвался Горшок так же тихо, и оба они засмеялись, обнимая друг друга так крепко, что, казалось, между ними даже воздух не пройдет. Ни единая тварь земная их больше не разлучит. Они задремали во второй раз, а когда проснулись, перед ними раскинулся новый путь.