В оке бури

Человек хрипит и стонет, от него несет кровью, немытым телом и еще каким-то дерьмом. Николас хочет закурить, чтобы сигаретный запах перебил все другие, но в пачке сигарет от силы штук пять осталось, и те ломанные, мятые, готовые рассыпаться, если неосторожно взять. Может, стоит завести себе какой-нибудь моднючий портсигар, из металла, он видел такой в бакалейной лавке, удобная штука, можно носить в кармане и не беспокоиться, что после очередной заварушки вытряхнешь на ладонь одну труху. Или к черту, какой смысл об этом беспокоиться, если все на этой планете живут одним днем, и кто знает, что будет завтра – удастся ли тебе найти еду, воду, выпивку, сигареты, или ты найдешь только пулю в голову. Этому мудаку не повезло. Пулю в голову он не словил, словил пулю в кишки и теперь загибался в углу уже пару часов, да все никак не заканчивал дело. Ваш, надо сказать, сделал, что мог. И даже заставил Николаса помогать, держать этого урода, который только что пытался их убить, пока Ваш доставал пулю, пока зашивал ему разодранные внутренности, пока бинтовал. Николас бы даже пулю на этого мудозвона пожалел, вышвырнул бы за дверь той хибары, в которой они застряли. За стенами бушевала песчаная буря, завывая, и Николас даже был рад тому, что эти стоны-завывания теряются на фоне скрежета песка об стены, дрожания металла, который, по ощущениям, вот-вот поддастся ветру. В такую бурю выйдешь на улицу – поминай как звали, да и песок с тебя кожу живьем сдерет, как наждачкой. Именно поэтому они втроем и застряли в этой хибаре. По мнению Вульфвуда – вдвоем, потому что мужик был точно не жилец. Он него несло, как от помойки, а значит он уже начал гнить изнутри. – Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде вечного преставившегося раба Твоего… Ваш шикает на него и смотрит возмущенно. Николас даже не уверен, что вспомнил слова правильно, и хочет продолжить просто назло всем – буре, не дающей выйти наружу, этому придурку, задержавшему их в этой дыре, Вашу, который… Который смотрит так печально, что Вульфвуд затыкается. Еще не хватало очередной душеспасительной лекции. Ваш наклоняется к умирающему, и сквозь вой бури приходится напрячь слух, чтобы услышать: – Потерпи еще немного, скоро закончится буря, и мы отвезем тебя в город, тут совсем недалеко, там наши друзья, и наверняка найдется лекарство, нужно только немного… Мужик стонет, и Ваш открывает свою фляжку с водой, помогает сделать пару глотков, опускает чужую голову снова на подстилку и переворачивает флягу. Пара капель падает в песок, а больше воды у него и нет. У Вульфвуда есть, но говорить он об этом не будет, с этого дурного станется извести всю их воду на труп, а когда закончится буря на самом деле, никто не знает. Николас считает минуты по стонам. Примерно один стон в семь-десять секунд. Может, все-таки закурить? Ваш подходит к нему, поникший, растерявший улыбки, с опущенными плечами. Смотреть больно, такое жалкое зрелище. – Ему нужна помощь. – Ему каюк, Лохматый. И ты это знаешь. Ваш дергает подбородком в жесте отрицания. Отрицания гребанной, мать ее, реальности. Николаса это так бесит, что хочется дать Вашу в лицо кулаком. – Если добраться до города, то может быть… – Ни хрена у них нет, и ты это знаешь. Там нет лекарств, там и вода-то с патронами дефицит. Даже если ты каким-то чудом протащишь его через бурую, а он этого совершенно точно не переживет, то он просто сдохнет в городе, а не тут. Кто-то же должен тыкать этого идиота носом в то, как устроен этот мир на самом деле. В глазах Ваша блестят слезы, и Николас злится. И предпочитает думать, что на Ваша, а не на себя. Проходит еще несколько долгих минут. Мужик что-то бормочет, и Ваш снова отходит к нему. Он пропитал кровью неплохое одеяло, думает Николас, теперь только выкинуть. Кровью и хрен знает, чем еще. Равнодушно-раздраженный поток мыслей прерывает шорох, потом грохот – Ваш шарахается от бандюгана, задевает какой-то хлам у себя за спиной и роняет его. Николас иногда не может понять, он прикалывается или как? Это же не может быть правдой. Не после того, что Николас видел в бою. Ваш мотает головой, и его голос дрожит. – Нет, нет-нет-нет, я не могу. Равнодушную меланхолию сдувает. Что-то происходит. Николас делает шаг ближе. И слышит, о чем, сквозь хрипы и всплывающую пузырями на губах кровь, говорит этот урод: – У-бей меня, убей меня!.. Я не могу больше, дай мне умереть! Вполне искренняя мольба, на взгляд Николаса. Наверное, ему адски больно, да и сам он понимает, что не выкарабкается. Вот только Бога в этом мире нет, и уж Николасу-то точно известно, что Богу чхать на чужие молитвы. А вот тот, кто ближе всего к ангелам, сошедшим с небес на землю к грешникам, сейчас мотает головой, и по его щекам текут слезы. На ангела смерти Ваш совсем не тянет. По крайней мере, сейчас. – Нет, нет, постой, ты справишься… Николас прекрасно слышит, как жалко это звучит. Невероятно жалко. Этот придурок хоть сам это осознает? Может, и да. Ваш стоит на коленях, раскачивается из стороны в сторону, все лицо мокрое, а живую руку он прижимает ко рту. Да, он в полушаге от истерики. Жалкое зрелище. Мужик смотрит на Ваша красными глазами, и Николас легко читает в них агонию. – Пожалуйста… Я умоляю тебя… Убей меня… Я так больше не м… Пуля входит прямо в центр лба, обрывая, наконец, этот затянувшийся спектакль, а череп расплескивает мозги из затылка по покрывалу, которое все равно уже не спасти. Ваш крупно вздрагивает и замирает на пару секунд, и эти пару секунд Николас искренне наслаждается почти-тишиной. Только завывание песчаной бури. Разве не прекрасно? Ваш оказывается рядом мгновенно, толкает весьма сильно, так что Николас ударяется спиной о шершавую стену, хватает за ворот рубашки, встряхивает. – Зачем ты это сделал?! Такой глупый вопрос, думает Николас. И Ваш глупый. И сейчас гораздо больше похож на ангела смерти, глаза аж горят, только залитое слезами лицо портит впечатление. Николас давит первый порыв вытереть ему слезы рукавом. Все равно одежда вся в песке и пыли, только размажет грязь. Он даже не пытается вырваться, только спокойно кивает на лежащее в углу тело. – Это называется милосердие. Рука на вороте разжимается и падает вдоль тела. Ваш – снова поникший, потухший, оборачивается на труп. Сглатывает. Николасу самому хочется встряхнуть его, хотя бы за плечо, сказать – да, это – милосердие. Учись, если до сих пор не научился. Это одна из тех поганых, грязных и несправедливых вещей, на которых и построен весь наш мир! И какого хрена ты до сих пор это не выучил?! Хочется сказать и более жестокие вещи. Например, что то, что мужик так долго мучился только по воле Ваша, и эй, тебе не кажется, что это похоже на пытки? Как тебе, нормально, что ты, считай, пытал человека, только для того, чтобы сохранить свои благородные принципы? Ни на какие мысли не наводит, а? Ваш кусает губы и не смотрит в глаза. У него влажные ресницы и подрагивают пальцы. Николас вздыхает. – Это не твоя вина. В конце концов, его подстрелили свои же. Ты сделал все, что мог. Ваш оборачивается к нему, и Николас хочет провалиться прямиков в ад, только Бог не отвечает на молитвы. Ваш смотрит с благодарностью, словно для него важно, очень важно, что хоть кто-то (даже такой грешник, как Вульфвуд) может подарить ему прощение. Может утешить, сказать, что он не виноват. Даже если Ваш сам в это не верит. – Спасибо. За что спасибо, хочет рявкнуть Николас. За то, что снял с тебя часть вины? За то, что пристрелил его вместо тебя? За то, что сделал выбор, который ты сделать не в состоянии? Николас дергает подбородком, типа, забей. И Ваш улыбается. Не смотри так. Не улыбайся. Так улыбаться, наивно и светло, смеют только дети. И то не все в этом грязном мире. Не смей на меня так смотреть. Ваш подходит к телу и закрывает его, накидывая края покрывала, как в саван, пряча и окровавленный живот, и лицо с дыркой во лбу. – Надо похоронить его… Когда закончится буря. Николас протягивает ему фляжку, Ваш берет и автоматически делает пару глотков. Смотрит на нее, потом словно хочет что-то сказать, но косится на сверток с трупом и молча возвращает воду. Николас закуривает, теперь, наконец-то, можно насладиться сигаретой без чужих стонов. – Конца бури надо еще дождаться. Ваш растерянно кивает. Они устраиваются подальше от трупа. Подальше от вони, подальше от растекающейся крови вперемешку с мозгами. Впрочем, в эту заброшенную халупу за годы намело столько песка, что он легко впитывает в себя кровь. Как и вся эта планета – одна сплошная пустыня, сколько крови не проливай в ее песок – толку ноль. Впитает, а потом сожрет, заметет песком и сделает вид, что тебя никогда и не было. Ваш плюхается рядом, вытягивает ноги, прижимается к боку. Не слишком удобно, так что Николас закидывает руку ему на плечо и позволяет устроиться удобнее. Хотя он быть ему подушкой не нанимался. – Хочешь исповедоваться? От Ваша так и тянет мрачной тоской, можно было бы игнорировать этого слона в комнате, как они игнорируют труп, но заняться нечем, сигареты и воду надо поберечь, а выпивки нет. И спать не хочется. – Не знаю, – Николас удивленно косится на него. – Не думаю, что это действительно поможет. Ваш грустный, и Николас ловит себя на идиотской мысли-желании дать ему конфетку, чтобы повеселел. Хочется сплюнуть, от общения с Вашем голова идет кругом. В один момент он – раздражающий идиот, смотря на которого остается только удивляться, как он все еще жив, борясь с желанием придушить его собственноручно, в другой, как сейчас, ведет себя как ребенок, вызывая идиотскую реакцию попытаться реагировать на него, как на ребенка – угостить вкусным, сказать шутку, взъерошить волосы. Чтобы улыбался, чтобы не грустил и не плакал. Вот черт. Николас ловит себя на том, что и правда усмехается, и треплет Ваша по волосам, и – что самое гадское – тот сразу оборачивается, расплывается в улыбке. Как он живет в этом мире, если так реагирует на малейшее проявление симпатии? А еще не стоит забывать, что при всем этом Ваш вызывает ужас. Священный трепет, настолько неописуемый словами, что его познал только тот, наверное, кому не повезло столкнуться с этой его стороной. А иногда он бывает отвратительно мудрым. Но Николас все равно считает его идиотом. И себя, потому что не опускает руку, не хватается за сигарету, ему не хватает мозгов даже на то, чтобы показательно зевнуть и притвориться спящим, до конца бури – уж точно. Он неосознанно чертит пальцами по чужому лицу, и ему хочется выматериться от того, что к его ладони Ваш сразу прижимается щекой. Он, Ваш, аномалия этого мира. Ошибка, то, что не может существовать, не вписывается, не должно быть, и не должно быть таким. Как еще называют то, что нарушает все законы? А, точно. В церкви это называют чудом. Николас не делает, он уверен, что он не делает ничего, что ничем себя не выдает, но он забыл, что иногда Ваш бывает отвратительно наблюдателен. Поэтому он оказывается ближе, стоя на коленях, положив руки ему на плечи и наклонившись. У него огромные глаза, Николас таких никогда не видел, и просьба во взгляде: на разрешение, на тепло, на каплю доброты. Хочется его оттолкнуть. Хочется все сломать, бросив: «Ты осознаешь, что ты делаешь?». Хочется фыркнуть, чтобы Ваш сам свел все в шутку, он наверняка рассмеется, заулыбается, отодвинется и скажет что-нибудь глупое, дав им возможность проигнорировать этот момент. Будет улыбаться. Он, заметил Николас, часто улыбается, когда ему больно. Поэтому Николас поднимает обе руки, обхватывает его лицо и бормочет: «Святой ангел, поставленный блюсти мою бедную душу и страстную жизнь, не оставь меня, грешного, и не отступи от меня за невоздержание мое…», и целует, ощущая, как сжимаются у него на плечах чужие пальцы. Николас целует его и старается быть нежным, терпеливым и внимательным. Так что ловит то, что если поглаживать Ваша по скуле, то он сразу льнет, жмется щекой к руке, не пытается перехватить инициативу, но при этом разочарованно вздыхает, когда Николас перестает его целовать, и ахает, когда Николас добирается до его шеи. Оттягивает край водолазки, прикусывает кожу. Особые, конченные фанатики, с таким трепетом целуют крест, обращаясь к несуществующему Богу. Грешник Николас целует ангела. – Мой хранитель святой и покровитель души и тела моего, прости мне все, в чем я согрешил в сегодняшний день, и от всякого коварства идущего против меня врага, избавь меня, чтобы никаким грехом не прогневал я… – Перестань. Голос Ваша дрожит, и Николас притягивает его ближе, еще ближе, обнимает, позволяет уткнуться себе в рубашку, гладит по спине. Он помнит, как Ваш выглядит там, под слоями ткани, и пальцы подрагивают от мысли, что можно коснуться этих шрамов, его истории, изучить их все… Не здесь и не сейчас. Потому что здесь и сейчас песок забился повсюду, и даже после поцелуя противно скрипит на зубах. Не здесь и не сейчас, потому что Ваш, прижимая лоб к его плечу, плачет, и рубашка уже покрылась мокрыми пятнами от его слез. Потом, будет еще время, когда рядом не будет лежать воняющий труп, и все будет хоть немного правильней, чем есть сейчас… Не сейчас, потому что… – Буря затихла. Спина под его рукой вздрагивает еще пару раз, потом Ваш нелепо шмыгает носом и кивает. Отлипает, встает на ноги. Протягивает руку и помогает подняться. Благодарю Тебя, Господи Боже мой, что Ты не отверг меня, грешника… Тьфу, привяжется же. Не сейчас, но, может, позже?