В оке бури

– Прости, прости, извини, о, мне правда жаль… – Сделай одолжение и просто заткнись! Николас сразу же жалеет, что рявкнул, вышло грубее, чем хотелось бы, но, по крайней мере, это прервало поток покаяния, которое – вот уж точно – Николасу было абсолютно не нужно. Ваш качает головой, смаргивает слезы и опускает плечи. – Тебе что-нибудь нужно? Может, бинт или?.. – Мне нужно, чтобы ты успокоился. Николасу чертовски больно, но он переживет. Он, твою мать, не умирает. Просто нужно немного времени, чтобы отдышаться. И, возможно, и правда бинт. Не тратить же ценные ресурсы на такую ерунду. А может и скомканного полотенца, которое Ваш сорвал с веревки в каком-то переулке, хватит. В него не так уж и редко стреляли, но все же не каждый день играешь роль живого щита. Ах, да, с недавних пор частенько. Ладно, не каждый день реально ловишь пули собственным телом. Из них двоих Николас сказал бы, что он даже более осторожен. Гораздо. Ладно, есть и хорошие новости, они вроде оторвались от погони. Если не начнут перерывать каждое здание в городе, то можно отсидеться. Подождать до ночи и свалить из городка по-тихому… На всякий случай, хорошенько наследив и уведя банду, попытавшуюся их грохнуть, за собой. – Хозяйка нас не выдаст? Ваш мотает головой. – Глория? Нет, мы с ней дружим давно, я как-то помог ее сыну, он провалился в старые ходы под городом… – Ладно, я понял, – Николас ни на одну секунду не верит в то, что они в безопасности. Ну и что, что хозяйка дома, в котором они прячутся на втором этаже, испытывает к Вашу какую-то благодарность? Словно симпатия и благодарность останавливает людей. Но вариантов лучше нет, а Ваш светится святой верой, что их не сдадут, – у милейшей Глории найдется выпивка? Потому что Николасу до сих пор чертовски больно, пачку сигарет он где-то ухитрился посеять за последние полчаса, а отвлечься хочется. Наверное, он выглядит, как дерьмо, потому что Ваш хлопает ресницами пару раз и вскакивает на ноги. – Я спрошу! Николас дергается за ним, но черт с ним, начнется веселье, он и со второго этажа услышит и успеет вмешаться. Костюм жалко. И потерянные сигареты. Ваш возвращается с бутылкой, улыбается, протягивает ее Николасу. Подлизывается. Знает, что Николас злится, и чувствует себя виноватым. За дело, если так подумать. – Прости. Я правда не думал, что они будут стрелять. Николас цокает языком. Проблема была не в том, что Ваш думал, что в него не будут стрелять, а в том, что он, совершенно очевидно, не рассчитывал, что под пули бросится Николас. – Вульфвуд… – Ну, что? – Мне жаль. – Эгоист. Ваш недоуменно хлопает ресницами. Он очарователен в своем искреннем непонимании. Николас устал, приходит в себя после ранения и злится, так что ему не сложно расшифровать, что именно он имеет в виду. – Ты эгоист. Слышал когда-нибудь о дилемме вагонетки? Ну, знаешь, один человек против пятерых, у тебя рычаг, слышал? Ваш морщится. – Да, я знаю, но это нельзя рассматривать, как ситуацию, в которой есть правильный или неправильный ответ, это просто мысленный этический эксперимент, призванный проанализировать, как люди реагируют на… – Заглохни, я не о том! Я о том, что там, где кто-то дернет за рычаг, а кто-то предпочтет остаться чистеньким, ты, черт, ты кинешься на рельсы! Николас делает большой глоток из бутылки, чтобы перевести дыхание. – Если это поможет спасти всех, то чем плох этот вариант? – Тем, что иногда ты – тот, кто изначально лежит на рельсах. Ваш отводит взгляд. Ну, Николас не знает, как сказать иначе: «ты жертвуешь собой, но не позволяешь этого другим». По крайней мере так, чтобы слова не застряли в глотке. Он протягивает Вашу бутылку, потому что стаканов все равно нет. – Но я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умирал. Не хочу, чтобы из-за меня кому-то было больно. Николас наблюдает за тем, как под тонкой и удивительно чистой кожей горла Ваша перекатывается кадык, когда он делает глубокий глоток этого пойла, по вкусу больше напоминающего не спиртное, а топливо для байка. Наверняка, в законах старой Земли была статья за то, чтобы выглядеть так невинно и привлекательно, пережив столько всего. – А о том, что своим кретинизмом ты уже делаешь больно окружающим тебя людям, ты, конечно, не подумал? – Звучит скорее задумчиво, чем зло, наверняка, спиртное делает свое ядовитое дело. Когда смотришь на Ваша, создается обманчивое впечатление, что ты имеешь дело с пацаном, который в своей жизни не видел ничего плохого, которого любили и оберегали все на свете, Николас бы совершенно не удивился, окажись Ваш сыном какого-нибудь мэра Семиградья или богатого владельца Станции. Реальность же оказывается куда мрачнее, кровавей и печальней. Поэтому Ваш не смотрит на него удивленно, в его взгляде – печаль и вина человека, привыкшего разочаровывать и терять близких. – Прости, – его улыбка похожа на разбитый кусок стекла – такая же острая и болезненная. – Бог простит, – буркает Николас, смутившись от собственных мыслей, и отворачивается, автоматически хлопая по карману на груди, где раньше лежала пачка со спасительной дозой никотина, вспоминая, что ее больше нет, матерясь и шипя от боли в подстреленном боку. Он аккуратно ложится на единственную в комнате кровать, даже не предлагая ее разделить. Не время играть в благородство, он ранен, пусть пуля и прошла по касательной, но ему нужно время на то, чтобы рана затянулась, а Ваш обойдется, раз ему так приспичило жертвовать собой. – Разбуди меня через пару часов, нельзя тут застрять. Николас не видит, скорее чувствует, что Ваш кивает, а потом кровать прогибается, а к бедру Николаса прижимается чужое успокаивающее тепло. Он проваливается в сон мгновенно, желая по полной использовать данное ему на отдых время. Ночью они уходят, не попрощавшись с хозяйкой дома, но засветившись перед достаточным количеством глаз, чтобы отбитые отморозки, которые решили легко срубить бабла за чью-то слишком лохматую башку, точно не пропустили их отъезд. Запутать следы в пустыне – херня вопрос, Николас уверен, что они оторвутся еще до того, как доберутся до следующего привала, а когда Ваш виновато улыбается и показывает ему, что бутылка милейшей Глории покинула дом вместе с ними, жизнь даже обретает какие-никакие краски. До следующего небольшого городишки, который называется то ли Что-то-Рок, то ли Что-то-Крик, Николас даже не запоминает, они добираются через пару дней, жутко уставшие, воняющие потом и машинной смазкой после попыток починить мотоцикл, который пришлось оставить на полпути, проводив в последний путь, покрытые пылью до состояния смешения с окружающей средой и голодные, как стая волков. Ну, Николас точно уверен, что он голоден именно настолько, хотя волков видел только на картинках в детских книжках. Плюс в том, что светлые волосы и приметный плащик Ваша теперь настолько серые, что ни у кого не вызывают лишних взглядов. На последние баксы они снимают маленькую комнату в такой же микроскопической гостинице, в которой, к огромному удивлению Николаса и бурной радости Ваша, оказывается настоящий душ, даже не один на этаж, а их собственный. В этот момент Николас готов уверовать хоть в Бога, хоть в черта, хоть в Великого Земляного Червя, потому что иначе, как чудом, это не назовешь. Пока Николас наслаждается всеми доступными прелестями цивилизации, Ваш успевает где-то и на какие-то шиши достать им несколько бутербродов и бутылку весьма приличной воды, так что, когда они оба перестают хрустеть песком на зубах, жизнь становится вполне выносимой. Николас сидит на кровати, лениво пуская колечки дыма в потолок, Ваш сидит рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло. Их одежда, по крайней мере, частично, где-то в заботливых руках хозяйки гостиницы, которая, видимо, окончательно повелась на очаровательные глазки и предложила помочь с чисткой совершенно бесплатно. Они не разговаривают, но тишина между ними будто имеет плотность, нарастает, как темнеющие перед пылевой бурей тучи. Николас тушит сигарету о раму кровати и поворачивается к Вашу, который в тот же миг поворачивается к нему. На старой земле, слышал Николас, воды было когда-то в избытке. Настолько много, что «на второй день — создал твердь посреди воды», что казалось, вода – настоящее творение Божье, а не земля. Николас даже представить себе не мог столько воды, чтобы ее – до самого горизонта, как песчаный океан. Даже слово «океан», когда-то означало «много воды», а не «много песка». «Голубая планета», колыбель, потерянный дом. Голубой был важным цветом, цветом воды, цветом жизни. Николасу было странно слушать такое по вечерам в детстве, как забытую сказку, тут всем владел желтый, белый и даже небо не было ярко-синим, а выцветшим, желтоватым, если не загорожено песчаной бурей… У Ваша глаза цвета большой воды. В малом количестве у нее нет цвета, но, когда ее – целый океан, она голубая. Так слышал Николас, когда был совсем мелким. Не бывает у людей таких глаз, и дело не в цвете, черт с ней, с внешностью, и не такое случается, не бывает такого взгляда. Николас гладит лицо Ваша большими пальцами, касается родинки под глазом, а Ваш смотрит, и вот в этот момент Николас уверен, что он не человек. Не смотрят люди так – открыто, с улыбкой, доверчиво и радостно. Может, только невинные дети, из тех, что еще не узнали, по каким законам, живет этот мир. Но Ваш из тех, кто живет вне времени, он прожил достаточно, чтобы узнать. Карта шрамов под его одеждой – явное доказательство, что нельзя было сохранить детскую наивность. И Николасу по-настоящему страшно, что его, Ваша, доброта – это не глупость. Он искренен, и это кошмар. Если бы это была детская наивность или просто глупость, было бы проще. Но Ваш опытнее, умнее всех живущих, и поэтому Николасу страшно, что он знает что-то, что не дано людям, чего люди не могут понять, что позволяет ему улыбаться так. И не бояться плакать. И пробовать, снова и снова, и если это правда, то у таких, как Николас, нет никаких оправданий… … Не то, чтобы они и так были. Ваш целует его сам, не дождавшись от него шага навстречу, и это сбивает с толку, словно церковная скульптура, которой только что целовал руки, вдруг ожила, улыбнулась и потянулась к губам… А потом Ваш теряет равновесие, валится сверху, больно упирается острым локтем в бок, и Николас ругается в голос, а в ответ на торопливое «прости, прости», в одно слитное движение падает на кровать, прижимая Ваша к себе, и целует сам. – Ты – катастрофа, – сообщает ему Николас и Ваш хихикает. – Меня и похуже называли. Николас не сомневается. Они целуются не в первый раз. Николас целовал Ваша после очередной бессмысленной смерти, чувствуя соленый вкус слез, Ваш целовал Николаса в темном переулке очередного маленького городка, названия которого Николас не запомнил, и у него губы были сладкие от сахарной пудры, они целовались у костра в пустыне, используя почти все методы, чтобы согреться несправедливо-холодной ночью, от бутылки виски до слишком плотных объятий. Но дальше все как-то не заходило. Либо обстановка явно не располагала, либо они оба были вымотаны так, что Николас не был уверен, что руки то способен поднять, не то что что-то еще, либо все обрывал чей-то крик о помощи, и Ваш срывался на него, не оборачиваясь, либо над головой начиналась стрельба. Вариантов было много. Чего нельзя сказать о моментах ленивого спокойствия, которые не заставляют бежать куда-то, обжигая пятки о горящую под ногами землю, которые дают шанс сделать глубокий вдох и такой же глубокий выдох, будто до этого ты и не дышал вовсе. Хотя, как раз именно сейчас с дыханием у Николаса есть некоторые проблемы, но не то чтобы он жаловался. Ваш тянет его за край майки, и Николасу приходится сесть, чтоб дать стянуть ее с себя через голову. От прикосновения левой руки Ваша Николас слегка ежится и фыркает. – Прости, – Ваш пытается отстраниться, но Николас ему не дает, удобнее устраивая его у себя на коленях, и целует. – Прекращай, Лохматый, – и Ваш согласно замолкает, подчиняясь. Николас чувствует некоторую несправедливость в том, что только он тут щеголяет голой грудью, он тянет за край водолазки, но Ваш мягко придерживает его за запястье. – Не нужно. Он пытается улыбнуться, но выходит откровенно плохо, и он отводит глаза. Стесняется? – Тебе или мне? Брось, что я там не видел? Ваш нервно дергает плечом, как бы говоря: «Разные ситуации». Наверное, он даже прав, и ситуации разные. К тому же Николас не особо и всматривался в тот кошмар, что был под одеждой, не до того было. В первый раз шокировало, конечно. А потом… Не до жалости было и даже не до каких-то других мыслей, когда, например, спешно заливаешь чужую рану украденной водкой и шьешь наживую, пока побледневший Ваш цепляется за твое плечо правой рукой, а под неживыми пальцами левой крошится кирпич. Не обращаешь уже внимания, задача – остановить кровь и сбежать. Сейчас Ваш качает головой. – Это некрасиво. Николас тупо смотрит на него пару секунд, а потом фыркает. – Ты, что, стесняешься, что ли? – И дождавшись округлившихся глаз и возмущенного «Что?.. Нет, я!..» дразнит дальше. – Ты же не невинная девица в первую брачную ночь! Ваш не выдерживает и смеется, и от этого Николасу хочется сглотнуть отвратительно-теплый, уютный и болезненный комок в горле. – Нет… Нет, конечно, – он, наконец, стягивает водолазку и даже расправляет плечи, словно пытается что-то доказать, и это выглядит забавно. Но Николас правда старается не смеяться, тянет к себе, снова целует, проводит ладонью по спине, чувствуя даже огрубевшими от солнца и оружия пальцами бугристость, шероховатость, неравномерность искалеченной кожи. Против воли вырывается: «Как ты привык к этому?» раньше, чем Николас успевает откусить себе язык. Ваш неловко улыбается: «Не привык. Это все равно больно, знаешь ли». Он говорит так, словно у него правда нет выбора. Николас не хочет сейчас слушать, не хочет слушать про цену, про жертвы, про все те благородные темы, про которые Ваш обожает толкать речи, и Ваш задыхается, вскрикнув от неожиданности, почувствовав чужую руку на своем паху. – Давай без обоюдной жалости? Сработало, и у Ваша блестят глаза, розовеют щеки. И Николас готов забыть о собственном ноющем члене, потому что зрелище того, как Ваш закрывает глаза и покусывает губы, стоит только расстегнуть его штаны и сделать пару движений, просто поглощает все внимание. В этом он весь, и он отвратительно честен. Он улыбается, когда надо бить первым, он не оборачивается, когда ему в спину летят камни, пущенные рукой тех, кого он пытался защитить, он плачет и просит прощения, когда ни в чем не виноват. Кого я поцелую, Тот и есть, за Кем мы идем: возьмите Его и ведите осторожно… Вот черт, думает Николас, остается только повеситься, и вряд ли он найдет на этой планете подходящую осинку. Начиная с того, что Николас не представляет, как должна выглядеть осина. …Прости нам наши прегрешения, избавь нас от огня адского, и приведи на небо все души, особенно те, кто больше всего нуждаются в Твоем милосердии… Николас никогда не верил, что молитвы могут помочь, по крайней мере, ему никогда они не помогали, помогало оружие, реакция, сила. Но вызубренные слова оказались полезны сейчас, забивая собой мысли, не давая совсем упасть в происходящее, потерять контроль, потому что кто-то, вот черт, должен контролировать хоть что-то сейчас… Потому что Ваш, судя по всему, послал контроль к чертям. А может, он просто всегда такой искренний… Потому что Ваш скулит, толкается в руку, стонет, жмурит глаза и льнет, когда Николас наклоняется поцеловать его, обхватывает за шею, на самом деле, мешая двигаться, но кого это волнует, да? Ваш вскрикивает и смотрит удивленно, когда Николас долгим движением вылизывает ему длинный шрам на плече, а потом успокаивающе целует родинку под глазом… …Помилуй нас, и да обретем по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот… Это в любом случае не могло продолжаться долго, и не продолжается, потому что Ваш начинает шептать в ухо: «Нико, пожалуйста, Нико… Сейчас, близко, только ты не…» Что «только не» Николас спросить не успевает, потому что в этот момент в комнате становится светлее, за спиной у Ваша распахивается крыло, и Николас пропадает. Николас тонет, не буквально, но его затопляет чувство, которое он не может описать, ощущение больше любых других чувств, он не слышит голос Ваша, не ушами, его мысли говорят голосом Ваша, не словами, но ощущениями, и Николас захлебывается в этой нежности, тонет в восторге, и успевает подумать, что, наверно, не переживет этого, за доли секунды до того, как его выламывает чистое наслаждение, и он перестает что-либо видеть, потому что все вокруг затоплено светом. На то, чтобы начать слышать уходит время. Николас пытается понять, сколько, но путается, не может сразу вспомнить, что это вообще за такое понятие – время. Потом сквозь блаженную тишину, звенящую, только что не наполненную ангельскими хоралами, прорывается голос, зовущий его. – Нико? Ты в порядке? Открой глаза, посмотри на меня! Зрение тоже возвращается не сразу. Он открывает глаза, но несколько секунд ничего не видит. Ощущение, что в упор посмотрел на солнце, и теперь перед глазами только свет, но, как и со взглядом на небо, это проходит, и Николас вспоминает, как дышать. С одной стороны лица – тепло, с другой – холод. Ваш держит его лицо в ладонях и беспокойно заглядывает в глаза. Когда Николас, наконец, может на нем сфокусироваться, Ваш облегченно и шумно выдыхает. Он выглядит отвратительно счастливым и только немного виноватым. Николас стукнул бы его, если бы руки слушались. Все тело ноет от откатывающего удовольствия, но при этом чувство, что на него валун упал. – Как ты? Скажи что-нибудь? Приходится кашлянуть, прежде чем возвращается голос. И то заговорить получается со второго раза. – Это… Что, блять, сейчас было? Вины становится больше, и Николасу это не нравится. Не нравится то, что Ваш отпускает его лицо, отодвигается и опускает плечи. Это сколько же Николас был в отключке, если тот уже успел одеться? Хочется курить и материться. – Прости, я пытался предупредить, но… Так случается, я это не контролирую. Извини. Наконец, находятся силы протянуть руку, сгрести его за ворот водолазки и, игнорируя возмущенное «ой!», дернуть на себя. Поцелуй тоже неплохо, если до сигарет не дотянуться. Когда он отпускает Ваша, тот выглядит растрепанным, но улыбается, и так – гораздо лучше. – Не загоняйся. Это было круто. Просто о таких вещах надо предупреждать, – мозг прочищается настолько, что Николас начинает чувствовать мокрое пятно в паху и внутренне стонет от перспективы, что, либо надо будет смотреть в глаза милейшей хозяйке гостиницы, прося застирать гребанные штаны, либо справиться самому и рассекать с голой задницей, пока они не высохнут, потому что они у него одни, – о таких вещах точно надо предупреждать! Ваш улыбается и пытается выглядеть виноватым, но у него это откровенно дерьмово выходит.