Kiss, kiss! Kill, kill!

А вот придет пора – и ты, червей питая, Как это чудище, вдруг станешь смрад и гной, Ты — солнца светлый лик, звезда очей златая, Ты — страсть моей души, ты — чистый ангел мой! «Падаль» – Цветы зла, Шарль Бодлер.

Чонвон просыпается, когда назойливое, все еще по-летнему жаркое утреннее солнце просачивается сквозь неплотно занавешенные шторы. Он открывает глаза и несколько минут просто лежит, всматриваясь в бегающих по потолку солнечных зайчиков. Он не ощущает сонливости, обычно присущей людям, что рано утром вставали на работу, но и выспавшимся тоже назвать себя не может. Он поднимается с кровати и, бесшумно ступая по ворсистому ковру, направляется в ванную, где на автомате ополаскивает лицо холодной водой. Из зеркала на него смотрит его собственное бледное отражение, но он едва ли останавливает на нем взгляд. Ничего нового он там не увидит. Закончив с утренними процедурами, Чонвон направляется на залитую солнечным светом кухню и сразу же запускает кофемашину, нажимая на привычную кнопку «двойного эспрессо». Терпкий кофейный запах смешивается с едва уловимыми нотками прогретой древесины, стоящих на тумбочке соцветий амариллиса и миндального печенья, которое вчера принес Джей. Эти ароматы были, несомненно, приятными, но отчего-то Чонвону захотелось задержать дыхание, чтобы не ощущать их вовсе или же заменить на что-то более острое, щекочущее ноздри и отдающее горечью где-то в горле. Он берет кружку с металлической подставки, непредусмотрительно хватаясь за раскаленный напитком керамический корпус, но вместо того, чтобы тут же вернуть ее на стол, лишь сильнее вжимается ладонью. Кожа в местах соприкосновения горит и пульсирует, но Чонвон не отнимает руки до тех пор, пока болезненное ощущение не сходит на нет. На мгновение ему хочется опустить в кружку всю руку, опалить ее кофейным жаром, однако он отгоняет от себя эту мысль и вместо этого делает большой глоток. По правде говоря, кофе не казался особенно вкусным. Наркотик 21-го века, добровольный и обожествляемый, панацея для людей, проводящих во сне меньше времени, чем на работе. И все же у Чонвона была собственная болезненная привязанность к этому напитку вовсе не от желания получить заряд кофеиновой бодрости и вклиниться в гонку никогда не дремлющих искателей успеха. Дело было в его вкусе, горьком и резком, заставляющем сводить челюсти в попытке протолкнуть жидкость внутрь, портящем зубную эмаль и оставляющем во рту похожий на кровь металлический привкус. Это был своего рода ядерный удар по вкусовым рецепторам, и Чонвон, потреблявший все прочие продукты с почти механическим равнодушием, пристрастился к тому, словно к героину. Из пространных размышлений его вырывает чуть охрипший голос Джея. – С добрым утром, Вонни, – он, все еще заспанный, одергивает забравшуюся под штаны спальную майку и, сгребая Чонвона в объятия, оставляет на его щеке легкий поцелуй. – Как спалось? – Лучше спится только на том свете, – парень слегка улыбнулся, давая партнеру понять, что это была шутка, на что Джей усмехнулся в ответ и потрепал его по волосам: – Я приготовлю нам поесть. Так происходило каждое утро. Чонвон просыпался, пил кофе в одиночестве, потом приходил Джей, привычно целовал его в щеку и становился у плиты, чтобы сготовить какой-нибудь не слишком мудреный завтрак. Сегодня это был омлет с грибами и сыром, который Джей расположил на тарелке рядом с поджаренным тостом и кимчи. – Надеюсь, тебе понравится, – он поставил тарелки на стол и, щелкнув кнопкой пульта, включил телевизор, где приятная девушка в деловом костюме вещала об утренних новостях. Чонвон вполуха слушал о забастовке почтовых работников в Пусане, взрыве на текстильной фабрике где-то в Китае и о непрекращающейся войне между Израилем и Сирией. Его не слишком интересовало то, что происходит в мире, и он безразлично рассматривал сменявшийся один за другим видеоряд, пока новости не сменились криминальной сводкой. – Стало известно об еще одной жертве серийного убийцы из Чолла-намдо. Ей стала семнадцатилетняя Чон Мина. Преступник схватил ее по пути из школы и задушил, предположительно голыми руками. Следов сексуального насилия обнаружено не было. Это уже третья жертва Душителя из Чолла-намдо. На поиски преступника были брошены все силы корейской полиции… Репортаж сопровождался заблюренными фотографиями с места преступления, на которых Чонвон едва мог различить бледное, измазанное землей и травой тело жертвы. – Садист чертов. Все же на какие зверства способны люди, – с нескрываемым возмущением произнес Джей, сморщившись и всем видом демонстрируя, насколько увиденное было ему неприятно. – Не думаю, что его можно назвать садистом, – заметил Чонвон, не сводя глаз с экрана – Садисты хотят причинить боль. Они наслаждаются человеческими страданиями, криками, мольбами о пощаде. Но он не пытал девушку, не стремился сделать ей больно. Он просто убил ее. Он цокнул языком, будто не одобряя действия убийцы. – С чего ты это взял? – Джей озадаченно приподнял бровь. – Маньяк караулил жертву у обочины, затаившись меж кустов. Он не готовился, не выискивал конкретного человека, но она должна быть именно старшеклассницей. Поэтому он ждет у дороги, по которой дети идут домой из школы. И вот, наконец, он видит ее. Она идет одна, никто не слышит ее криков. Он держит ее крепко, волочит сквозь иссушенную жарой траву, о которую она царапает ноги и пачкает белые школьные носки. Он швыряет ее наземь, как только растительность становится настолько высокой, что скрывает их обоих, наваливается на нее сверху и смыкает руки на шее. Чонвона слегка трясет, но при этом он чувствует поразительное спокойствие. Остекленевшим взглядом он смотрит на собственную ладонь, представляя как под ней оказывается чужая жилистая плоть. – Он хочет видеть, как она умирает. Как она истерично хватает ртом воздух, как краснеет и опухает ее лицо, а глаза выкатываются из орбит. Но причинить ей боль… Он не хочет. Чонвон выдыхает, позволяя расслабиться до этого напряженным мышцам. Искра, промелькнувшая в нем на секунду, угасла, и как бы он не хватался за дымный след, ее было не вернуть. – Вау, – наконец произнес, молчавший все это время Джей. – Ты прямо настоящий Шерлок Холмс! Его лицо выражало смесь удивления и отвращения, говорящего о том, что будь его воля – всей этой тирады он бы лучше не слушал. Насилие его пугало, смущало и отталкивало, как и любого нормального человека, и чем ближе оно подбиралось, тем более сильный дискомфорт он испытывал. «Вот, что чувствуют обычные люди», думает Чонвон, наблюдая за тем, как старший, с присущей ему аккуратностью, собирает со стола тарелки и кладет их в раковину. – Я просто не спал на парах по психологии в университете, – его сарказм немного запоздал, но Джей усмехается, и тягостная атмосфера между ними постепенно сходит на нет. Забавно, как быстро он умел забывать о негативе и сосредотачиваться на чем-то хорошем, особенно, если это было связано с Чонвоном. Каким-то магическим образом он закрывал глаза на его извечную неприветливость, оправдывал нежелание общаться замкнутостью и интровертностью, а то и дело проскакивающие колкости и странности – нюансами творческой натуры. Он был заботлив, терпелив и добр, а потому, по мнению Чонвона, – слаб и безынтересен, но крайне удобен. Он снимал с партнера львиный груз бытовых хлопот, не требуя взамен ничего, кроме капли притворства, и абсолютно искренне покупался на этот, местами халтурный, обман. Иногда младшему казалось, что тот Чонвон, которого Джей так холит и лелеет не имеет с реальностью даже толики общего. – Твои цветы начинают увядать. Может, пора их выкинуть? — спросил Джей как бы невзначай, однако в его голосе слышалось плохо скрываемое недовольство. Амариллисы, несколько дней назад поселившиеся в их гостиной, отчаянно мозолили ему глаза, и он готов был приложить все силы к тому, чтобы скорее от них избавиться. Давить на Чонвона он, впрочем, не хотел. – По-моему они в порядке. Чем они тебе так не нравятся? – не то, чтобы Чонвону были так уж интересны причины чужой неприязни, просто он достаточно хорошо научился поддерживать зачастую бессодержательные обывательские беседы, святое правило которых заключалось в ответных вопросах, ведь большинство людей предпочитаю говорить, а не слушать. Джей не был исключением. – Ну, мало бы кому понравилось, если бы неизвестно кто посылал твоему партнеру цветы, – мужчина поморщился, неодобрительно поглядывая на букет. Примерно те же слова он использовал, когда обнаружил цветы у входной двери. Сочные и свежие, они распахнули свои алые, покрытые каплями влаги лепестки на их обувном коврике без каких-либо указаний на возможного отправителя. Разумеется Джей, как и полагается человеку, любящему своего парня и ревнующего его к некоему тайному воздыхателю, предложил от них избавиться, но Чонвон, никогда не отличавшийся сентиментальностью, на удивление отказался. «Это же просто цветы. К тому же, красивые. Выкидывать их будет расточительством», сказал он тогда, освободив букет от плотного крафта и погрузив толстые стебли в вазу. Джей еще немного поворчал, но, в конце концов, согласился: возражать своему малышу Вонни всегда было выше его сил. – По крайней мере, это не отрубленная голова. Несомненно, Чонвон всегда умел подбирать самые убедительные аргументы. – Убедил, – примирительно заметил Джей, ласково потрепав возлюбленного по волосам. – Сегодня твой черный юмор вышел на новый уровень. Он уже порядком задержался и теперь в некоторой спешке надевал рабочий костюм и укладывал волосы. Младший же, не столь скованный временем, все еще сидел на стуле, рассматривая цветы и стоящий неподалеку мольберт, где красовалась их угольная копия. Он нарисовал ее в тот же день, как получил букет, но так и не смог закончить. – Твой рисунок мне нравится больше самих цветов, – Джей, уже собравшийся и одетый, видимо, заметил, куда был прикован его взгляд. – Может, ты раскрасишь его? А не то он несколько… мертвый. С этими словами он, попрощавшись, напоследок чмокнул партнера в щеку и спешно скрылся за входной дверью. – Конечно, он мертвый. Это же натюрморт, – произнес Чонвон, зная, что его уже не услышат. В одном Джей был прав – обычные цветы его абсолютно не прельщали, но в этих было что-то особенное. То, что заставляло его зарываться носом в их благоухающие пыльцой жерла, оглаживать кончиками пальцев бархатные бутоны, чувствовать смутное сладостное предвкушение где-то в низу живота. Увидев их, он впервые за долгое время ощутил желание рисовать, но дальше едва очерченного наброска дело не пошло. Он смотрел на цветы часами, однако нужное настроение лишь дразнило его, маячило на краю сознания, не даваясь в руки. Амариллисы возродили в нем разочарование и вместе с тем эфемерную надежду, которую Чонвон все эти годы старался не бередить. Он в последний раз провел рукой по мягким лепесткам и, отринув лишние мысли, принялся собираться на работу, каковой ему предстояло неприлично много, ведь сегодня был день его дежурства.

***

В относительно небольшом помещении галереи всегда пахло одинаково. К тяжелым запахам растворителя и масляной краски примешивался резиновый флер дешевого линолеума и въедливой хлорки, которой уборщица ежевечерне драила пол. Но сейчас воздух был наполнен иным ароматом: у входа он едва ощущался, но по мере продвижения к главному залу становился крепче и насыщенней. Чонвон безошибочно мог определить его источник. Все в нем встрепенулось, и, ведомый болезненным любопытством, он ускорил шаг. Представшее перед ним зрелище полностью захватило его, не давая пошевелиться, лишь смотреть, широко распахнув глаза, с потрясением внимая каждой детали. Тело мужчины находилось прямо посередине, на одном из расставленных по залу стульев, неловко завалившись набок. Посреди живота у него зияла рана, из которой спутанным комком вываливались кишки, а вскрытая грудная клетка являла миру еще недавно бившееся и нетронутое сердце. Чонвон сделал несколько шагов вперед, стараясь не наступать на вытекшую на пол кровь. Лицо мужчины, изуродованное, но все еще сохранившее прежние черты, застыло в мученическом вскрике, открыв изорванную безъязычную расщелину рта. Он мог узнать этого человека. Не так давно он приходил к ним в галерею и в манере, свойственной мелким, желающим самоутвердиться клеркам нагрубил Чонвону, назвав малолеткой и ничего не смыслящим в искусстве недоучкой. А теперь он сидел перед ним абсолютно мертвый, бесстыдно являя все сокрытые в нем «сокровища». Чонвон протянул руку, желая коснуться вывернутых наружу внутренностей и ощутить исходящие от них тепло. Мужчина был достаточно молод, поэтому большинство его органов были здоровыми, не считая, конечно, печени, которая уже начала покрываться желтоватыми предциррозными бугорками. Это была частая проблема, и обычно Чонвону приходилось с ней мириться, как и с тухлым ароматом неопорожненного кишечника, примешивающемуся к сочному свежему запаху мяса и крови. Но сейчас он бы пренебрег и бо́льшими заболеваниями, лишь бы, наконец, коснуться влажной скользкой плоти. Тело охватила сладостная дрожь при мысли о том, что еще совсем недавно этот человек был жив, захлебывался криками боли, молил о пощаде, а чужие пальцы, мастерски управляясь с ножом, разрезали податливое тело, превращая в шедевр куда более захватывающий чем те, которыми были увешаны стены галереи. Он точно знал, кто это сделал, и его охватило неистовое желание проследить весь процесс. Но, к сожалению, время и место были не подходящими. Сквозь пелену нахлынувших эмоций, Чонвон понимал, что будет чудовищной глупостью прикасаться к трупу. Ситуация, в которой он оказался и без того была крайне компрометирующей. Еще раз кинув взгляд на распростершееся тело, он достал из кармана телефон, дабы сделать то, что должен был сделать любой на его месте. – Алло, полиция?

***

Утро Хисына начинается с кофе. Не ароматного, в небольшой белой кружке, который обычно приносит в постель удовлетворенная бурной ночью любовница, а донельзя горячей и противной жидкостью в картонном стаканчике, которую он отхлебывает огромными глотками, стараясь не обращать внимания на вкус. На часах всего девять с небольшим, а он уже проколесил через половину Сеула по самым невозможным пробкам, чтобы как можно скорее прибыть в находящуюся на окраине галерею, где, по словам его юного и иногда не в меру воодушевленного помощника, творилась «просто какая-то жесть!». В переводе с профессионального сленга это значило, что убийство было совершено с особой жестокостью, и слабонервным лучше на него не смотреть. Вокруг непримечательного внешне здания галереи уже собралась толпа из полицейских машин, снующих туда-сюда проныр-журналистов и праздношатающихся зевак, пытающихся разглядеть что-то на огороженной территории. – Утра, сонбэ! Выглядите помято, – поприветствовал его ненавидящий дорассветные подъемы младший следователь Чхве Енджун. – Нельзя было, что ли, попозже нас всех вызвонить. – Зло не дремлет, – равнодушно отозвался Хисын. – Что у нас на повестке дня? – Очень неприятное зрелище. Мягко говоря. На этот раз Енджун, обычно любящий преувеличения, не приукрасил. Хисын работал в полиции достаточно долго и видел множество преступлений, но открывшийся перед ним вид даже его заставил поморщиться. – Я же говорил, это просто жесть! – вырвал его из печальных раздумий голос Чхве Бомгю, напарника Енджуна. – Тэхен-шши считает, что его выпотрошили живьем. – Так и есть, – прокомментировал появившийся словно из ниоткуда Кан Тэхен, специалист по медицинской экспертизе. – Наш мистер Икс очень постарался, чтобы объект, несмотря на все внешние повреждения, потерял как можно меньше крови и умирал подольше. Это, конечно, было уже после того, как он сломал ему все пальцы, выдернул ногти и даже заставил сожрать свой язык. – Вы установили личность жертвы? – Хисын заткнул нос рукой, будучи не в состоянии выносить смердящий трупный запах. – Сразу пробили по отпечаткам. К счастью, у него было пару приводов за пьяные драки, – нервно усмехнулся Енджун. – Пак Джинхен, 38 лет, работал бухгалтером в туристической фирме. Вчера вечером ушел с работы, но до дома так и не добрался. Жена не стала бить тревогу, так как он часто допоздна пил с друзьями. – Он живет в этом районе? – поинтересовался Хисын, стараясь нащупать логику убийцы. – Нет, около часа езды на машине. – Что с камерами? – Те, что внутри и снаружи галереи были отключены где-то около одиннадцати вечера. Мы запросили записи с камер дальше по улице и у зданий поблизости, но на их отсмотр требуется время, – пояснил хорошо разбирающийся в технике Бомгю. – В переулке за галереей камер нет, так что если он заходил с той стороны, то мы ничего не увидим. Хисын тяжело вздохнул. Что-то подсказывало ему, что это не будет так легко. Убийца притащил его сюда издалека, вез его живым, чтобы убить именно здесь, и не просто убить, а жестоко пытать. Навряд ли он помахал им в камеру где-нибудь на выходе или любезно оставил отпечатки пальцев на дверных ручках. Тут все было тщательно спланированно. И главный вопрос был вовсе не как, а почему. Зачем так усложнять себе жизнь? Выбирать именно эту безвестную галерею? Почему не убить его в какой-нибудь клубной подворотне, уже пьяного и неспособного сопротивляться, или, на худой конец, на пустыре, где не придется рисковать и заботиться о камерах? Пока что вопросов было больше, чем ответов. – Кто сообщил об убийстве? – Ян Чонвон. Заведует залом современного искусства. Сегодня день его дежурства, поэтому он пришел раньше всех, обнаружил труп и сразу же позвонил в полицию, – отрапортовал Енджун, по видимости, уже проведя первичный допрос. – Хотите поговорить с ним? Хисын лишь кивнул и проследовал за младшим детективом в соседнюю комнату. Чонвон сидел на лавке положив ногу на ногу, его плечи прикрывал выданный полицейскими плед, который, очевидно, должен был поднять настроение пострадавшему (или случайному свидетелю) своим кричащим оранжевым цветом. – Старший детектив Ли Хисын, – начал он со стандартной процедуры, отточенным движением выудив из кармана удостоверение и затем также быстро убрав его обратно. – Хочу задать Вам пару вопросов. Чонвон окинул его с ног до головы безразличным взглядом и ничего не сказал. Тогда Хисын продолжил: – Вы были первым, кто обнаружил тело, не так ли? Вы всегда приходите в галерею раньше всех? – Раз в месяц в каждом зале проводится инвентаризация. Сегодня была моя очередь, поэтому я пришел раньше, чтобы успеть все сделать до начала рабочего дня. Чонвон говорил размеренно и спокойно, словно бы не он совсем недавно обнаружил выпотрошенный труп. Может, у парня просто шок, или же он холоднокровный не знающий жалости убийца, для которого такие сцены обыденность. Хисын невольно улыбнулся собственным мыслям. – Вы были знакомы с убитым? Может, он приходил в галерею? – Все может быть. Сюда приходит много людей, я не запоминаю каждого, – Чонвон равнодушно пожал плечами. – И все же это забавное совпадение. Преступник выбрал для убийства именно эту галерею, именно в тот день, когда Вы запланировано должны были прийти на работу раньше других. Может быть, он хотел, чтобы Вы были первым, кто это увидит? Может быть, Вы даже поучаствовали? Произнося все это Хисын, не сводил глаз с Чонвона, стараясь уловить любые едва заметные изменения в его бесстрастном лице, но тот лишь снисходительно свел брови к переносице. – Прежде, чем пытаться обвинить меня в чем-то, советую поискать улики, детектив. Боюсь, они окажутся не на вашей стороне. Зато позволят мне взыскать с вас моральный ущерб за клевету. – Простите. Конечно, я не считаю Вас убийцей. Это все издержки профессии, – Хисын отрицательно помотал головой, понимая голословность собственных обвинений. Худой и невысокий, Чонвон едва ли был бы способен справится с такой тушей. Он закинул эту удочку, просто чтобы посмотреть на реакцию парня. Засуетится ли он или занервничает? Ведь ситуация и правда выглядела неоднозначно. – Должно быть, Вы не были обрадованы увиденному, – добавил он уже более примирительно. – Я многое видел за время своей службы, но даже мне стало не по себе. Столько крови, внутренностей… Удивительно, что Вас не вырвало. – У меня не вызывают отвращения естественные вещи, – пожал плечами Чонвон. – Люди склонны забывать, что внутри мы не более, чем сгусток кишок и мяса. Почему же мне должно быть противно от того, что есть во мне самом? – Вы довольно циничны для деятеля искусства, – заметил Хисын, напрягшись. Отчего-то слова Чонвона заставили его испытывать дискомфорт. – Вы довольно сентиментальны для полицейского, – ответствовал парень. Теперь он сам неотрывно смотрел на Хисына, изучая его, будто в попытке нащупать его слабое место. – А что почувствовали Вы, увидев его, детектив? – Я? – не ожидавший такого вопроса, Хисын позволил удивлению просочиться в свой голос. По правде говоря, он не задумывался над этим. Отвращение от уродства обнаженной человеческой плоти, подсознательный страх от осознания, что кто-то способен на такую вопиющую жестокость и что этот кто-то до сих пор на свободе. Но еще бо́льшим было раздражение от того, что этот труп будет висеть мертвым грузом (как бы иронично это ни звучало) на его отделении и портить им статистику раскрываемости. Он ощутил легкое омерзение к себе от последней мысли и это, должно быть, отразилось на его лице, потому что на губах Чонвона застыла тень улыбки. Он собирался сказать что-то еще, но не успел, так как к ним подошел Енджун. – Прошу прощения, что прерываю, но там пришел мужчина. Говорит, что должен срочно увидеть господина Яна. Хисын, внутренне испытав облегчение от завершения их беседы, кивнул и велел пропустить мужчину внутрь здания. Тот тут же подбежал к Чонвону, сжимая его в объятиях. – Боже, Чонвон-а, как хорошо, что с тобой все в порядке. Я увидел новости и тут же примчался к тебе, – он взволнованно осматривал юношу, словно бы тот пострадал от рук преступника. – Ничего страшного. Ты мог не приезжать. – Я бы места себе не нашел! – мужчина еще раз сжал его плечо, а затем повернулся к стоящему рядом и старательно не смотревшему на них Хисыну: – Все в порядке, офицер? Если у Вас есть вопросы к алиби Чонвона, то все время до работы он был со мной. Хисын вопросительно поднял бровь, не столько удивившись рыцарской готовности неизвестного защищать своего друга, сколько усмотрев в его чертах что-то очень знакомое. – Пак Чонсон? Старшая школа Кван-иль? На лице мужчины отразилось замешательство, то ли от неспособности сразу узнать говорящего, то ли от своего корейского имени, которое кроме его матери больше никто не использовал, но затем он улыбнулся. – Ли Хисын? Я всегда знал, что ты справишься с поступлением в полицейскую академию! Ты теперь сержант? – Почти. Детектив, – Хисын улыбнулся, пожимая руку старому приятелю, с которым когда-то готовился к экзаменам и пил с трудом стащенное у отца и оттого такое вкусное пиво. – Ну, а ты? – Простой офисный работник. Тружусь в экономическом отделе. По большей части перебираю бумажки и пишу отчеты, – Джей наигранно вздохнул, а затем чуть кивнул в сторону Чонвона, который все это время молчал. – А это Вонни, мой… партнер. Вот как. Хисын неловко почесал затылок. Впрочем, сейчас это более чем нормально, и ему не стоит удивляться таким вещам. Он и сам зачастую не ограничивался только прекрасным полом. – Мы уже познакомились. – Хен, тебе все еще нужен Чонвон-и? Мне бы хотелось забрать его домой, а то он за сегодня уже натерпелся. Хисын вновь окинул взглядом парня, который вернулся к своему привычно-спокойному выражению лица, будто и не было этого жутковатого вопроса и улыбки. Сейчас он казался абсолютно обычным и почти что даже не подозрительным. – Да, конечно. – Замечательно! – Джей с энтузиазмом пожал ему руку. – Мы же еще увидимся, хен? Я напишу тебе на фейсбуке, и мы сходим куда-нибудь выпить. Хисын утвердительно кивнул и дал отмашку стоящим у выхода полицейским выпустить парочку наружу. В отличие от Чонвона, вернуться в относительный комфорт и уют его холостяцкой берлоги ему предстояло, в лучшем случае, поздним вечером, когда все улики будут собраны, место преступления сфотографировано со всех возможных и невозможных сторон, а необходимые бумаги заполнены. Дурное предчувствие, что им предстоит завязнуть в этом деле надолго, не покидало детектива, отдаваясь глухим гудением в области висков и желчной горечью в горле. Он тоскливо посмотрел на ярко оранжевый плед, подавляя желание самому закутаться в него с ног до головы. Оставалось надеяться на то, что произошедшее убийство окажется единичной акцией какого-нибудь городского сумасшедшего и в будущем его не ждет по выпотрошенному трупу в каждой сеульской галерее. Такого количества документации Хисын просто не выдержит.