Kiss, kiss! Kill, kill!

Весь мир будет твоим врагом, Принц тысячи врагов! И как только они настигнут тебя, то тут же растерзают. Но сначала они должны настичь тебя. – «Обитатели холмов» Ричард Адамс

Метро в час пик было невыносимым местом – его наполняли толпы спешащих людей, раздраженных ранним пробуждением, толкающих друг друга локтями и обдающих соседей по вагону тусклым запахом ментоловой пасты и пота. Неудивительно, что любой нормальный человек стремился избежать этой поездки, приобретая в кредит личное авто или выбирая работу неподалеку от дома, но для Сону утреннее метро было родной стихией. Он всегда выбирал место в середине и, хватаясь рукой за прохладный поручень, ждал, когда вагон наполнится пассажирами. Он не подходил к женщинам, так как они обращают больше внимания на тех, кто их окружает и могут принять излишнее приближение парня за домогательство. Избегал он так же и пенсионеров, не в меру крикливых и склочных. Обычно выбор его падал на мужчин среднего возраста, достаточно прилично одетых, чтобы у них водились деньги или же на молодежь, не следившую за сбережениями и кладущую наличку во внешние карманы. Сегодня это был второй случай. Парень, заинтересовавший его, зашел в поезд на одной из окраинных станций и, встав неподалеку от Сону, активно с кем-то разговаривал, приложив к уху айфон последней модели. Быстро оглядев его из-под козырька опущенной на глаза кепки, Сону заметил очертания увесистого кошелька, выпирающего из-под ткани его джинсов, и решил, что такой случай упускать нельзя. – … Вот такая зашквара, бро. Придется смотать на неделю к предкам. Опять протирать пролежни больной мамаше, но что ни сделаешь ради наследства, – мельком услышал он, пробираясь к выходу и аккуратно скользя рукой вдоль его бедра. Он пулей выскальзывает сквозь уже закрывающиеся двери, хотя не похоже, что парень обратил на него какое-либо внимание. Пряча добычу во внутренний карман просторной нейлоновой куртки, он торопливо направляется прочь из метро. Несмотря на то, что за эти несколько лет Сону порядком поднаторел в кражах, каждый раз его спина покрывалась холодной липкой испариной, а сердце колотилось, как сумасшедшее, словно у угодившего в силки кролика. Он замедляет шаг только отойдя на приличное расстояние от подземки и, несколько раз боязливо озираясь, заходит в первую попавшуюся забегаловку. Его тут же обдает кухонным жаром и острым пряным запахом рамена. Он не останавливается, чтобы купить что-нибудь, а сразу идет в расположенный в конце обеденного зала туалет, где, закрыв защелку на кабинке, принимается рассматривать украденное. Фирменный кожаный кошелек и правда трещал по швам, но не от обилия купюр, а потому что его владелец решил сложить туда буквально все, что могло поместиться: дисконтные карты от брендовых магазинов, влажные салфетки из ресторанов быстрого питания, электронный университетский ключ и пара визиток, на заднике одной из которых Сону замечает небрежно записанные четыре цифры. Должно быть, это код от кредитки, также лежащей в бумажнике, которой он, впрочем, все равно не решится воспользоваться. Операции по банковским картам слишком легко отследить, и в одном из магазинов камера обязательно поймает его не слишком примечательное лицо. Вернув визитку на место, он достает несколько смятых чеков из баров и кафе. Ничего особенного – пиво, закуски, самгепсаль, хотя суммы не скромные. В последнюю очередь дрожащими неуклюжими пальцами Сону выуживает его айди и, вглядевшись в него повнимательнее, чуть было не роняет на пол. С пластиковой, слегка поцарапанной фотографии на него смотрит почти полная его копия. Сходство и правда поражало – одинаково прямой длинный нос, лисьи миндалевидные глаза и пухлые щеки. Разве что парень с фото смотрел уверенно, с наглостью, какую Сону никогда не мог себе позволить. Даже их имена отличались всего одной буквой. – Ким Дону… – пробормотал он себе под нос, озадаченно осматривая находку. Он где-то читал, что у каждого человека в мире есть, как минимум, десять «близнецов», похожих как две капли воды, и какая же поразительная случайность, что одного из своих он обворовал. – Что за манера, блять, сидеть в туалете по два часа! – от внезапного грубого оклика и последовавшего за ним стука в дверь Сону испуганно подпрыгнул, и, кое-как засунув кошелек обратно в карман, выскочил из туалета. Стоявший снаружи мужчина злобно зыркнул на него, отчего он инстинктивно вжал голову в плечи, словно ожидая удара, но его не последовало. «Охуели совсем» услышал он, а затем дверь кабинки громко захлопнулась. Решив больше не задерживаться в кафе, Сону купил самый дешевый кимпаб на вынос и направился в сторону остановки. Гошивон, в котором он уже который год коротал отмерянные ему безынтересные дни находился неподалеку – всего минут двадцать на автобусе. Крошечная комната два на два с окошком у самого потолка напоминала, скорее, гроб, чем человеческое жилище, зато цена была более чем скромной. Тем не менее, Сону не жаловался: большую часть жизни он прожил и вовсе не имея собственного уголка. Присев на низкую пружинистую кровать, он перекусил кимпабом и запил его оставшейся со вчера теплой колой. Приютское детство предопределило его нелюбовь к общей кухне, где он старался появляться как можно реже, а также душевой, с которой были связаны лишь темные воспоминания. Полноватый и нескладный, он становился легкой мишень для куда более борзых сверстников, не стеснявшихся в выражениях и насмешках. Он и сейчас ненавидел обнажаться, причем не только перед другими, но и перед собой, предпочитая максимально мешковатую и скрывающую тело одежду. Поев, он прилег на шершавый флисовый плед и вновь принялся вертеть в руках украденный айди. Каким человеком был Ким Дону? Судя по выхваченному мельком телефонному разговору, не слишком приятным. Сону передернуло от омерзения при одном воспоминании о его словах о матери. Наверняка она его любила, играла с ним и заботилась о нем, пока тот был маленьким, и продолжает помогать ему материально даже сейчас, несмотря на болезнь. А он не работает, вечерами просиживает задницу в пивнушках и плюет ей в спину. На мгновение Сону охватило злорадное удовлетворение от того, что его мелкая кража стала своего рода способом отмщения нерадивому сыну. Впрочем, ощущение это быстро сменилось новой волной тоски. Он не видел свою мать больше пятнадцати лет с тех пор, как она оставила его, плачущего, у дверей приюта. Она говорила, что хочет счастливой жизни с новым мужем, и никудышный капризный ребенок только тянет ее назад, в прошлое, которое она мечтает забыть. Сону не мог винить ее, ведь, в итоге, из него так и не выросло ничего путного. Карманник без образования, стабильного заработка и жизненных перспектив… Нет, пусть лучше его мать ничего не знает о нем. Вот бы можно было все исправить, хоть на чуть-чуть вырваться из ненавистной ему собственной кожи и стать кем-то другим! Кем-то лучшим. «А ведь я могу». Внезапно вспыхнувшая в его голове шальная мысль заставила его резко принять вертикальное положение. Что, если неспроста он сел сегодня именно в этот вагон метро и решил обворовать именно этого человека, как капля воды похожего на него? Что, если таким образом судьба намекает ему, что пора что-то изменить в его жизни? Вот он шанс, один на миллион, хватай его за юркий непослушный хвост и пользуйся! И все же Сону сомневался. Они одно лицо на фотографии, но, может быть, это всего лишь игра ракурса, и в жизни различия окажутся более заметны. К тому же, исходя из разговора, Дону должен был уехать на неделю, однако он вполне способен вернуться раньше или никуда не уезжать вовсе и застукать Сону на горячем, пока тот вовсю притворяется им в университете. Тогда проблем с законом ему было не миновать. Сону помассировал пальцами виски, собирая в кучу распоясавшиеся и перебивающие друг друга мысли. У него не получится. Риски слишком велики. Он, как всегда, не справится и облажается. С другой стороны, это всего лишь жалкая неделя… Да и он не собирается совершать ничего противозаконного – просто ненадолго позаимствует чужую жизнь, и все. Чтобы почувствовать какого это быть человеком по-настоящему.

***

Подготовка к этой опасной авантюре заняла у Сону всю оставшуюся часть воскресенья. Прежде всего, он сходил в салон, чтобы подровнять неряшливо отросшие за последние несколько месяцев волосы, забежал в магазин и купил на украденные деньги новую рубашку и, конечно же, тщательно вымылся в отвратительно работающем общем душе. И вот сейчас он, с обновленной стрижкой и в относительно приличной одежде, стоял перед каменным зданием университета и дрожал словно тонкий иссохшийся лист на леденящем осеннем ветру, уже полчаса не решаясь войти. Ему казалось, что стоит только сделать шаг внутрь, как взгляды всех вокруг тут же устремятся к нему, изобличая обман. Изо всех сил стараясь перебороть стремительно охватывающую его паранойю, он вдавливает ногти в собственную ладонь, надеясь, что внезапная боль приведет его в чувство. «Я – Ким Дону», повторяет он про себя снова и снова, когда, наконец, проходит в просторный университетский холл и под безразличным взглядом охранника прикладывает пропуск к индикатору, на котором тут же загорается благосклонный зеленый огонек. Вот так просто без лишних препятствий и хлопот он оказался внутри. Никто не поймал его за руку, не раскусил его коварного замысла и не арестовал. Все вокруг не обращали на него никакого внимания и просто спешили по своим делам с портфелями, тетрадями и ноутбуками. Настоящая идиллия. – Эй, ты че? Своих не узнаешь? – окликнул его грубоватый звучный голос откуда-то из толпы проходящих через турникет студентов. Сону инстинктивно замер на мгновение, а затем попытался ускорить шаг, но чья-то мозолистая рука крепко схватила его за плечо. – Оглох что ли, бро? – подошедший к нему парень озадаченно поднял бровь. Он был на голову выше его, в брендовой, плохо выглаженной рубашке, пару верхних пуговиц которой он оставил небрежно расстегнутыми. Сону весь сжался от чужого прикосновения. Напускная бравада, наполнявшая его по дороге, куда-то испарилась, и теперь еще совсем недавно казавшаяся такой гениальной идея попробовать на вкус университетскую жизнь предстала совсем в другом, негативном ключе. С чего он вообще решил, что это сработает? Что наверняка имевшиеся у этого подонка приятели примут его за своего? Фантастическая тупость. Ему стоит сматываться отсюда, вырваться из цепких лап, бежать куда подальше и больше никогда не возвращаться. – Не думал, что ты придешь. Ты вроде собирался съебаться к мамке. Не поехал? – продолжил парень. – Все ок? – А? Да… – Сону почувствовал, как нахлынувшая на него нервозность подотпускает. Не похоже, что собеседник обнаружил в нем самозванца, да и на лицо его он практически не смотрел, то и дело поглядывая в телефон, ведя с кем-то активную переписку. Может, обвести его вокруг пальца будет не так уж и сложно. Сону глубоко вдохнул, собираясь с мыслями и успокаивая трясущиеся руки, и постарался ответить в стиле говнюка Ким Дону. – Да я затрахался и решил, что ну ее нахрен. Пусть сама себе памперсы меняет, а у меня есть дела поважнее, – он пытался говорить уверенно и нагло, небрежно обрывая окончания, хотя от произнесенных им слов все внутри сворачивалось от отвращения как самому себе. Его приятель одобрительно засмеялся. – Поддерживаю. Твоя мамаша и так тебе все завещает, ты ведь у нее единственный любимый сынок. Жизнь одна, и нужно тратить ее только на себя. Сону утвердительно кивнул. Ему нужно было отделаться от назойливого знакомого, пока тот не начал разговор о каких-нибудь подробностях жизни Дону, о которых его двойник не имел ни малейшего представления, да и иметь не хотел. – Какая у нас сейчас пара? – выбрал он максимально нейтральный вопрос на что получил еще одну порцию смешков. – У меня бизнес-планирование, а вот у тебя – хер знает. Хотя подожди, ты, вроде, в этом семестре брал курс по маркетингу. Если так, то, наверное, сейчас у тебя именно он. А вообще меньше проебывай, и не будешь забывать свое расписание. С этими словами парень удалился, оставляя Сону в начинающем стремительно пустеть коридоре. Первая пара уже почти началась, и, выцепив среди студентов двух оживленно обсуждающих маркетинг, Сону увязался за ними и не прогадал. Неловко помявшись в проходе, он принял решение лишний раз не светиться и сел за одну из задних парт в полном одиночестве. Другие студенты не обращали на него никакого внимания, занимаясь подготовкой к занятию или болтая, разбившись на небольшие группки. В отличие от приюта, где каждый урок сопровождался враждебностью и тяжелыми взглядами, тут атмосфера была светлой и дружелюбной. Все потому, что людям тут было нечего делить. Они ходили в хорошие школы, где их, конечно, не макали головой в унитаз и не били ногами на заднем дворе. После тяжелого учебного дня они спешили домой, весело размахивая новенькими рюкзаками, чтобы поесть вкусной, горячей еды, которую старательно готовили им мамы. У них были прогулки в парках с друзьями на выходных, дни рождения с подарками и тортом, репетиторы, спокойно и понятно разъясняющие сложные темы и готовые платить за обучение родители. Все основополагающие условия для становления успешным и полноценным гражданином процветающего корейского общества. У Сону не было ничего из этого. Он был рожден на социальном дне и ему было суждено оставаться там до самой смерти. Не то, чтобы он считал, что заслуживает большего, но только одним глазком заглянув в дивный новый мир, он не хотел покидать его. – Здесь не занято? – мягкий голос прервал его пессимистичные размышления, и от неожиданности Сону вздрогнул. Парень, стоявший рядом с его партой, мог бы посоревноваться в своей красоте с ангелами. Его гладкую, полупрозрачную, словно саксонский фарфор кожу, оттеняли шелковые темные волосы, а обрамленные густыми ресницами глаза смотрели с толикой любопытства. – У тебя тут свободно? Я могу присесть? – повторил свой вопрос пока еще незнакомец и, заметив, как Сону удивленно моргнул, растянул розовые, увлажненные бальзамом губы в дружелюбной улыбке. – Думаю, молчание – знак согласия. – А… Д-да, конечно! – запоздало отреагировал Сону и смутился, чувствуя, как его щеки заливаются щедрым румянцем. – Я просто задумался, прости. – Меня зовут Сонхун. Я только пару дней назад перевелся в этот универ и еще не успел толком ни с кем познакомиться, – пояснил парень, усаживаясь за соседний стол недостаточно близко, чтобы соприкасаться с Сону локтями, но достаточно для того, чтобы тот мог ощутить легкий цветочный аромат его духов и кремового мыла. – Меня зовут Дону. Я и сам не слишком тут освоился, – стараясь не пялиться слишком откровенно, он схватил, лежащий неподалеку карандаш и принялся вертеть его в руках. – Ты уже был на парах у профессора Пака? Он строгий преподаватель? – поинтересовался Сонхун, вытаскивая из сумки тетрадь и письменные принадлежности, кажется, не слишком заботясь о производимом на собеседника впечатлении. – Обычный. Немного занудный, но объясняет достаточно хорошо. Сону постарался выбрать максимально обтекаемые фразы, наверняка подходящие к любому учителю. По правде сказать, если он собирается продолжать ходить в университет всю эту неделю, то ему стоит подтянуть матчасть, иначе даже самые неподозрительные сочтут его в лучшем случае безответственным, в худшем – странным. Тем временем уже устроившийся на месте Сонхун погрузился в увлеченное пролистывание ленты инстаграма. Сону до смерти хотелось продолжить с ним разговор, но он побоялся показаться навязчивым, и потому смолчал. А потом началась пара. К счастью, профессор Пак оказался именно таким, каким Сону, ткнув пальцем в небо, его описал: общительным, увлеченным, пусть иногда и слишком дотошным, особенно при погружении в научные дебри при каждом подворачивающемся случае. Сону не шибко его слушал, абсолютно не разбираясь в маркетинге, и лишь изредка делал пометки в тетради, когда какие-то слова казались ему особенно важными. Больше его занимал Сонхун, который в начале с энтузиазмом документировал каждую реплику профессора, но через минут двадцать, видимо, сдался, и теперь механически чертил на полях круги, думая о чем-то своем. Сону несказанно повезло, что такое изысканное, волшебное существо волею случаю оказалось рядом, одарив его, пусть даже на мимолетный миг, своим обществом. В своих фантазиях он был словно главный герой романтической дорамы, в первый раз заговоривший со своей будущей возлюбленной, и пусть пока они всего лишь незнакомцы все в нем подсказывало, что они предназначены друг другу судьбой. Как жаль, что реальная жизнь бесконечно далека от идеализированного кинематографа! Здесь ему не будет аккомпанировать мелодраматичная музыка, дорогу не усыпят розовые лепестки, а сам он не превратится в статного богатого красавчика. Нет, в реальной жизни такой, как Сонхун даже не посмотрит в его сторону, потому что у него нет денег, сколь либо приемлемого социального положения и перспектив. Поэтому Сону молился, чтобы эта пара никогда не заканчивалась, и он мог вечно находиться в его восхитительной компании. Однако раз даже далекие холодные звезды взрываются и рассыпаются на тысячи осколков, то и лекции по маркетингу было суждено неизбежно окончиться. – На этом все. Постарайтесь сдать доклады до конца месяца, – сказал напоследок профессор и, махнув рукой, дал понять, что студенты могут уходить. Все мигом поспешили вон из аудитории, однако Сону не находил в себе сил пошевелиться, с тоской наблюдая, как его голубая мечта убирает в сумку тетрадь и ручки. – Ты чего не собираешься? Так и будешь тут сидеть? – поинтересовался Сонхун. – Какая у тебя следующая пара? – Я не знаю, – Сону замялся, не желая показаться подозрительным или, что еще хуже, нелепым. – Я…потерял свое расписание. На его счастье, Сонхун, кажется, воспринял его слова абсолютно спокойно. – Тогда давай сходим на кафедру и спросим. Мне как раз тоже туда нужно, – дружелюбно предложил он, вызывая у Сону глупую, счастливую улыбку. Может, все было не так безнадежно, как он думал.

***

По милосердному распоряжению фатума их расписания почти полностью совпадали, что позволяло Сону большую часть времени в университете проводить с Сонхуном. Он садился вместе с ним на занятиях, обедал в чистой просторной столовой и даже задерживался в библиотеке, чтобы разобраться с домашней работой. Младший (а в том, что Сонхун был его младше Сону не сомневался) казалось, не смотрел на него свысока, довольно открыто рассказывая о себе и о своем прошлом. Сону с удовольствием внимал его мелодичному голосу, стараясь не упустить ни одной важной детали. Сонхуну хотелось скорее повзрослеть, вырваться из-под назойливой родительской опеки и поучаствовать в настоящих приключениях, повидать мир. «Кто знает, может мы вместе соберемся и рванем куда-нибудь на каникулах». От одной этой, брошенной им, быть может, невзначай фразы, сердце Сону зашлось трепетом, и он был готов свернуть горы, лишь бы это осуществить. К счастью, вместо высоких непоколебимых каменных громад для достижения заветной цели ему необходимо было избавиться от чего-то более движимого и человечного, а именно – от настоящего Ким Дону. Чем ближе к концу приближалась так спонтанно украденная им неделя, тем отчетливее он понимал, что не хочет потерять новообретенную жизнь. Будучи под прикрытием чужой личины, он поднялся в глазах общества выше, чем когда-либо, и это не могло не приносить ему удовлетворения. Люди вокруг перестали смотреть на него, как на отброса, не насмехались и не унижали, а наоборот проявляли дружелюбие, или, по крайней мере, сдержанную вежливость. Разумеется, Сону не хотелось вновь возвращаться на социальное дно. И, конечно же, он не мог допустить разлуки с Сонхуном. Поэтому надлежало действовать. На счастье, адрес Дону был записан на одной из найденных в кошельке визиток, вместе с реквизитами для оплаты и именем хозяйки. Как и любой студент из пригорода, собственной жилплощадью в Сеуле он не обладал, и потому снимал квартиру в одном из спальных районов, где цены не так кусаются. Место довольно приличное, но не настолько, чтобы содержать консьержку или постоянного охранника – по крайней мере, наведавшись туда несколькими днями ранее, Сону не заметил ни одного из них. А вот несколько камер исправно пиликали зелеными кнопочками во дворе и коридоре, предупреждая злоумышленников о том, что их преступления не останутся незамеченными. Поэтому если Сону не хотел разоблачения, ему нужно было поймать Дону в одном из безлюдных переулков или, что еще лучше, внутри его собственного жилья, что он и собирался сделать. План был до абсурдного прост. Он подкараулит его недалеко от входа, проникнет за ним в подъезд, и как только тот введет код от замка, он протолкнет его внутрь квартиры и вырубит. Разумеется, об убийстве речи не шло, поэтому и орудие преступления Сону выбирал с особой осторожностью. Отринув громоздкие биты и тяжелые металлические разводные ключи, он, в конечном итоге, выбрал киянок – упругий и вместе с тем достаточно прочный резиновый молоток. Он был относительно компактен, прост в использовании и, самое главное, не должен был проломить Дону череп. Также он предусмотрительно приобрел веревку, скотч и перчатки, пока точно не зная, каким способом будет все это применять. На всякий случай. В день Икс он, запихнув вещи в просторную наплечную сумку, приехал к нужному дому ранним утром. Ему необходимо было находиться близко, чтобы не упустить открывшуюся входную дверь, но при этом не вызывать лишних подозрений, поэтому он расстелил плед на зеленом газоне неподалеку, где уже расположились несколько загорающих аджумм. Он прихватил с собой учебник по маркетингу, сэндвичи и несколько баночек холодного американо, в общем, не самых затейливых вещей, что в случае неприятных вопросов могли бы сослужить ему оправданием – он просто студент, учащийся и в перерывах обедавший на свежем воздухе. Дальше оставалось только ждать. Медленно и тоскливо текли час за часом, а Дону все не появлялся, словно бы специально играя на и без того истончившихся нервах своего «близнеца». Чем ближе дело шло к вечеру, тем менее Сону был уверен в успехе задуманной им операции, тем более, ему начинало казаться, что все вокруг давно раскрыли его замыслы. От долгого ожидания у него нещадно крутило живот, и он потел сильнее, чем должен был даже при нынешней слишком жаркой для сентября погоде. Солнце уже почти закатилось за горизонт, когда его цель, наконец, появилась из противоположного угла двора и направилась в свой подъезд. Парень не надел маску, поэтому Сону легко узнал издалека его черты, так похожие на его собственные. Он тут же поднялся, в меру быстро, будто просто собираясь домой, и неторопливо зашагал к подъезду как раз позади своей жертвы. Пока все шло как по маслу, и Дону, заткнувший уши наушниками, не обратил на него никакого внимания. Даже внутри, когда Сону последовал за ним, он не оглянулся на него, а просто на автомате подошел к своей квартире. Если бы только в их стране чуть больше полагались на собственное чутье, а не на вездесущие стеклянные ока видеокамер, многих бед удалось бы избежать, но Сону чужая беспечность была только на руку. Он старался утихомирить предательски сбившееся дыхание и, как можно крепче сжимая во влажной от пота ладони ребристую рукоять киянка, покоившегося в сумке, проскользнул в еще не успевшую захлопнуться дверь. Он предпочел не дожидаться пока «близнец» опомнится и предпримет попытку защититься или закричать. Импульсивно зажмурившись, он быстрым движением выудил оружие из сумки, нанес достаточно сильный удар и, к собственному удивлению, попал прямо в цель. Послышался глухой стук падения тяжелого человеческого тела, а затем почти что абсолютная тишина, прерываемая лишь мерным гудением уличных авто. Сону моментально открыл глаза и щелкнул кнопкой освещения, чтобы оценить результаты своих трудов. Дону распластался на полу, чудом не задев стоящую у стены тумбочку. Большой походный рюкзак, который он, очевидно, брал в поездку, тяжелым баулом свисал на бок, оттягивая правое плечо, а пакет, который Сону приметил еще во время слежки, выскользнул из рук и разлился по плитке перцово-красной лужей протекшей кимчи и каких-то других солений, должно быть, переданных кем-то из дома. Сделав несколько шагов вперед и присев на корточки, Сону проверил пульс и с облегчением нащупал мерно сокращающуюся венку. Резиновый молоток хорошо сделал свое дело, оставив вместо открытой черепно-мозговой травмы темную стремительно наливающуюся кровью гематому. Болюче, но не смертельно. До этого словно пребывавший в трансе Сону, ощутил прилив необыкновенного облегчения и позволил себе опуститься на пол. Его пальцы все еще дрожали, а сердце билось в исступлении теперь уже от чистой незамутненной радости и осознания, что все позади. Он сделал это. У него получилось. Теперь то, что раньше принадлежало ему лишь мимолетно, останется его навсегда. Новая жизнь, новое имя и, самое главное, Сонхун. Сону рассмеялся, однако вышло, скорее, хрипло и истерично, нежели счастливо. Чем больше он об этом думал и чем сильнее отступал наполнявший его адреналин, тем отчетливее осознавал, что дело еще далеко от завершения, а его ликование неуместно и преждевременно. Да, он выследил и вырубил Дону, не привлекая, как ему казалось, излишнего внимания. Дальше этого шага его план так и не зашел. Нужно было придумать, что делать с телом, и предпринять это как можно быстрее, пока тот не очнулся. Подстегиваемый этими гнетущими мыслями, Сону вскочил на ноги, тут же собираясь действовать. В первую очередь, он рванул к непредусмотрительно оставленной приоткрытой двери и запер ее изнутри. Стащив с жертвы тяжелый рюкзак и вытащив из кармана телефон, он выудил из собственной сумки заранее приготовленные джутовые веревки. Ему никогда раньше не приходилось связывать людей. Он лишь пару раз видел, как это делается, и у него были все основания полагать, что метод, который тогда использовался, был вполне рабочим. Стараясь отгородиться от неприятных воспоминаний, он пытался изобразить подобия тех узлов непослушными пальцами. Получалось достаточно скверно. К нему вернулась былая нервозность, нарушавшая координацию движений и значительно отягощавшая и без того сложную работу. Наконец, разделавшись с веревками, он осторожно раскрыл Дону рот и засунул туда платок, закрепляя снаружи несколькими слоями скотча. Сперва он собирался использовать обычный шарообразный кляп, который можно купить в любом секс-шопе, но оказалось, что он крайне плохо поглощает звуки. Поэтому между риском быть раскрытым и возможной смертью Дону от удушения собственной рвотой, он с сожалением выбрал последнее. Завершив все эти процедуры, Сону вновь несколько успокоился. Теперь только осталось придумать, куда его спрятать. Он прошел внутрь квартиры, чтобы получше осмотреться. Довольно просторный и глубокий шкаф он отмел сразу – слишком на виду, да и шумоизоляции никакой. Ванна – объект частого пользования, поэтому тоже не подходит. С подавленным вздохом Сону открыл последнюю узкую дверь в самом углу гостиной и чуть не подпрыгнул от накатившей радости. Благослови Бог того, кто оснастил квартиры на первом этаже этого дома пускай маленьким и тесным, но все же подвалом. Тот, скорее задумывался, как личная прачечная со стиральной машиной и сушилкой для белья, но и для хранения связанного человека он вполне сойдет. Из двери даже предусмотрительно торчал ключ, будто Дону заранее предвидел свою судьбу и решил избавить своего пленителя от лишних хлопот. Парень оказался довольно тяжелым несмотря на то, что на вид был несколько худее Сону: тот еле дотащил его до нужного места. Усложнило процесс еще и то, что на полпути он все-таки очнулся от обморока и принялся выгибаться, дергаться и издавать сдавленное мычание, стремясь вырваться из чужих рук, впрочем, безуспешно. Преодолев, казавшуюся бесконечной подвальную лестницу, он положил Дону к стенке вдоль нее, чтобы если вдруг кто-то заглянул внутрь, то заметил его не сразу. Только сейчас в тусклом холодном свете лампы он понял, насколько они в действительности похожи: длинный нос, чуть пухловатые щеки, лисьи глаза, сейчас искаженные испугом и непониманием. – Не переживайте, Ким Дону-шши, я не причиню вам вреда, – дрожащим голосом заверил его Сону, утирая со лба льющий градом пот. – Вам просто придется здесь немного… полежать. Конечно, Дону не спешил его слушаться и тут же продолжил что-то бессвязно мычать через кляп. Отчего-то Сону вдруг вспомнил услышанную когда-то на уроке литературы фразу: «мертвая собака не кусается». Тогда она показалась ему невообразимо жестокой, но сейчас он и впрямь сомневался, будет ли разумным оставить Дону в живых. Ведь Сону просто может взять с кухни нож и избавиться от этого глухо стонущего и извивающегося в попытках освободиться человека. От представших в воображении кровавых картин его настиг внезапный приступ тошноты, и он еле сдержался, чтобы не опустошить содержимое своего желудка. Бросив последний печальный взгляд на Дону, он спешно поднялся наверх, заперев дверь в подвал на ключ. Может, Сону и не был образцом для подражания и совершил множество вещей, которыми не гордится, на убийство он все же был не способен. Отчасти потому, что, как и любому (или почти любому) человеку ему была свойственна эмпатия и жалостливость, но еще и от цепенящего страха, вызванного священным актом прекращения чужой жизни и уголовных последствий, к которым то может привести. «Пока человек жив, все еще можно исправить. Ничего страшного не случилось», говорили приютские нянечки, когда кто-нибудь из воспитанников падал, ломал себе ногу или получал сотрясение в особо ожесточенной драке, и сейчас Сону как никогда готов был внемлить их словам. Он никого не убил и не собирается. Он будет кормить Дону раз в день, когда все жильцы дома уходят на работу, и останется жить в его квартире, чтобы тот ненароком не сбежал. Для всех вокруг ничего не поменяется: он по-прежнему будет называться его именем, ходить в университет и уж точно будет более приветлив с его матерью, если возникнет необходимость с ней пообщаться. Его не поймают, потому что по факту никакого преступления он и не совершил. «Все будет хорошо», повторяет про себя Сону вновь и вновь, оттирая с пола пятна кимчи и думая о Сонхуне. Все просто обязано быть хорошо. Ведь он заслужил счастье как никто другой.

***

В субботу галерея по-прежнему оставалась закрытой, так как полицейские еще не до конца закончили осмотр места преступления, да и директор велел Чонвону задержаться дома и отходить от «перенесенного стресса», как минимум, до понедельника. А вот Джей, несмотря на законный выходной, был вынужден поехать офис, отрабатывая пропуск накануне. – Посмотри фильм, покушай вкусного и, если вдруг что, обязательно звони мне, – говорит он, оставляя на щеке возлюбленного поцелуй на прощание. – Постараюсь вернуться не слишком поздно. Чонвон равнодушно смотрит за тем, как закрывается входная дверь, но внутри него нет спокойствия. Он заваривает себе привычно крепкий кофе, какое-то время пялится в бесконечно тупое юмористическое шоу по телевизору и даже выглядывает в окно, где на залитой солнцем площадке играют дети, однако все это нисколько его не занимает. Начиная со вчерашнего дня единственное, о чем он может думать, это кровавое великолепие взрезанного человеческого тела. Оно постоянно стоит у него перед глазами, словно один из художественных экспонатов, и Чонвон уверен, что мог бы рассказать о его внутренностях ничуть не хуже, чем о висящих в галерее полотнах. А может и лучше. Скопившееся в нем напряжение мучает, изводит его, и если не дать ему выхода, то оно просто сожжет его изнутри. Он нервно осматривает комнату, останавливая взгляд на сиротливо стоящем в углу мольберте, где все еще красовался неудавшийся набросок букета. Цветы стоят на столике неподалеку, порядком увядшие от времени (и от того, что никто не озаботился тем, чтобы сменить воду), но все такие же извращенно прекрасные. Чонвон подходит к ним и захватывает пальцами разлапистое соцветие, с легкостью отрывая его от податливой ножки. Обезвоженные лепестки лишились своей хрусткой молодости, приобретая восхитительную бархатистую мягкость человеческой печени или желудка. Он сжимает нежный бутон, позволяя ему пачкать руки своим терпким ароматным соком, подносит его к лицу, наслаждаясь угасающим запахом, а затем откидывает цветок в сторону. Он спешно подходит к шкафчику, в котором хранятся художественные принадлежности и через несколько минут, прорвашись через залежи масла и акрила, достает то, что ему нужно – небольшой кусок угля. Он идет с ним к мольберту и, убрав незаконченное творение, ставит новый холст. Чонвон давно не рисовал по-настоящему, поэтому его движения размашистые, немного неуклюжие, однако в данный момент он не в состоянии полностью контролировать себя. Мыслями он возвращается в то утро в галерею, приближается к сидящему на стуле телу и зарывается в его начинающие остывать внутренности. Они все еще упругие, нетронутые запахом разложения, хотя уже не совсем такие, как впервые минуты после смерти. Забавно, но мертвые цветы сохраняют свежесть гораздо лучше мертвого человека. Поэтому Чонвон заходит еще дальше, в момент, когда человек еще жил и дышал, а ловкие безжалостные руки превращали его в кусок обездвиженного мяса. Чонвон чувствовал, как сбивается от этих мыслей его дыхание. На холсте, размазанные, спутанные, расцветают бутоны кишок, раскрываются кувшинчатые желудочки сердца, окруженные лепестками искромсанных легких. Чонвон улыбается, смотря на получившийся шедевр. Ему нравится. В первый раз за долгое время он доволен получившейся работой. Насладиться ей вдоволь мешает внезапно раздавшийся звонок в дверь. Чонвон раздраженно кладет уголь на мольберт и идет к раковине сполоснуть испачканные руки, которые, впрочем, не собираются отмываться. Это не может быть Джей, ведь он знает пароль от замка, и не может быть курьер, так как они ничего не заказывали. Однако заглянув в глазок, Чонвон отчего-то не удивляется. – Добрый вечер! – на пороге его дома стоит вчерашний детектив и улыбается со сдержанным дружелюбием. Заметив легкую озадаченность на лице Чонвона, он поспешил пояснить: – Я тут не по работе. Чонсон пригласил меня зайти около шести, чтобы вместе выпить пива. – Его еще нет, но он должен скоро вернуться. Если хотите, можете подождать его здесь, – с этими словами Чонвон отошел в сторону, пропуская Хисына внутрь квартиры. – Может, хотите чай или кофе? – с дежурной любезностью предложил он, жестом руки предлагая гостю место за кухонным столом. – Я бы не отказался от чая. – Не угадали. Есть только кофе, – ответил Чонвон с такой интонацией, что нельзя было понять, являлась ли фраза грубостью или шуткой. – Тогда выбор очевиден. Пока Чонвон возился с кофемашиной, Хисын осматривал все вокруг со свойственной ему полицейской тщательностью. Кухня, соединенная с гостиной, была небольшой и достаточно хорошо обставленной, с легким налетом неопрятности, словно хозяев не слишком заботила чистота. Среди нейтрального пастельного интерьера больше всего выделялся букет диковинных красных цветов на столике у окна и мольберт, а точнее, стоящий на нем холст. Хисын не сразу понял, что на нем нарисовано, но спустя пару минут всматривания смог разглядеть очертания переплетенных человеческих органов. Судя по испачканным в угле пальцам Чонвона, автором сего произведения был именно он. – Ваш кофе, – парень поставил перед ним чашку и неторопливо сел напротив. – Спасибо, – поблагодарил Хисын и, отпив из чашки, тут же сморщился от горечи. – После такого крепкого кофе я не усну ближайшие лет пять. – Думаю, для Вашей работы это полезно, – безэмоционально прокомментировал Чонвон, впрочем, не предложив затем гостю ни молока, ни сахара. Еще несколько минут они провели в молчании, пока Хисын, желая соблюсти приличия, не завел разговор вновь. – Красивые цветы. Была какая-то дата? – Нет, они не от Джея. Думаю, он выбрал бы более… – Чонвон на секунду застопорился, подбирая слово, – классический вариант. Хисын усмехнулся. Казалось, парня нельзя было смутить абсолютно ничем. Его лицо всегда оставалось абсолютно спокойным, а ответы отстраненно невозмутимыми. И все это заставляло Хисына интересоваться им еще больше. Ему хотелось разбередить это осиное гнездо, посмотреть, что скрывается за его глухой оболочкой, ведь что-то за ней должно быть. Хотя бы рой разъяренных ос. – У Вас так много шрамов – заметил Хисын, обратив внимание на белые выпуклые линии, покрывающие руки парня вплоть до плотных рукавов футболки. – Занимались боевыми искусствами? – Тяжело переживал подростковую эмо-фазу. – Видимо, с биологией у Вас не очень, раз столько раз промазали мимо вены, – Хисын ухмыльнулся и вновь перевел взгляд на картину. – Хотя по Вашему творению так и не скажешь. На это Чонвон ничего не ответил, лишь бегло посмотрел на мольберт, а затем на свои измазанные углем ладони. – Должно быть, вчерашнее все-таки произвело на Вас впечатление. Получился очень живописный… – Хисын задумчиво поднял бровь. – Думаете, это можно считать портретом или все же натюрмортом? То, что нарисовано, уже мертво, однако когда-то это был человек, так что…Что Вы скажете, как искусствовед? – Я бы назвал это абстрактным экспрессионизмом, – пикировал Чонвон и снисходительно добавил: – Не думал, что копы интересуются искусством. Мужчина хмыкнул, машинально отпил еще глоток до омерзения крепкого кофе и тут же пожалел об этом. Манера общения его нового знакомого все больше отдавала пассивной-агрессией и пренебрежением, как у какого-нибудь строптивого подростка, но вместе с тем и подспудным безразличием. – Вы не любите полицейских, не правда ли? – предположил Хисын, старясь обнаружить причину неприязни. – Вашим умозаключением позавидует любой детектив. А есть те, кто любят полицейских? Хисын рассмеялся, сочтя вопрос, скорее, забавным, нежели нетактичным. Годы работы в силовых структурах научили его не обращать внимания на выпады в свой адрес. – Дети, старушки и некоторые преступники. Забавно, но есть маньяки, которые получают какое-то изощренное удовольствие, попадая к нам в руки. Ведь теперь вся Корея знает о том, что именно они совершили все эти ужасные преступления. В каком-то смысле они упиваются своей черной популярностью. – Какая неосмотрительность. Если они хотели славы, то им стоило идти в айдолы. Хотя, может, они просто не вышли лицом, и тогда особо изощренные убийства для них последний шанс. Хисын прыснул, вновь поражаясь циничности Чонвона. С такой внешностью, как у него, агентские рекрутеры наверняка выстраивались перед ним в очередь. Может, источником его постоянных колкостей и является его чрезмерная красота. – Поэтому мы стараемся способствовать их карьерному росту в качестве такого рода знаменитостей. К сожалению, не всегда успешно. – Как у Вас продвигается нынешнее дело? – Пока не нашли ничего интересного. Преступник хорошо подчистил за собой следы, – Хисын недовольно цокнул языком и нахмурился. – Порой меня поражает людская жестокость. Но что чувствовал убийца, часами измываясь над жертвой, ломая ему пальцы, вырезая язык, а затем закалывая, как животное на скотобойне? Не поделитесь свежим взглядом? Возможно, ему не стоило вдаваться в такие подробности, но он просто не мог ничего с собой поделать. Чонвон неотрывно ассоциировался у него с этим убийством, и, хотя все говорило о его невиновности, Хисына не оставляли подозрения. Он должен быть как-то связан с этим, иначе у всего этого преступления нет никакой логики. Но как? – Думаю, он просто делал то, что хотел, – сказав это, Чонвон посмотрел прямо на гостя. – Разве не естественно для всех людей делать и брать то, что приносит им удовольствие? Даже после этих слов симпатичное лицо Чонвона не изменило выражения, лишь губы дрогнули в подобии улыбки, а в глазах сверкнул огонек смутной радости. Хисын нервно сглотнул, пытаясь рационализировать только что сказанное и ощущая себя абсолютно неспособным это сделать. Завибрировавший в кармане телефон прервал его измышления. – Слушаю Вас. Нет… Да. Сейчас выезжаю, – тяжело вздохнув, он нажал на кнопку сброса и вновь убрал телефон в карман. – У полицейских нет выходных, как видите. Боюсь, мне придется уехать в участок. Передайте Чонсону, что как-нибудь мы обязательно встретимся. И спасибо за Ваше мнение об убийстве. Я его обязательно обдумаю. Чонвон отозвался в свойственной ему бездушно-саркастической манере: – Сегодня я даже не возьму с Вас за него денег. Закрыв дверь за надоедливым детективом, он испытал облегчение. В конце концов, коммуникация с людьми никогда не была его коньком. Чонвон предпочитал говорить на языке плоти или не говорить вообще.