Баллады о борьбе

      Так гладят кошек или птиц, так на наездниц смотрят стройных,        Лишь смех в глазах его спокойных под лёгким золотом ресниц. А.Ахматова — Вечером

      Все началось слишком давно. Вернее, слишком рано. Слишком неожиданно. Слишком, чтобы кто-либо понял. Нельзя было рассказать Салазару или родителям. Нельзя было допустить, чтобы даже такая мысль пришла в чью-либо голову. Благо, сама история была настолько невероятная, что никто и помыслить не мог, что она вообще возможна.        Джессика и сама не могла сказать, когда именно попала под мрачное очарование Рабастана Лестрейнджа. Даже когда она не знала, кто скрывается за маской старого аврора Долиша, она любила его уроки. Заслушивалась, когда профессор что-то рассказывал. Всегда с нетерпением ждала урока ЗОТИ — это ведь был её любимый предмет.        Когда же в душу Джессики закралось чувство? Когда она впервые увидела его лицо, некогда красивое, а теперь — пересеченное морщинами, но невыразимо благородное, с отпечатком пережитого горя, обманчиво весёлое? Она как-то сразу почувствовала, что это маска. Как она носила маску ледяной королевы, так и он изображал этакого неунывающего баловня судьбы, когда как эта самая судьба никогда не была к нему добра.        Может быть, всё началось в одной из передряг, из которой они выбирались вместе с Салазаром? Когда душу Джессики сковывал ледяной страх, который она боялась показать даже себе, и который он заметил? И большая горячая рука потрепала её по волосам в неловком, но искреннем жесте?        Или, возможно, она поняла, что неравнодушна к Рабастану в один из тех разов, когда он бесстрашно рисковал собой ради Салазара и их общей Великой цели? Когда Джессика увидела этот образец абсолютной верности и жертвенности?        Нет, точного момента никто не мог бы назвать. Такие чувства, как это, не вспыхивают в какую-то конкретную минуту, но разгораются долго. Иногда годами из детской восторженности расцветают в первую юношескую любовь.        Как-то так вышло, что они всегда очень хорошо друг друга понимали, в то время, как кто угодно сказал бы, что это невозможно найти двух более разных людей. И всё же они шестым чувством понимали настроения друг друга и, хотя каждый из них никогда бы не попросил помощи или хотя бы поддержки, друг для друга они часто делали приятные мелочи. Просто для того, чтобы скрасить их жизнь, состоящую из притворства, надежды и огромного риска. Драже «Берти Ботта» для него и пара приятных, теплых слов для неё. Такая, казалось бы, мелочь. Но эта трогательная забота друг о друге быстро вошла в привычку.        Так или иначе, а к четвёртому курсу Джессика Лафингтон была безнадежно влюблена. Она ждала занятий с нетерпением, начинала скучать, едва выходила из класса ЗОТИ, и была готова сойти с ума от волнения за Лестрейнджа, когда он рисковал открыть себя. Джессику и саму удивляло то, какую природу приобрело её чувство к Рабастану Лестрейндж. Рассудительная Джессика подолгу размышляла над этим, но неизменно приходила к одному выводу — в Рабастана было невозможно не влюбиться.        Джессику восхищала его сила духа, благодаря которой Лестрейндж пережил Азкабан, смерть всех близких, жизнь под чужой личиной и не сломался. Её вдохновляла неиссякаемая вера Рабастана в Салазара и в их победу. Завораживала его сила и ловкость на практических занятиях. Очаровывала харизматичная манера рассказывать — на теоретических уроках. Те редкие мгновения, когда она видела его истинное лицо, Джессика бережно хранила в памяти. Благородные черты, закаленные временем и испытаниями, казались ей невыносимо привлекательными. И хотя Джессика намного чаще видели личину Долиша, она научилась смотреть сквозь нее и любить именно те, другие и родные черты. Джессике казалось, что никто из сверстников не был так умён, силён и по-мужски притягателен, как Рабастан. И какой же сложной целью он был!        Джессика Лафингтон догадывалась, что она привлекательна. Все женщины в их семье отличались холодной, правильной красотой. Даже тот факт, что Джесс была очень миниатюрной в отличие от её высокой, статной матери, она считала своим достоинством. Несмотря на внешнюю хрупкость, Джессика всегда умела заставить окружающих воспринимать её серьезно. Но как же сложно было втолковать Рабастану, что она — уже не ребёнок!        Она часами торчала у него в кабинете под самыми различными предлогами. Участвовала в тренировках Салазара, индивидуально занималась боевой и темной магией, помогала Рабастану с нудным заполнением школьной документации. Словом, старалась быть поближе и считала вечер удачным, если удавалось засидеться допоздна, слушая рассказы старого Пожирателя Смерти. Она надеялась, что однажды он всё поймёт сам и что-нибудь предпримет.        Рабастан Лестрейндж питал слабость к Джессике Лафингтон с того дня, как впервые её увидел. Знаток женщин, он сразу же определил, что однажды мисс Лафингтон превратится в красавицу. Рабастан любовался ею издалека, как любуются распускающимся цветком или редчайшим произведением искусства — не трогая, не оскверняя. Рабастан был грешен тем, что иногда замечал в Хогвартсе красивых девушек и с лёгкой ностальгией по собственной молодости наблюдал за тем, как они взрослеют и хорошеют. Он тосковал по молодости, проведённой в Азкабане, и обречённо и смиренно принимал тот факт, что ему уже не суждено любить и быть любимым. Преподавать Рабастану нравилось именно потому, что в среде молодых и горячих сердец он и сам чувствовал себя моложе и даже иногда забывал, что жизнь катится к закату.        То, что Джессика Лафингтон знала, кто он на самом деле, оказалось приятно. Рабастан, вынужденный скрываться под чужой личиной, получал настоящее удовольствие от возможности хоть с кем-то вести себя так, как хочется, а не так, как надо. Сам того не замечая, видя, с каким немым восторгом Джессика слушает его истории о прошлом, Рабастан, как павлин, распускал перья и давал свободу своему природному шарму. То, что он все ещё может вызывать такой интерес у девушки, пусть и совсем юной, грело душу, и Лестрейндж утолял тщеславное, эгоистичное желание нравиться, которое бурно проявлялось у него с самого детства.        Постепенно Рабастан привык к Джессике и стал ждать, когда она придёт. Лестрейндж начал ловить себя на том, что думает о мисс Лафингтон, а вечерами смотрит на часы, гадая, заглянет ли она. Джессика была светлым лучиком в уродливо изменившимся мире вокруг Рабастана. Ему была нужна эта отдушина, эта толика тепла.        Шло время. Из миловидной девочки Джессика превращалась в красивую девушку. Её взгляд, всегда устремленный на Рабастана, становился все более томным и мечтательным. Лестрейндж начинал подозревать, что сделался для нее объектом первой влюбленности. Это одновременно чрезвычайно волновало его и заставляло чувствовать неловкость. Сказать по правде, как бы Рабастан ни втолковывал себе, что между ними ничего не может быть, он был готов отдать десять лет жизни, только бы снова стать молодым и достойным его юной подруги.        Тем временем Джессика становилась все активнее и смелее. Её начинало раздражать, что Рабастан никак не поймёт, какие чувства она к нему испытывает. Джессика хотела бы с присущим ей хладнокровием прямым текстом сообщить Лестрейнджу о своих чувствах, но почему-то не решалась. К тому же, разве мало было случайных прикосновений, от которых они оба чувствовали неловкость и в то же время — волнительную радость? Мало было намёков и красноречивых взглядов? Джесс начала искать причины и даже стала подозревать, что Лестрейндж когда-то кого-то любил (может быть, и мать Салазара, как знать) и память об этом не позволяет ему думать о новых отношениях.        На четвертом курсе атмосфера стала раскаленной до предела. Салазар был занят подготовкой к своим заданиям, все чаще тренировки проходили без него. Джессика засиживалась у Рабастана до поздней ночи, млея от удовольствия и волнительного предвкушения. Часто после отработки тех или иных проклятий, у них случались долгие разговоры обо всём на свете.        Как-то раз Рабастан рассказывал, как им заинтересовалась дама бальзаковского возраста, ровесница их с Рудольфусом отца. Джессика покатывалась со смеху (только Рабастан умел так её рассмешить), слушая, как престарелая волшебница пыталась потрепать восемнадцатилетнего Рабастана за щеку и жеманно требовала, чтобы он сопровождал ее в прогулке по саду. — Может быть, в ней проснулись чисто материнские чувства? — предположила Джессика сквозь смех. — Нет уж, там всё было понятно! Собственно, это всегда видно, когда у женщины есть какой-то особый интерес, — поговорил Рабастан, разводя руками. — Неужели? — усмехнулась Джессика. — Разумеется. Вот ты, например, почему тут сидишь до ночи? — вдруг вырвалось у Рабастана быстрее, чем он успел подумать.        Лафингтон от удивления и нечаянной радости даже рот раскрыла. Рабастан прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего. — Потому что мне нравится, — призывая на помощь всю свою выдержку, ответила Джессика убийственно ровным голосом. — Мне нравитесь вы.        Возникла новая пауза. Они смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь прочитать что-то во взгляде собеседника и избавиться от мучительно неловкой необходимости объясняться вслух. — Эх, был бы я помоложе, — со смешком проговорил Рабастан, пытаясь перевести всё в шутку. — Лет так на тридцать пять… — Нет-нет, это необязательно, — деловито заявила Джессика и порывисто встала.        Рабастан нервно сглотнул и вжался в спинку своего кресла. — Вы отлично выглядите для ваших лет, — уверенно продолжила Джессика, расхаживая по классу ЗОТИ. — А сверстники мне никогда не нравились. -Даже Салазар? — невольно вырвалось у Рабастана.        Он (как и весь Хогвартс) уже который год не мог понять, что там происходит между Джессикой и Салазаром. Они то встречались, то ругались, и каждый утверждал, будто они просто друзья. — Салазар — символ нашей борьбы, наш лидер. Было бы глупо путать приверженность идее с чувством к человеку, — ответила Джессика таким тоном, словно это было очевидно.        Рабастана иногда просто обескураживало то, как взросло и разумно рассуждала Джессика. Но в данном случае сам предмет беседы был настолько диким, что даже спокойная и рассудительная речь Джессики не казалась убедительной. — Должно быть, Салазар этим разочарован, — сказал Рабастан для того, чтобы заполнить неловкую паузу. — Я так не думаю. Но это сейчас и не важно, — заявила Джессика. — Важно, как вы относитесь ко мне.        Внутреннее напряжение достигло предела, и Джесс походила на натянутую тетиву, хотя ещё пыталась держать себя в руках. Но глаза выдавали волнение — нетерпеливо и взволнованно ловили взгляд Рабастана. — Очень хорошо, конечно, — осторожно проговорил Лестрейндж. — Это не то, — вырвалось у Джесс.       Рабастан медленно вздохнул и улыбнулся усталой, грустной улыбкой. Глядя на Джессику, он думал о том, как же она хороша, и как однажды кому-то повезет. И что только заставило мисс Лафингтон обратить свои чувства на него? Нет, судьба слишком к нему несправедлива. Подарив чувства такой девушки, она должна была бы скостить ему лет так тридцать… — Джессика, это пройдет, — продолжая улыбаться той же грустной улыбкой проговорил Рабастан. — Это временное юношеское увлечение. Хотя мне, безусловно, очень лестно! — Это не временное, это давно, — выдохнула Джесс, которую покидали моральные силы.       Рабастан видел, что Джессика Лафингтон старается держать себя в руках, как и всегда. Но её ресницы уже дрожали, а крылья носа раздувались слишком часто. Взгляд же был до того отчаянный, до того проникновенный, что Рабастан понял — слезы не за горами, а одно его неловкое слово может разбить бедной девочке сердце. — Вот что, вернемся к этому вопросу через годик другой, идёт? — весело предложил Рабастан. — Такие вопросы, девочка моя, не решаются за пять минут. Мне нужно подумать, всё взвесить — сама понимаешь, я тебя помню совсем девчонкой, и трудно перестроиться вот так вот резко. И ты тоже подумай, надо ли оно тебе. Конечно же, я собой недурен, и весьма харизматичен к тому же, но всё-таки возраст дает о себе знать. Да и положение у меня весьма рискованное…        Видя, что Джессика пытливо вглядывается в его лицо, пытаясь понять, говорит ли он серьезно, Рабастан встал и расправил плечи. Улыбнулся широкой дерзкой улыбкой, не раз помогавшей скрыть душевные терзания даже от самого себя. — Эх, Джессика, был бы я слегка помоложе, ты бы от меня никуда не делась! Но в данной ситуации и правда надо подумать и подождать. — Мне и так всё понятно, — упрямо произнесла Джессика, которую слова Рабастана в какой-то степени успокоили.       В целом она была довольна его реакцией. Глупо было ожидать, чтобы при всех отягчающих факторах Лестрейндж кинулся в омут, очертя голову. Наверное, ему и правда требуется время. — Ну что, расходимся? — тем же деланно бодрым голосом спросил Рабастан, выходя из-за учительского стола. — Уже поздно, не следует привлекать внимание ночными посиделками. — Наверное, — проговорила Джесс.       Ей нужно было что-то для завершения разговора. Какой-нибудь ободряющий жест, который помог бы набраться терпения. Не на пару лет, конечно — для Джесс этот срок казался попросту нестерпимо долгим. Но хотя бы на то время, которое нужно Рабастану Лестрейнджу, чтобы всё обдумать.       Рабастан видел, как Джессика колеблется, словно хочет продолжить дискуссию. Нельзя было не отдать должное самообладанию Джесс в такой нетипичной для неё ситуации. Но Рабастан чувствовал её волнение, видел, как мечется взгляд серых глаз. Сердце кольнуло жалость — он не мог видеть, как Джессика грустит или волнуется. Он всегда считал своим долгом смешить и развлекать эту не по годам серьезную девочку. — Не переживай, разберемся, — неловко резюмировал Рабастан и, поравнявшись с Джесс, потрепал её по волосами привычным жестом.       Они разошлись — Джессика в подземелья Слизерина, где ещё долго анализировала каждую деталь этого диалога, лежа в своей кровати с задернутым пологом, а Рабастан — к себе, где в свою очередь дождался, пока действие оборотного зелья прекратится, и долго стоял перед зеркалом, изучая свой истинный облик. — Староват ты для неё, Лестрейндж, — резюмировал он, внимательно изучив морщины, пересекающие лоб, и седые волосы на висках. — Да и вообще неправильно это все… — добавил Пожиратель Смерти для убедительности.