Баллады о борьбе

       Лето Джессики проходило в меланхолии и раздумьях. Ещё никогда тоска по Рабастану Лестрейнджу не казалась ей настолько мучительной. Джессике не хватало его до такой степени, что иногда она проводила ночи практически без сна, ворочаясь с боку на бок и вспоминая их последнюю встречу или представляя встречу грядущую.        Сказать по правде, Джесс смутно представляла, как Лестрейндж встретит её в сентябре. В пылу эмоций, кружащих голову и бросающих тело в жар, Джессика плохо поняла реакцию Рабастана на её дерзкий поцелуй. Он был обескуражен, это вне всяких сомнений. И Джессика надеялась, что обескуражен — в хорошем смысле. Но, основываясь на их предыдущем опыте общения, Джесс мрачно допускала вероятность того, что Рабастан опять решит играть в благородство и изводить её холодностью и невниманием. Так что мисс Лафингтон расчетливо и прагматично прикидывала, как ей следует себя вести и что следует предпринять в зависимости от тех или иных обстоятельств.        Добавляло проблем и то, что по мере приближения нового учебного года родители Джессики все сильнее волновались за дочь и все чаще задавались вопросом, стоит ли её отпускать в Хогвартс. Спасибо Салазару, посланник которого так испугал Лидию Лафингтон своим внезапным появлением! Явление Максимилиана Яксли стало для Лидии Лафингтон почти что потрясением, и уже накануне отъезда Джессики в Хогвартс она вдруг опять заговорила о том, что в этом году было бы лучше не ехать в школу. — Это просто вздор! — выпалила Джессика, которая и без того целых два месяца ждала встречи с Рабастаном.        Родители Джесс, всегда видевшие лишь послушание и уважение со стороны дочери, опешили и переглянулись между собой. А Джессика вдруг испытала такой гнев, что самой себе удивилась. Ей вдруг стала противна и чопорность гостиной отчего дома, и способность родителей закрывать глаза на все несовершенства их мира, странным образом сочетающаяся с волнением за нее саму. — В Хогвартсе со мной ничего не случится. Во всяком случае, ничего нового: чистокровных там всегда пытались притеснять. Но теперь, когда у нас есть Салазар, это стало не так уж просто, — проговорила Джессика так, что даже её матушка нахмурилась и зябко поежилась, будто физически ощутила холодок, коим веяло от дочери. — Джессика, Салазар Блэк ужасно на тебя влияет, — строго проговорила Лидия Лафингтон. — Ты стала резкой и злой.        Джессика криво ухмыльнулась. Кажется, слишком долго она была удобной. Отчасти это было продиктовано природной хитростью — родители легче исполняли её прихоти, если Джесс казалась послушной и кроткой. Отчасти — особой скрытностью характера, из-за которой Джесс часто предпочитала прятать свои истинные порывы и мысли. — Я не хотела грубить, — все же произнесла Джессика. — Но разве не нужно было волноваться четырнадцать лет назад, когда грязнокровки пришли к власти? Теперь мы все пожинаем плоды. — Джессика, и все же твой приятель играет в опасные игры, — со вздохом произнес Людовик Лафингтон. — Салазар не боится отстаивать наши права, только и всего, — уронила Джессика, внутренне опять закипая.        «Неужели они и теперь надеются остаться в стороне?» — думала она. — Вот пусть он и отстаивает. Тебе незачем подвергать себя опасности, — властно проговорила Лидия Лафингтон. — Лучше удели больше времени учебе, Джессика. В этом году ты сдаешь СОВ, а это во многом повлияет на твою будущую карьеру. А в Министерстве Магии проверяют не только ЖАБА соискателей, но и СОВ.        На этом этапе Джессика поняла, что спорить и что-то доказывать совершенно бессмысленно. Родители все ещё видят мир в розовых красках, отказываясь признавать очевидное: их мир заражен грязнокровками и изменить его через работу в Министерстве не получится. Ровно как не получится остаться в стороне. — Ты права, мама, это действительно очень важно, — проговорила Джессика обычным ровным голосом. — Наверное, поэтому я так разнервничалась — этот год будет непростым, и готовиться к экзаменам дома — не самая удачная идея.        Конфликт был потушен в зачатке. И Джессика с еще большим нетерпением ждала возвращения в Хогвартс. Там был Рабастан, который так хорошо понимал всю важность их борьбы. И Салазар, который вёл их за собой.        Рабастан Лестрейндж, дабы не вызвать лишних подозрений, всё лето провёл в Хогвартсе, как и полагается старому аврору без семьи и родных. В этом году было опасно путешествовать и искать ингредиенты для философского камня или же следовать за Салазаром. Чуйка не аврора, но Пожирателя Смерти подсказывала, что вокруг Салазара стягивается плотное кольцо стервятников. Значит, под подозрение мог попасть каждый из его окружения, в том числе и профессор ЗОТИ, столь активно дающий дополнительные уроки некоторым слизеринцам…        По правде сказать, иногда Рабастан думал о том, что разумнее всего было бы держаться от Салазара и Джессики подальше, а на уроках занижать им баллы, как это всегда делало большинство других преподавателей. Но Рабастан Лестрейндж никогда не был разумным.        Наверное, поэтому он всё лето думал о Джессике Лафингтон.        Её поцелуй жег его, как каленым железом, но Рабастан не мог понять — были ли это муки совести, или же что-то другое… Юная слизеринка никак не шла из головы. Рабастан понимал, насколько это неправильно с его стороны, но ничего не мог с собой поделать. Поборником морали он никогда не был, и всегда исходил из того, что если женщина хочет, то мужчина обязан удовлетворить её желание. Но что делать, если женщина настолько юная?..        Ещё никогда на его памяти Рабастан Лестрейндж не был мучим такими противоречивыми чувствами. Собственно, склад личности Рабастана был таков, что Лестрейндж крайне редко задумывался о моральной составляющей своих желаний и поступков. С самого раннего детства для Рабастана не существовало никаких правил, кроме непреложного уважения к чистоте крови и верности Темному Лорду. В остальном Басти руководствовался исключительно собственными желаниями, считая, что сам смысл жизни и состоит в том, чтобы получать все возможные удовольствия и радости. Философия либертизма легко уживалась в Рабастане с глубоким чувством долга перед чистой кровью и клятвами, данными Темному Лорду. А время, проведенное в Азкабане, лишь обострило две эти главные движущие силы в жизни Рабастана Лестрейнджа. Между своими пребываниями в Азкабане Басти с жадным упоением предавался всем мыслимым грехам и удовольствиям, трезвея от своих распутств лишь для того, чтобы исполнить очередную волю своего Лорда.        Так было до второго мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года. После Битвы за Хогвартс последовали долгие годы скитаний, в течении которых Рабастан мучился от невыполненного долга перед сыном Темного Лорда, а также и от невозможности вполне удовлетворить свою жажду жизни.        Устроившись в Хогвартс в качестве профессора Долиша и начав служить Салазару верой и правдой, Рабастан закрыл одну — пожалуй, все же главенствующую — потребность, но образ его новой жизни не подразумевал ровно никаких радостей. За годы конспирации в Хогвартсе Рабастан несколько успокоился, умерил свои страсти и порывы, и даже научился радоваться мелочам — драже «Берти Боттс», к примеру, и неуклюжим потугам пубертатных студенток пробовать на нем свои зарождающиеся женские чары. Бывало, во время школьных каникул, когда Рабастан путешествовал в поисках ингредиентов к философскому камню, ему удавалось потешить плоть, но былой радости жизни и удовлетворения это не приносило. Конспирация не позволяла являть свой действительный облик, а в теле Долиша всё было неуклюже и неловко.       Приходилось воздерживаться и в алкоголе, когда как Рабастан всегда любил выпить хорошего огневиски или вина — быть пьяным на задании он не мог себе позволить. А тем временем Рабастан теперь всегда был на задании, старательно изображая аврора Долиша. Насладиться едой и то не всегда получалось — у отставного аврора не должно было быть денег на посещение ресторанов, да и не должен был Джон Долиш смаковать устрицы, знать названия итальянских сыров и разбираться в качестве стейков. Словом, Рабастан Лестрейндж жил аскетично, к чему уже практически привык, подавляя большинство соблазнов из опасения раскрыть себя.        Но… Эта маленькая слизеринка, вчерашний ребенок, превратилась в маленького смертоносного демона, терзающего плоть и душу Рабастана. Рабастан в минуты честности с собой был готов признать, что уже давно относится к Джессике Лафингтон по-особенному. Она растопила его сердце, вызывала бескрайнюю нежность и желание заботиться, Рабастан хотел, чтобы она почаще и подольше была рядом с ним. При всем при этом Лестрейндж ещё пытался думать, что чувства его исключительно отцовские. Но тот неожиданный поцелуй в кабинете убедил Рабастана в совершенно обратном. — Это ужасно, — вздыхал Лестрейндж перед зеркалом. — И в кого же я такой…        «В покойного дядюшку», — ответило бы зеркало в Лестрейндж-Холле, но Хогвартское сонно бормотало, что он неплохо выглядит.        Рабастан и правда даже в облике Долиша стал выглядеть получше — в глазах светился блудливый огонек, добавляющий энергичности и красок всему его облику. Рабастан только махал на свое отражение рукой и пытался отвлечь мысли… А воображение красочно рисовало такие картины, что впору было бежать из Хогвартса куда глаза глядят, пока не дошло до греха. Потому что в мыслях своих Рабастан уже сам целовал Джессику и вопреки всем доводам разума мечтал о том, что их и правда может ждать счастье. Что она будет любить его всегда, даже когда повзрослеет, что впереди их ждет сокрушительная победа над грязнокровками, а после — жизнь в достатке и удовольствиях, когда уже не надо будет скрываться, потому что отношения их будут казаться для здравомыслящих людей равными (Рабастан так думал, когда вспоминал, что он — единственный наследник некогда богатого рода)…        Потом Рабастан словно трезвел, тряс головой и ругался на самого себя. И очень скоро опять представлял, как держит Джессику за руку, и как она целует его, а он её обнимает… Словом, если летом Рабастан Лестрейндж ещё пытался убедить себя в том, что ничего не будет, то к началу учебного года уже со всей обреченностью понимал, что не сможет устоять, если Джессика продолжит в том же духе. Его благородства хватило лишь на то, что Басти самому себе поклялся чистотой крови и победой Салазара в том, что сам не предпримет никаких первых шагов, а если Джесс будет упорствовать — ещё раз с ней поговорит. Так сказать, для полной очистки совести.

***

       Оказавшись в Хогвартсе, Джессике стоило дьявольских усилий дождаться удобного момента, чтобы повидаться с Рабастаном. Уже на приветственном ужине, узнав, что преподавать Трансфигурацию будет Грейнджер-Уизли, Джессика поняла, что в этом году не может быть никаких подозрительных скитаний по школе. Джесс не сомневалась в том, что Грейнджер явилась в школу не просто так, и что все они — уже под надзором. Любой контакт слизеринки с профессором Долишем грозил Рабастану разоблачением. Но как же тяжело было смотреть на профессора из-за слизеринского стола и не иметь возможности оказаться с ним рядом, коснуться его, услышать его голос!        Появление Грейнджер-Уизли в школе стало сюрпризом и для Рабастана. То, в какой тайне сохраняли преподавание грязнокровки в Хогвартсе, говорило лишь об одном — все профессора под подозрением, и Грейнджер явилась именно для того, чтобы выявить среди них людей Салазара, а затем — подобраться и к самому Темному Принцу.        Рабастан не сомневался в том, что и Салазар, и Джессика достаточно умны, чтобы понимать это и не заявиться к нему в ночи. И тем не менее в ту первую ночь после каникул Басти Лестрейнджу не спалось — ему постоянно казалось, что вот-вот постучат в дверь, и в проеме окажется Джессика…        Однако же, увидеться им пришлось только вечером второго учебного дня. К этому моменту оба чувствовали волнительное нетерпение, что было привычно для Джессики, но удивило Рабастана. Джесс пришлось патрулировать коридор, пока Лестрейндж передавал свою часть задания Салазару. И, когда Джесс наконец-то вошла в кабинет, чтобы сообщить о приближении Лонгботтома, и ей, и Рабастану оказалось тяжело скрыть свою радость. — В коридоре Лонгботтом, и он явно направляется сюда, — заявила Джессика, чувствуя, как сердце ускоряет ритм при одном виде Долиша. — Здравствуйте, профессор.       Как всегда — четко и спокойно, а в душе — все переворачивается, и сердце щемит от нежности. — Джессика. Лучик солнца в этом темном царстве. Ты похорошела за лето, — произнес Рабастан, улыбаясь.       С дурашливой веселостью — как обычно. В то время, как его улыбка уже много лет не была настолько искренней.       Однако же, самообладание Джессики ей не изменяло. И если Салазар заметил, как щеки Джесс тронул румянец, то едва ли придал этому значение, поскольку слизеринка тут же заговорила в своей обычной деловой манере. — Спасибо, сэр, — проговорила она, и перевела взгляд на Салазара. — Вы закончили? Или как-то задержать Лонгботтома? — Закончили, — сообщил Салазар.        Привычная рассудительность Джессики также оставалась при ней, а потому девушка предложила не выбегать из кабинета, чтобы не вызывать подозрений, а, напротив, сделать вид, что они все чем-то заняты.        Салазар с важным видом уселся за первую парту и достал пергамент с пером, чтобы сделать какие-то пометки. Джессика же на правах старосты подошла к столу профессора Долиша и, склонившись над журналом, оказалась очень близко к мужчине. Так близко, что Джесс ощущала его запах — простого одеколона, которым полагалось пользоваться отставному аврору — и это кружило ей голову. Желание дотронуться до Рабастана было убийственно сильным, и только Салазар прямо перед ними и риск появления Лонгботтома в любую секунду сдерживали слизеринскую старосту. — Сделаем вид, что в журнале ошибка, — проговорила Джесс непривычно тихо и сдавленно. — А я сделаю тебе замечание по этому поводу, — ответил Рабастан, старательно придавая своему лицу строгости.        И хотя все внимание Рабастана было сосредоточено на журнале, присутствие Джессика рядом волшебник ощущал физически. Как и исходящее от девушки недвусмысленное желание, наэлектризовывавшее сам воздух между ними. Сам же Лестрейндж старался абстрагироваться от этого. Он просто был рад видеть Джессику и хотел бы с ней поболтать, когда будет возможность. Без выяснения отношений и каких-либо намеков — хотелось просто видеть её хорошенькое личико и слышать деловой, не по годам серьезный голосок. — Как прошло ваше лето? — невинно поинтересовалась Джессика.       Её дыхание опалило ухо Рабастана, и он нервно сглотнул слюну — во рту у него пересохло. — Довольно скучно — в стенах Хогвартса, — отозвался Рабастан, косясь то на дверь, то на Салазара. — А твое? — Тоже скучно. Я скучала по школе. — Теперь Грейнджер не даст нам скучать, — заметил со своего места Салазар. — Это точно, — вздохнув, протянула Джессика.        Тут раздался стук в дверь, и все трое вновь притворились очень занятыми. Вошедший Лонгботтом едва ли что-то заподозрил, видя, как Джесс препирается с профессором Долишем из-за журнала, а Салазар пытает того вопросами про СОВ. Во всяком случае, ребята на это надеялись. Хотя Джесс ощущала все более сильную тревогу. С того момента, как она узнала, что Грейнджер — их новый преподаватель трансфигурации, ей постоянно мерещились заговоры. И больше всего Джесс волновалась за Рабастана.        И хотя ни Джессика, ни Салазар пока не могли с уверенностью сказать, что Грейнджер подозревает Долиша или следит за ними самими, оба сошлись во мнении, что ни о каких дополнительных занятиях пока не может и речи идти. Для себя Джесс поняла, что с посиделками у Долиша тоже пока что нужно повременить. Это было для девушки настоящим разочарованием — все лето она ждала возможности поговорить с Рабастаном или хотя бы просто побыть рядом, а теперь вновь приходилось чего-то ждать.        Они, конечно, виделись на уроках, и Джессика, как староста, могла позволить себе прийти пораньше или задержаться на пару минут. Не слишком часто, чтобы не вызвать подозрений, конечно. И хотя этих минут катастрофически не хватало, они были единственной отрадой для Джессики Лафингтон. — Кто бы мог подумать, что в этом году придется радоваться и минуте наедине, — заметила Джессика, заявившись к профессору за пятнадцать минут до начала урока — под предлогом какого-то организационного вопроса. — Зато теперь это время ценится по-другому, — отозвался Рабастан.        Стыдно признаться — но ему было приятно знать, что Джессика по-прежнему стремится видеться с ним. К тому же теперь, когда они стали улучать минуты наедине так редко, Рабастан и сам ждал этих мгновений с нетерпением. Его интерес к любому предмету всегда только усиливался при наличии затруднений. — Я все лето ждала возвращения в Хогвартс и нашей встречи не для того, чтобы теперь держаться в сторонке, — прямо и мрачно уронила Джессика.        В ходе разговора она все ближе подбиралась к профессорскому стулу Рабастана, будучи не в силах бороться с желанием быть к нему ближе. Лестрейндж, который не мог этого не замечать, на всякий случай принял оборонительную позицию — отодвинулся от стола подальше и повернулся к Джессике. — Девочка моя, но ведь было бы очень глупо вызывать сейчас подозрения. За всеми нами очень внимательно наблюдают… — Я знаю, — отрезала Джессика. — И, конечно, не дам им повода… Просто это огорчает меня. Хотя вы, наверное, рады, что так просто от меня отделались.        Джессика заявила это с таким сердитым видом, что Рабастан не выдержал и рассмеялся. Правда, серые глаза Лафингтон от этого приобрели ещё более зловещее стальное выражение. — Уж меня-то обстоятельства радуют в последнюю очередь, — усмехнулся волшебник и протянул раскрытую ладонь.        Джессика, с которой тут же смыло весь холод, с замиранием сердца дала Лестрейнджу свою маленькую руку. — Моя дорогая Джессика, это временно. Как и все правительство Поттера, — приговорил Рабастан, проникновенно глядя в глаза Джессики и держа её ладонь обеими руками. — Поверить не могу, что это говорю я — но сейчас надо набраться терпения. — Я и так долго ждала, — упрямо заявила Джессика. — А вы могли хотя бы сказать, что тоже скучали!        Рабастан опять чуть не рассмеялся — так по-детски прозвучали слова Джесс. Но, боясь обидеть её этим, Лестрейндж только улыбнулся и сказал: — Ну, конечно, скучал. И рад, что ты в Хогвартсе. Даже видеть тебя на занятиях — приятно.        Джесс, словно только этого и ждала, подалась было к Рабастану, но тот, ожидая чего-нибудь в этом духе, придержал её. — Сейчас не время, — заметил он, и тоном, и выражением лица давая понять, что его это тоже огорчает.        Джессика отступила на шаг, её лицо опять было спокойным и ровным, словно и не было этого короткого, но такого важного для неё разговора. — Вы правы… — начала было она, но тут в дверь кабинета постучали и в проёме показалась очкастая голова Рэйнолс. — Можно заходить, профессор? — спросила она.       Джессику аж передёрнуло — Рэйнолс, щурясь со слепу, зачем-то ещё поднимала верхнюю губу, и физиономия её приобретала особенно отталкивающий вид. — Мисс Рэйнолс, до начала урока… — начал было Рабастан. — Целых семь минут, — не выдержала Джессика. — А у меня важный вопрос, требующий помощи профессора.       Лафингтон отчеканила это таким голосом, что, казалось, завершит фразу Авадой Кедаврой. И Рэйнолс, недовольно фыркнув, всё же скрылась. — Что и требовалась доказать, — хмыкнул в свою очередь Рабастан. — Как думаешь, как скоро такая Рэйнолс доложила бы своей обожаемой Грейнджер-Уизли, застань она тебя в моих объятиях?       Жаркая волна прошла по телу Джессики. Он сказал это… Он думает о том, чтобы заключить её в своих объятиях… Как бы хорошо ей было в его сильных руках…        — Значит, нужно закрывать дверь, — сказала Джессика вслух так, словно это было совершенно естественно.       Рабастан усмехнулся и покачал головой. — Боюсь, что запертая дверь вызовет не сильно меньше вопросов… — вздохнув, протянул он.       Этот разговор вселил в Рабастана спокойствие — он грамотно и аккуратно придержал порыв Джессики, избежал опасного для них обоих момента. Джессика же сделала совершенно другие выводы — Рабастан испытывает к ней тот же интерес, что и она к нему. Просто он осторожничает, чтобы не подвергать опасности их общие цели. Это правильно, но говорит лишь об одном — нужно найти новые возможности для встреч.

***

      С того дня, как Рабастан обмолвился об объятиях, минимальные физические контакты вошли у них в привычку. Джессика под любым предлогом кружила вокруг профессора в перерывах, а тот, чтобы успокоить слизеринку, нет-нет, да брал её руку в свою. Это было и жестом поддержки, и обнадеживанием — дескать, и выходки Грейнджер мы переживем. Рабастан, который в принципе был тактильным человеком, воспринимал это как нечто естественное. Джессика, которая напротив, даже с родителями держалась прохладно, от прикосновений Лестрейнджа млела, как кошка, и разве что не мурлыкала и не терлась об него. Пока что. — Что же, спасибо за журналы, — проговорил Рабастан, когда Джесс под предлогом отработки всё же задержалась в его кабинете как-то вечером. — У меня никогда не получалось заполнять их так аккуратно. — Это не сложно, — пожала плечами Джессика, задержавшись у преподавательского стола.       Как это уже вошло в привычку, Рабастан протянул руку, чтобы пожать ладонь Джесс на прощание и пожелать ей спокойной ночи. Джессика, сжав его руку обеими руками, удержала её. Серые глаза слизеринки казались свинцовыми. Рабастан, тяжело вздохнув, с ностальгией вспомнил свои школьные годы. Воспоминания о том, как шалят подростковые гормоны, ещё не сгладились из его памяти. — Грейнджер сегодня принимает отработки у третьекурсников. Она не может следить за нами, — проговорила Джесс.        Рабастан не сомневался в том, что, напросившись к нему на «отработку», Лафингтон уже имела какой-то план. И хотя остатки порядочности тут же заставили его напрячься, природное любопытство упорно душило голос разума. — В Хогвартсе есть ещё Лонгботтом, — напомнил Рабастан. — Он был всегда, — парировала Джессика. — Что же, тогда я заварю чаю, а ты расскажешь мне, как твои дела, — бодро заявил Лестрейндж, нарочно поднимаясь и освобождая руку. — Дел много, — протянула Джессика, устремляясь вслед за ним в личные покои профессора при кабинете. — Мы с Салазаром вычисляем предателя в наших рядах, Грейнджер пытается подловить нас на чем-нибудь, у Слизерина нет команды по квиддичу, и между всем этим ещё нужно хоть как-то готовиться к СОВ. — И правда много, — заметил Рабастан, уже колдуя над чайником. — А что с квиддичной командой? Команды нет уже два года, — проговорила Джессика, осматриваясь в логове Рабастана и начиная машинально прибираться. — В том году был Турнир Трёх Волшебников, а год назад погибла Адель Розье. С тех пор половина команды уже закончила Хогвартс, а новую никто и не думал набирать. — Было немного не до того, — отозвался Лестрейндж. — Пусть этим займется Забини — Салазар сейчас слишком занят. — У Забини получилось бы, — согласилась Джесс. — Но будет правильнее, если Салазар проявит себя в этом вопросе. Кстати, я и сама хочу попасть в команду. — Почему нет? Из тебя получится превосходный ловец.       Рабастан закончил заваривать чай и разлил его по двум чашкам. Одну подал Джессике, которая уже устроилась в освобожденном от его вещей кресле. Джесс с благодарностью приняла чашку и взяла её обеими руками, чтобы согреться — в замке уже становилось прохладно, а камин в комнате Рабастана, похоже, не топился с самого утра. — Превосходному ловцу нужна превосходная метла, — хмыкнула Джесс. — А родители слишком за меня волнуются, чтобы допустить это. После того, что случилось с Адель Розье, далеко не все рады видеть своих детей в квиддичной команде Слизерина. — Ерунда, должны же мы нагнуть Гриффиндор! — вырвалось у Рабастана.       Джессика усмехнулась — она очень любила грубоватое чувство юмора Лестрейнджа. — Серьёзно, на самодовольную физиономию Люпина уже сил нет смотреть. Пора вернуть поганца на грешную землю, — добавил Рабастан. — Если уж слизеринцы будут бояться играть в квиддич, то что уж там грезить о победе над поттеровским режимом? — Я тоже так считаю, но от этого метлы у меня не появится, — саркастично заметила Джесс, и отпила глоток чая. — Я уже молчу о том, что Салазар впадает в истерику, едва я заикнусь о том, что хочу быть ловцом. — Он волнуется за тебя, — пожал плечами Рабастан. — Я тоже. Но в меньшей степени. — Это почему же? — Потому что я буду рядом и не позволю никому причинить тебе вред, — проговорил Рабастан искренне, но не подумав.       Только увидев, как на личике Джесс расплывается довольная улыбка, Лестрейндж прикусил язык. А когда Джесс решительно отставила чашку чая и поднялась из кресла, Рабастан поспешно взял свой чай в руки. — Я знаю это. И я в свою очередь не позволю никому причинить вред вам, — сказала Джессика, глядя прямо в глаза Рабастана.       Подойдя к нему она, однако же, прошла дальше к окну и положила руки на подоконник. Из окон профессора было видно что-то кроме подводного озера и для разнообразия это было приятно. — Мне не хватало этого вида. Люблю Запретный лес ночью, — тихо проговорила Джессика.        Сквозняк слегка шевелил её волосы, серебряные в свете свечей, и Рабастан уловил тонкий цветочный запах от них. Джессика стояла к нему полубоком, на расстоянии вытянутой руки. Почему-то на душе у Лестрейнджа сделалось уютно и спокойно от того, что она так близко. — Мне не хватало таких вечеров, — проговорил мужчина. — И мне, — тихо ответила Джессика. — Так тебе нравится Запретный лес ночью? — спросил Лестрейндж, чтобы заполнить паузу. — Помню, когда ты оказалась в нём впервые, ты испугалась. — А вы меня успокоили. Я прекрасно помню, — ответила Джесс, поворачиваясь к Рабастану и глядя на него снизу вверх. — Вы делаете меня сильнее, профессор. — Да брось, тебе-то силы не занимать. Скорее это ты вдохновляешь меня, Джессика, — шутливо ответил Рабастан.       Шутливо, потому что говорить такие серьезные вещи было неловко. А сказать хотелось многое — хотя бы потому, что редко выпадал шанс поговорить по душам. — Ну вот, мы отлично дополняем друг друга, — заявила Джессика её обычным рассудительным тоном. — Великий Мерлин, — со смешком выдохнул Лестрейндж. — Тут мне даже возразить нечего. — Не надо возражать. Мы и правда подходим друг другу, — так же прямо и уверенно продолжила Джессика.       Наконец-то они дошли до сути, и тут уже никто не мог остановить мисс Лафингтон. Этот разговор назревал долго и теперь должен был состояться. — Ни один человек в здравом уме не поймет этого, — не выдержал Рабастан. — Джесс, моя дорогая девочка, в шестнадцать лет кажется, что первая любовь — это на всю жизнь. Но люди взрослеют, меняются, начинают смотреть на вещи по-другому… — Всё будет всерьёз и надолго. Я уже решила, — перебила Джессика. — И я вам тоже нравлюсь, я знаю. Глупо это отрицать. — И правда — глупо, — со вздохом протянул Рабастан, не зная, что ещё сказать.       Вся атмосфера вечера неумолимо возвращала и его самого в шестнадцать лет. Приглушенный свет свечей, Запретный лес, темнеющий на горизонте, такая красивая и молодая Джессика, в глазах которой неприкрыто светится любовь… Дементоры и инферналы, как же сильно хотелось махнуть рукой на голос разума и просто позволить быть себе счастливым. Хотя бы недолго… Но бережное отношение к Джессике ещё не позволяло Рабастану Лестрейнджу пуститься во все тяжкие. — Вы помните, что было перед каникулами? — спросила Джесс, всё так же прямо и смело глядя в глаза Рабастана. — Как будто можно забыть… Но ты не должна так поступать, это неправильно. — Вам не понравилось? — Джессика, я не думал об этом с такого ракурса. Просто это неправильно: я намного старше тебя, и я не могу пользоваться твоей неопытностью…       Рабастан даже глаза прикрыл, чтобы прекрасное лицо Джессики перед глазами не сбивало его с мыслей. Свои слова он твердил, как заученные, в надежде, что они помогут ему избежать ошибок. Но Джессика Лафингтон ждала слишком долго, и заранее решила, что не позволит сбить себя с толку. Она сжала руку Рабастана обеими руками, прижала к своему сердцу в порыве чувств. Ощущение её трепещущей груди под мантией едва не заставило Рабастана одернуть руку, но Джесс держала очень крепко. — Подумай о роли загонщика, хватка у тебя что надо, — пробормотал Рабастан. — И подумаю, если вы и дальше будете надо мной издеваться, — огрызнулась Джессика. — Биты у них тоже что надо.       Рабастан не выдержал и рассмеялся. Посмотрел на Джессику с бесконечной нежностью. Ну почему ему пришлось ждать такую девушку сорок с лишним лет? Неужели не могла она появиться раньше, или он — родиться немного попозже? Красивая, бесстрашная, верная их общим идеалам, с очаровательно черным чувством юмора и поразительной и для взрослых людей способностью холодно мыслить в самых критических ситуациях. Правда, последний талант Джессики явно давал слабину, когда дело касалось самого Рабастана… — О чём вообще мы говорим? — презрительно уронила Джесс. — Правильно, неправильно… Шестнадцать лет назад было неправильно, если у грязнокровок вообще были волшебные палочки. Сейчас их чуть ли не эльфам домовикам хотят раздавать. Мы живем в зыбкое время, когда никто из нас не может поручиться за то, что будет завтра. А мы — вы, я, Салазар, остальные — постоянно рискуем если не жизнями, то как минимум свободой. Никто не знает, что нас ждет через год или хотя бы месяц. И я хочу жить здесь и сейчас. Чего и вам советую — в вашем возрасте вообще неправильно откладывать что-либо на потом. — Мерлин и Моргана, где ты таких слов набралась, — нервно хохотнул Рабастан. — Не я постоянно говорю про возраст, — опять отрезала Джессика. — Вы правильно сказали, Рабастан, что мы делаем друг друга сильнее. Разве это не то, что нам сейчас так нужно? Я со всей ответственностью заявляю — я не боюсь никого и ничего, и я уверена в нашей победе. Но мне так нужны вы для этого, — на последней фразе голос Джесс дрогнул, и она перевела дыхание, но тут же продолжила. — И я не передумаю через год или два. Разве кто-то может сравниться с Рабастаном Лестрейнджем? Не для меня. И я повторюсь — мы не в том положении, чтобы планировать, что будет. Есть здесь и сейчас, Рабастан. И в этом моменте мы одни, нам никто не помешает, и я люблю вас так сильно, что у меня просто дыхание перехватывает, пока я всё это говорю…        Волнение Джессики, её уверенный голос, её выразительные глаза — всё это действовало на Рабастана магически. И слова, надо отдать Джессике должное, были подобраны верно — не зря она готовилась к этому разговору всё лето. Так или иначе, но Рабастан уже исчерпал свой лимит порядочности, и сердце у него сжималось от острой жалости и в то же время восхищения перед его маленькой, но такой отчаянно смелой девочкой… Он даже не заметил, в какой момент времени его свободная рука, которую не сжимали цепкие пальчики Джессики, стала успокаивающе гладить её волосы и шелковую, нежную кожу личика. А когда Джессика, потянув его за руку вниз, сама привстала на цыпочки и поцеловала его в губы, Рабастан уже был совершенно обезоружен.        Этот поцелуй был не таким, как несколько месяцев назад. Он был медленным и таким трепетным, что Лестрейндж и сам таял и млел. Губы Джессики были ещё более мягкими и нежными, чем он помнил, и это компенсировало неопытность. Лестрейндж забыл обо всём на свете — о конспирации, о морали, о своём треклятом возрасте. Он сам целовал Джессику, бережно держа её лицо в руках, и чувствуя, как её руки мертвой хваткой держат отвороты его мантии.