Седьмой отряд, или Война — не женское дело

Фон застыл на месте как изваяние и боялся шелохнуться. Мысль о том, что Лидия каким-то невероятным способом обо всём узнала, тревожным набатом билась в мыслях. Его охватил ледяной страх. Сердце забилось где-то в горле, каждое его сокращение отдавалось глухим стуком в ушах, заглушая даже звук тихо переговаривающихся у костра курсанток. Как она могла узнать? Этот глупый, ничтожный спор с Эндрю, заключенный на поцелуй от курсантки академии, казался теперь чудовищной ошибкой, ошибкой, которая могла стоить ему всего. Он корил себя за то, что согласился на это. Разум твердил, что спор был мимолетной глупостью, но сердце, охваченное паникой, раздувало его до провала вселенских масштабов. Лидия. Всего одно имя, но оно теперь звучало как приговор. Девушка, которая стала по-настоящему дорога, чье присутствие наполняло его дни тихой радостью, чья улыбка могла растопить любой лед в его душе, теперь могла отвернуться. Эта мысль была невыносима. «Какая же это невероятная глупость. Я всегда считал себя рассудительным и пошёл на такое... Чего этим хотел добиться? Испытать себя? Узнать, способен ли я на человеческие чувства, такие как привязанность и любовь, и способен ли вызвать ответные. И что теперь? Ненависть и презрение — вот чего я достоин», — думал он, не сводя застывшего обречённого взгляда с Лидии и стараясь сохранять хладнокровие. Отчаяние охватило его, лишая сил и воли. Он представил ее глаза, полные разочарования, ее слова, полные боли. И он понял, что не сможет этого вынести. Все его существо сжалось в комок, моля, чтобы это оказалось лишь игрой его воображения, чтобы этот момент оставался лишь статичной декорацией, а не предвестником грядущей бури. Он боялся потерять ее расположение, боялся остаться в одиночестве с этой дурацкой ошибкой, которая теперь казалась ему самым страшным предательством. Она ждала ответа, но он понимал, что любой его вариант грозил катастрофой и её ненависть будет иметь эффект разорвавшейся бомбы. — Я сознаю, что это было большой глупостью с моей стороны, упрямым порывом, нежеланием отступать, но поверь, у меня и в мыслях не было намерения навредить тебе, — ответил он, стыдливо отводя взгляд. — При чём тут я? Разве вы спорили не на поцелуй Амалии? — возмутилась Лидия, полагая, что парень начнет отпираться и скажет, что ни о чём не знал. — Э-э-э-э... Ну... — замялся Фон. — Ладно, по ходу, без второй стороны всего этого тут не обойтись, — сказала она, явно давая понять, что намерена докопаться до правды, и её взгляд скользнул по собравшимся в небольшие группы курсантам. Тут она увидела искомый объект. У дровницы, в тени старых яблонь, застыли Амалия и Эндрю. Её тонкие пальцы, привыкшие к шелку и драгоценностям, теперь же немного огрубевшие от постоянных тренировок, старательно, но тщетно пытались оттереть красные пятна – следы недавнего сумасбродства – с его лица. На губах «платинового» мелькнула едва заметная, но от этого не менее хищная улыбка. Он чувствовал, как её прикосновения, полные показного сочувствия, пробуждают в нем не только физическое, но и глубоко скрытое, почти звериное удовольствие. Это была та самая искра, того самого триумфа, который он так долго искал. Еще мгновение, и она будет полностью его – его покорная, очарованная, падкая на лоск его кажущегося превосходства. Его воображение уже рисовало картину: поцелуй наследницы одной из самых древних и влиятельных аристократических семей. Этот мимолетный, но столь желанный жест, несомненно, породит волну слухов, которые, как уверял он себя, очень скоро обернутся суровой правдой. Ведь что могло бы быть более выгодным для начинающего политика, чем связь с девушкой, чье имя само по себе является пропуском в высший свет? Он мечтал о признании, о том, чтобы его имя гремело в залах, где решаются судьбы государств среди которых не только Илигенес. Внимание Амалии, столь естественное для нее, но для него – как манна небесная, должно было стать тем самым трамплином, который поднимет его на небывалую высоту. Высоту, недостижимую для его отца, чья министерская карьера, сколь бы значимой она ни была, казалась Эндрю лишь бледной тенью того влияния, которое он сам собирался обрести. Отец, занявший свою должность, добился лишь стабильности, но не истинного господства. Эндрю же жаждал не просто места, а трона, пусть и неформального. Ему хотелось, чтобы его слово стало законом, а его присутствие – событием. Он видел себя в центре внимания, окруженным обожанием, а его путь к этой вершине, как казалось, пролегал через сердце прекрасной и наивной Амалии. Это и есть его будущее, так должно быть, и никак иначе. Лидия направилась прямиком к ним. — Эндрю, о чём вы спорили с Фоном? — напрямик спросила Лидия. Кристофферсон удивленно уставился на неё. Если у него и были сомнения по поводу того, откуда она знает о споре, то он решил использовать это с пользой для себя. Он окинул язвительным взглядом Фона. Неплохая возможность уничтожить своего вечного соперника не физически, так морально. Пусть наконец узнает своё место. А его место в самом низу иерархии, и пусть не кичится тем, что его опекун — знаменитый учёный. — Так у Фона и спроси, — с хитрым прищуром ответил он. — Я знаю, ты что-то говорил про поцелуй с Амалией. Вы поспорили о том, сможешь ли ты её поцеловать или нет? И не смей отпираться. Не зря же ты попросился именно в её отряд, не так ли? — уточнила Дитрихштейн, начиная злиться, чувствуя, что её собираются водить за нос. Эндрю отвёл взгляд, не желая в этом признаваться, и ничего не ответил. Никто из них не видел, как потемнел голубой взгляд Амалии. Она густо покраснела и, сжав руку в кулак, ударила сына министра по лицу. Он не удержался на ногах и приземлился на пятую точку, держась за ушибленную щеку, попытался подняться, оперевшись на локоть. Эндрю в недоумении смотрел на девушку, которая всего пару минут назад, как ему казалось, сдувала с него пылинки, а сейчас, грозно надвигаясь на него, с размаху ударила его ногой в живот. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух от боли, и пытался отползти от светловолосой разъярённой фурии. Но Амалия не собиралась просто так отпускать свою жертву. Ее удары яростно обрушились на его тело, будто молоты, нанося удары по спине, плечам, ребрам. Эндрю, захлёбываясь стонами, пытался прикрыться, но Амалия была неумолима. Её светлые волосы растрепались, глаза метали молнии, демонстрируя дикую, первобытную силу, которую никто из присутствующих не ожидал увидеть. Он чувствовал, как лёгкие наполняются жгучей болью, как по всему телу разливается тупая, пульсирующая боль. Каждый удар оставлял новый, ноющий след, превращая его синюю форму в мятую тряпку. Эндрю, некогда уверенный в себе и надменный, теперь лишь жалким подобием себя, беспомощно корчился на земле, моля о пощаде, но Амалия, казалось, не слышала его мольб. Её ярость была слепа, её тело двигалось с пугающей точностью, превращая его в груду беспомощных страданий. Все не двигались с места, пораженные действиями утонченной даже в суровых военных реалиях аристократки, которая всегда проявляла участие и снисходительность. Это была другая сторона медали, не очень приятная и откровенно пугающая. Опомнившись, к ней подскочил Фон и, схватив поперек тела, оттащил её упирающуюся от Кристофферсона, рискуя сам получить удар. — Ничтожество, мерзкая тварь. Спорить на меня, как на какую-то вещь? Поцелуй? Да тебе и коснуться меня не светит. Псевдоаристократы, купившие титул, возомнили себя голубых кровей. Таким, как ты, я бы и конюшни чистить не доверила. Всё, что я делала, это жалела идиота, который ничего толком не умеет. Так что постарайся, чтобы твою холеную рожу я до конца вашего визита не видела, — яростно кричала она. Переполох собрал вокруг них толпу курсантов. — Что здесь происходит? — строго спросила Элеонора. К Эндрю подошёл Филип и помог подняться. Вид его был откровенно плачевный. — Прошу прощения, лейтенант. Сдали нервы, — ответила Амалия, выбираясь из объятий Фона. — Данное поведение непозволительно для вашего звания и положения, — строго сказала Элеонора Амалии. — Окажите мистеру Кристофферсону медицинскую помощь, — обратилась она куда-то в толпу. Тут же к Эндрю подскочили девушки со складными носилками. Погрузив на них пострадавшего, они подняли его и медленно понесли прочь. Посмотрев на Фона, в его взгляде не было и капли благодарности, ведь, возможно, Литтенберг спас ему жизнь. — Не радуйся, ты ещё не победил, — обратился он к Фону, — а вы запомните, я этого так не оставлю, я попрошу отца, и он закроет ваш институт благородных девиц, — орал он, обращаясь к окружающим. Его уносили под громкий аккомпанемент его болезненных стонов. Ситуация была патовая. Вагенкнехт отвела Амалию в ближайшее строение, и они долго разговаривали. Толпа курсанток стояла на улице и тревожно обсуждала случившееся. Никто не знал причины поступка девушки. Их с Эндрю часто видели вместе, и все думали, что между молодыми людьми теплые отношения. Но её поступок перечеркнул все их представления о реальном положении вещей. Молодые девушки и юноши, еще не успевшие остыть от пережитого, нервно переступали с ноги на ногу, шептались, бросали быстрые взгляды на дверь, за которой скрылись Амалия и лейтенант Вагенкнехт. В воздухе висело напряжение, пропитанное страхом перед неизвестностью. Что теперь ждет Амалию? Каким будет наказание: наряды вне очереди, разжалование, отчисление? Могли ли они предвидеть такой исход? Эти мысли, как ядовитые черви, грызли их спокойствие, заставляя сердце биться чаще. Анна Крейц тоже не находила себе места, хотя всеми силами старалась сохранять спокойствие. Она знала Амалию лучше многих – видела ее рвение, ее старание всем помочь, но также и знала о ее амбициях, что она не позволит оскорблять свои честь и достоинство, что сделавший это жестоко поплатится, и сейчас убедилась в этом. Теперь, когда ее протеже оказалась в эпицентре скандала, Анна ощущала нарастающую панику. В случае серьезных последствий для Амалии, вина, пусть и косвенная, могла лечь и на нее. Как объяснить командованию, что она не уследила, не разглядела, не смогла предвидеть? Она знала, что Эндрю тот ещё поганец, но сделать ничего не могла. Ответственность давила невыносимым грузом, вызывая холодный пот и дрожь в коленях. Она оглянулась. Рядом с ней стояли курсантки ее разведывательно-диверсионной группы, и то и дело натыкалась на испуганные и сочувствующие взгляды. Крейц глубоко вздохнула, стараясь вернуть самообладание. Спустя некоторое время Элеонора с серьезным видом вышла на крыльцо. — В связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела я вынуждена разжаловать Амалию Мансфельд в рядовые. Окончательный вердикт вынесет руководство академии. А теперь дежурные, назначьте очередность несения вахты часовыми. Остальным отбой, — строго сказала Элеонора. Курсантки стали расхохотаться, бурно обсуждая случившееся. — Но это несправедливо, — возмутилась Лидия. Она видела, как Амалия подошла к Анне и как та что-то стала возражать ей, но та только ответила: «Я сама согласилась». Кто-то стал обнимать её, утешая. Кто-то грустно смотрел на девушку. Все стали расходиться по палаткам, выполняя приказ лейтенанта. Лидия же искренне считала, что Амалия имела право на ответные действия. К ним, пробираясь сквозь толпу, подошёл Джейкоб. — Кто-нибудь знает, что здесь произошло? — поинтересовался он, переводя взгляд с Лидии на рядом стоящего Фона и обратно. — Амалия избила Эндрю, когда узнала, что он на неё поспорил, — ответила Лидия, надеясь, что курсантам своего отряда она может доверять и они не будут распространяться об этом. — Как узнала? — ошарашенно уставился на неё Берн. — А ты тоже об этом знал? Вы что, все об этом знали? — испытующе глядя на блондина, поинтересовалась она. — Ну как бы... Не то чтобы... — замялся Джейкоб, не желая раскрывать правду, чувствуя, что это грозит бедой. — Нет. Он не знал. Спор был только между мной и Кристофферсоном, — вмешался Фон, боясь суровых последствий для своего друга. Лидия строго посмотрела на брюнета. — Ладно. Я сейчас заступаю в караул, так что спокойной ночи, — сказал Джейкоб и поспешил удалиться, понимая, что Фон пытается его защитить, и не хотел неосторожной фразой всё испортить. Дитрихштейн проводила его настороженным взглядом. Недосказанность в фразах Джейкоба вселяла опасение, и казалось, что он знал больше, чем говорил, но выпытывать девушка вовсе не собиралась. — Спокойной ночи, — сказала она Фону и направилась к палатке, в которой её уже ждали её курсантки. Как и ожидалось, никто из них и не подумал спать. Она забралась на своё место и легла лицом к брезентовой стене. — Что же теперь будет? — А вдруг её отчислят... — Кристофферсоны этого просто так не оставят. Его отец ведь министр. — А Мансфельды герцоги. Они выше по положению. — Я не уверена. — А может быть всё обойдётся. — Вот это вряд ли. Ты видела его. По нему словно бульдозер проехал. — Не думала, что мягкая Амалия способна на такое. — Вот вам и изнеженная аристократка. Слышались фразы с разных сторон палатки. Лидия терзалась сомнениями. Может быть, не стоило спрашивать Эндрю о споре при Амалии. Может быть, она поступила опрометчиво, но она не рассчитывала на подобную реакцию от юной герцогини, ведь она даже не дала Эндрю оправдаться. Однако поведение Кристофферсона на миг показалось ей подозрительным, как будто роль Фона во всем этом не менее значима, чем роль Эндрю. Что Литтенберг не просто сторонний наблюдатель за итогами спора, а активный игрок, и нерадивый сын министра недвусмысленно на это намекнул. «Не радуйся, ты ещё не победил», — вспомнила она его последнюю фразу. Фон забрался в мужскую палатку седьмого отряда. — Что там у вас произошло? — поинтересовался Николас, который не покидал палатку. Крудап в это время спал без задних ног. — Амалия узнала о споре, — тяжело вздохнув, ответил Фон. — Как? — не поверил Роден. — Ей сказала Лидия, — произнёс Фон, заваливаясь на свою лежанку. — А Лидия откуда узнала? — был следующий вопрос. — Понятия не имею, — вздохнул Фон. Он не задавался вопросом, откуда это известно Лидии. Но почему-то боялся ответа на этот вопрос. Литтенберг не рассчитывал на то, что Лидия не попытается разузнать правду, и то, что на этот раз он избежал участи Эндрю, не дает гарантии, что этого не произойдёт в будущем. «Нужно быть готовым ко всему», — подумал он, ведь опасность исходила не только от гнева Лидии. Он видел, на что способна сержант седьмого отряда. Сколько от мстительности Кристофферсона, ведь он наверняка подумает, что это именно Фон выдал его и разрушил планы на завоевание расположения Амалии. Эндрю наверняка попытается сделать то же самое и с ним. На лагерь опустилась ночная прохлада, и вскоре о брезентовые купола забарабанил мелкий дождь. Разговоры потихоньку стихли, и форт погрузился в сон. Только слышны были тихие шаги часовых, шагающих по периметру стен. Внутри шатров царила смесь уюта и легкой тревожности. Сквозь плотную ткань доносились звуки ночного леса, приглушенные дождем. Где-то вдалеке ухнула сова, ее резкий крик растворился в шуме падающих капель. Едва различимый треск веток под чьими-то лапами заставил вздрогнуть одного из часовых, но он лишь перевернулся кругом и пошел в другую сторону, мысленно приближая то время, когда вахта закончится и он утонет в своих снах. Мелкий дождь, казалось, усиливал естественные ароматы леса: прелой листвы, влажной земли, смолы. Эти запахи проникали даже сквозь закрытые брезентовые двери, смешиваясь с простыми запахами походной жизни – дыма от остывшего костра, кожи и промокшей ткани. Воздух был свеж и прохладен, наполнен звуками, которые днем терялись в привычной суете. Что же готовил следующий день, никому из курсантов обоих военных академий было неизвестно, все они втайне надеялись на лучшее.