яблочко

      кажется, впервые за это бесконечно долгое время выходит солнце.       Изуку подбирается ближе к окну, раздвигает ставни. в комнату врывается тёплый свободный ветер, вносит запах цветения. никакого гниения. никакого увядания.       хех. как же много красивых синонимов у смерти, да?       Изуку вдыхает свежесть как можно глубже, закрывает глаза. солнце греет лениво, с любовью. он подставляет лицо лучам. в такие дни кажется, что всё прекрасно. война закончилась. хоть впереди маячит сложное — залечить раны и встать на ноги — он рад.       ему легко.       когда оборачивается, взгляд его натыкается на кровать, на белую простынь на ней. на острые складки скомканного одеяла, укрывающего усеянные тонкими полосами шрамов, глубокими царапинами и ожогами бёдра. на руку, по которой вьются натянутые мышцы. на сжимающиеся на ткани пальцы.       в тыльную сторону кисти натыканы иглы катетеров. в сгибе локтя вены попрятались, но туда тоже вставлена капельница.       Изуку сглатывает, спотыкается. идёт дальше. на лицо, половину которого скрывают повязки и бандаж. видимый глаз Каччана закрыт плотно, брови нахмурены. он не зол, нет, в последнее время не особо. ему больно. его раны заживают плохо.       врачи делают всё, что возможно, что в их силах. но есть тут важное замечание: Каччан сам не даёт им многого. не хочет идеально красивое лицо, каким оно было раньше. хочет только, чтобы рука была способна двигаться и атаковать, хотя все тут знают, что так не будет.       Каччан хочет помнить. Изуку точно не сможет забыть.       он наблюдает за тем, как физиотерапевт разминает онемевшие пальцы. как аккуратно расправляет их, тянет сведённые судорогой мышцы. разглядывает тонкие спицы — от них тоже останутся шрамы, которые Каччан, сто процентов, не даст залечить. будет рассматривать каждый. запомнит их все, соединит в карте собственной головы.       Изуку выучит тоже.       он смотрит на то, как Джинс помогает Каччану ходить. как иногда, посреди залитой солнцем комнаты отдыха, говорит с ним. Каччан не отвечает. порой, вместе, они сидят в столовой. вокруг них пациенты и посетители, полицейские, родители, родственники, друзья. а они молчат и просто смотрят в никуда.       о чём Каччан думает? вспоминает тот момент, когда его сердце разорвало? или тот, когда забилось снова?       думает ли о том, что будет делать дальше? будет ли стремиться в пантеон героев или его устроит то, кем он является сейчас — кем-то выше рейтингов, победителем, ветераном, практически? или решит, что с него достаточно, и уйдёт в отставку, как это сделали несколько других героев?       он свидетельствует: большую часть времени Каччан спит. дремлет. клюёт носом. он на обезболивающих, а иногда его глаз сочится сквозь повязки. иногда ночью он сам разминает руку, заставляет её слушаться. сжимает эспандер дрожащими, негнущимися пальцами. сгибает один за другим, медленно разгибает. шипит под нос и ругается, сыплет проклятиями. рассыпает искры.       Изуку делает вид, что этого всего не знает.       он чистит Каччану мандарины, но Каччан их не ест. он смотрит в другую сторону, когда Каччан ест — не то, что Изуку для него приносит. когда встаёт вопрос об ампутации, перестаёт есть вовсе. потом начинает снова — ему нужны силы, чтобы пережить операцию.       Изуку смотрит на него, закрытого в себе, отгорождённого от реальности. с пучком волос, торчащих из-под тугих повязок. с одним лишь видимым, ещё уцелевшим глазом, прикрытым, едва ли фокусирующимся на чём-то. с рукой, держащей ложку неумело и неловко, но упрямо. с плечами, сведёнными впереди, потому что ему стыдно, потому что он себя наказывает. потому что он в себе так сильно разочарован, просто ужас.       Изуку хочет сказать что-то. спросить, что конкретно он чувствует, как, закончится ли это когда-то. узнать, мёрзнет ли он, или, может, ему жарко. убедиться, что у них всё хорошо, или что будет хорошо, или что ему не нужно надеяться.       но вместо этого он спрашивает:       — помнишь тот первый раз?       Каччан поднимает взгляд. фокусируется, слегка щурится. не пытается хмуриться. ему больно, ему больно, и ему плохо. его кровью пахнет всюду, металлом и перцем — этот запах Изуку больше не находит вкусным. его тошнит. он хочет выветрить его, хотя знает, что сам уже пропах им. что всегда будет чувствовать.       Каччан молчит, но молчит в ожидании. Изуку неслышно прочищает горло.       — когда я полез за яблоками для тебя.       — ты хочешь об этом сейчас поговорить? — услышать его после стольких долгих дней молчания тяжко и больно, но Изуку рад. он чувствует этот момент, как тот самый, когда у тебя болит что-то очень долго — кусок тела или, может, часть органа. операцию проводят на живую, в полевых условиях, или, может, анестезия не подействовала, чёрт поймёшь. и это больно. так сильно больно, просто ужас. и боль эта стреляет в затылок сквозь все тугие петли, сквозь варево в мозгах, вещества и кору, сквозь тела и отростки.       а потом взрывается.       больной кусочек отрывается. а ты чувствуешь страдание, искреннее, настоящее, обнажённое. острое такое же, каким может быть только новенький скальпель. и тебе становится как-то легко.       это больно, но боль эта прекратится уже очень скоро. а сам ты уже за порогом, где её настолько много, что уже хорошо. там, где мозг тебя начинает защищать, чтобы ты не сошёл с ума.       Изуку рад, правда. услышать его. голос у Каччана хрипит, сорванный. обожжённое горло вряд ли когда-то заживёт достаточно. но Изуку улыбается, опускает голову и сжимает колени пальцами.       — прости, мне просто интересно. давно хотел спросить. ты… хотя бы их поел?       — это глупый вопрос, — Каччан фыркает, вроде как усмехается. опускает ложку в тарелку и смотрит, приподняв голову выше, будто бы свысока. не подавляет. веселится немного, кажется. — ты сам бы смог хоть одно съесть?       Изуку посмеивается. и правда.       Каччан покачивает головой. затем говорит:       — они были горькие, — тихо. так же горько, какими наверняка на вкус были они.       и Изуку начинает плакать.

хххх

      они находятся в ванной, когда Каччан неожиданно сам начинает разговор.       — сколько раз ты умер за эту битву? — спрашивает.       ванная маленькая, тесная, слишком тугая для двоих. но им приходится тут уживаться как-то, упаковываться вдвоём. потому что Каччану нельзя мочить раны, а одной еле рабочей рукой он ничего не может сделать. Изуку жаль. он об этом не говорит.       голос Каччана в этих стенах дробится, ныряет в тело дрожью, а выходит выдохом. спокойный и ровный, а Изуку всё равно сбивается. руки вздрагивают.       он затихает. думает, вспоминает, перебирает в памяти. это так сложно. оно всё смылось, как будто. все цвета слились в одну неразборчивую мешанину. он хмурится, мысленно загибает пальцы. иногда он даже не осознаёт, что это случается, пока кто-то не падает замертво.       когда он погибал тогда, один труп уже был. самый важный.       Каччан проявляет чудеса терпеливости, не торопит, хотя морально ощутимо давит. не выдержав, бодает затылком руки:       — ну?       Изуку моргает.       — один.       их взгляды сталкиваются. пересекаются, скрещиваются, цепляются. путаются. Каччан сидит напряжённо, прижимается усеянной новыми шрамами, целой горой новых шрамов, спиной к керамическому бортику. сильнее запрокидывает голову. пена и мыльная вода капают с кончиков его волос на кафельный пол, мочат Изуку ступни.       Изуку ждёт. обнимает ладонями голову Каччана, аккуратно придерживает под затылком, хотя там полотенце свёрнуто специально, чтобы ему не было больно. Каччан моргает, медленно, лениво, будто бы. всё ещё под таблетками, конечно же. чтобы не буйствовал. и чтобы боль в нём не буйствовала тоже.       — в то время, когда я был мёртв, — говорит. сам всё прекрасно понимает. Каччан, он ведь... умный такой.       Изуку сглатывает. зарывается во влажные волосы, массирует кожу головы на затылке. рассматривает рубцы шрамов на правой стороне лица, там, где сам же мажет крем утром и вечером, чтобы смягчить их. чтобы движения челюстью не доставляли дискомфорта. чтобы кожа не натягивалась сильнее, если Каччан повернёт или поднимет голову.       медленно, он кивает. поджимает губы и не двигается. боится шелохнуться вовсе. Каччан переводит взгляд с одного его глаза на другой — оба его поворачиваются в одну сторону, в другую. слепой тоже двигается, белёсое полотно, усеянное капиллярами. затем закрывает свои.       — я знаю, о чём ты думаешь.       — вряд ли.       взгляд красного глаза жжёт кожу. но, когда Изуку набирается смелости заглянуть туда, не находит злобы. только усталость, блеклая заинтересованность. он рад, что Каччан говорит с ним, но не рад теме.       — я думаю о том, что… что ты должен был умереть столько раз, да? из-за меня. — он улыбается, или пытается. даже если бы у него получилось, вряд ли бы кто-то поверил. Каччан так и вовсе слишком хорошо его знает. видит насквозь всего, каждая косточка для него на виду. каждый кусочек плоти и то, что не увидишь глазами, он тоже знает. — но каждый раз как-то умудрялся избежать смерти. а в этот…       Каччан приподнимается, сдвигается немного ближе. Изуку хочет поддержать его, тянется. потом понимает, что Каччан устраивается так, чтобы его пальцы касались отпечатка зубов на загривке. он вздрагивает, снова, ещё раз. прижимает плотнее. проводит неспешно и вдумчиво. вряд ли они там ещё есть, на самом деле. только слабый фантом.       но Каччан смотрит так, будто чувствует их. будто носит их с гордостью.       — я должен был умереть в 5.       Изуку вздрагивает в очередной, последний раз.       — что?       Каччан ухмыляется. дёргает уголком губ. слегка натягивается рубцовая ткань на лице. глаза остаются безучастными, безразличными глазами человека, отравленного до изнеможения и уставшего настолько же.       — мы гуляли с матерью. было так жарко. она отошла в магазин, а мне не хотелось внутрь, и я остался на улице. взрывал какую-то пустую банку. ко мне подошёл мужик, хер его знает, кто такой. сказал, что ему понравилась моя причуда. а я что? был тупым ребёнком. он предложил мне что-то, не помню что. угостил яблоком. и я пошёл с ним.       Изуку думает: "о нет". Изуку задерживает дыхание. Изуку широко распахивает глаза и беззвучно двигает губами, повторяя: "не может быть, Каччан, он тебя..?".       Каччан хмыкает, растягивает губы улыбкой, не прячущей зубов. с правой стороны кожа лопается, маленькая капля крови растекается по зубам. хриплый тихий смех наполняет ванную, как вода.       — мать успела заметить вовремя. а он, чтобы отвлечь её и сбежать, толкнул меня на сраную дорогу. мне спасло жизнь только то, что я успел зацепиться за забор, а водитель вовремя среагировал, потому что давно уже приметил этого мужика. его схватили. мать чуть саму не загребли за то, что она его избила.       Изуку молчит долго. просто не знает, что сказать. в этой маленькой комнате, где все звуки умножаются на тысячу, он слышит первое откровение. откровение настолько важное, что его пробирает полностью. он склоняется вперёд, прижимается ко лбу Каччана своим лбом, а затем — губами. целует бережно, ласково. не знает сам, за что. всё равно благодарит.       Каччан поднимает руку, накрывает его затылок и тянет к себе ближе. когда Изуку смотрит на него, его глаза закрыты, но губы сложены лёгкой полуулыбкой. почти нежной.       — не знаю, как это работает, — шепчет, а Изуку слушает. потому что как он может не слушать? во рту у него сухо и вязко, язык прилип к нёбу, а горло сжимается. — но у меня есть ещё кое-что, что я могу тебе рассказать.       Изуку замирает так, с их лбами, прижатыми друг к другу. ещё на секундочку, думает он, на минуточку, на пару мгновений, пожалуйста. он думает: неужели на этом всё? неужели больше он не будет никого убивать? и был ли это он в таком случае? что это было?       он помогает Каччану вылезти из воды и заворачивает в полотенце. а Каччан — сильный и побеждённый всего лишь раз, но уже реабилитировавшийся, дикий, необузданный, злобный сгусток энергии, принципов и неверных установок, — вот этот Каччан уязвимо сутулится. всё ещё винит себя и вжимается Изуку в плечо носом.       Изуку держит его и понимает: Каччан так прячется. но его решительность рассказать что-то очень важное говорит о том, что он готов перестать скрываться.       Изуку шагает вместе с ним в тёмный коридор.

хххх

      в одной кровати вот так они лежат впервые. в первые дни после укуса Изуку не оставался с ним наедине надолго. боялся, что не сможет сдержаться и сделает что-нибудь ещё.       потом, в больнице, ложился рядом в надежде, что это поможет унять боль. Каччан бился в лихорадке, бормотал и стонал, его трясло. а Изуку держал, следил, чтобы не вырвал себе катетеры и иглы капельниц.       сейчас они лежат. вдвоём. Изуку снова держит, а Каччан прижимается к его груди спиной, немного наваливается весом. не вырывается, не бьётся и не дрожит.       это странно. странно, но очень приятно.       Изуку так может зарыться носом в белые волосы. может потереться о макушку щекой, поцеловать в край щеки или плечо. или заднюю сторону шеи. или её перекат. ему это можно. Каччан дал ему ключи от своей квартиры сразу же, как только речь зашла за выписку.       между ними тишина, она уютная. вокруг — темень. на дворе ночь. горят фонари, но здесь, за деревьями, их не видно почти. слабый свет где-то там слегка разбавляет тьму. Изуку комфортно всё равно, он с ней дружен.       наконец, Каччан сплетает их ноги. ледяные ступни прижимаются к голеням Изуку. тишину прорезает ровный, спокойный тембр его слегка хрипящего голоса:       — помнишь, в детстве нам постоянно заливали про связанных людей? хех, какими мы были мечтательными. родители не знали, чем ещё нас развлечь, а мы охотно верили, что где-то в мире есть кто-то, кто создан для нас.       Изуку согласно мычит — помнит он, конечно, как плакал у мамы на коленях. а она не понимала: то ли слёзы его по отсутствующей причуде, то ли по одиночеству, растущему быстрее, чем он сам. тогда она гладила его по голове, перебирала волосы и обещала, что он встретит своего. тогда это было модно.       иногда её руки замирали. задерживались на каких-то местах дольше. только сейчас он понимает: она нащупывала шрамы от его падений и искала новые. вспоминала старые.       он глотает горечь и пытается звучать естественно:       — я до сих пор в это верю.       Каччан ухмыляется, но ухмыляется тоже глухо. на Изуку не смотрит, и в этот момент Изуку за это благодарен больше, чем раздосадован.       тогда он так сильно, отчаянно мечтал, чтобы именно Каччан был его соулмейтом. чтобы он протянул Изуку свою ниточку, и они вместе завязали крепкий узелок, который не развязался бы со временем. они наверняка тянули бы его каждый в свою сторону, а он от этого затягивался бы только сильнее.       об этом он мечтал. уже тогда был ненормально помешанным. свою первую тетрадь он посвятил ему, едва только научился писать. в каждом дневнике говорил о нём больше, чем о себе.       — у меня начали появляться синяки по телу. плохо помню, но в один из дней мать сказала, что моего связанного, должно быть, много бьют. велела мне быть хорошим, защищать его. в те времена я перестал драться и по деревьям не лазил, но синяки не проходили. и она дала мне тетрадь. сказала писать о чём-нибудь каждый день, типа, вести дневник. я не знал, зачем, но послушался. тогда на несколько месяцев меня загребли в больницу с проблемами с кровью. наверняка помнишь.       это не вопрос, но ответ всё равно положительный. Изуку, кажется, помнит всё. каждое мгновение своей жизни, каждое мгновение ненависти, что он испытал или взрастил сам. каждую секунду разочарования, что он такой сын, и стыда — что он не такой друг.       Каччан замолкает. погружает их в задумчивую тишину, нужную ему, чтобы подобрать слова и придумать, как сказать попроще. потому что не любит напрасно сотрясать воздух, предпочтёт помолчать. сейчас он выбирает говорить, а Изуку слушает, не перебивая.       может, ему было бы легче написать письмо, отстранённо думает он. но продолжает молчать. ему жутко уже от того, что он слышит.       он знает, что это только первая часть рассказа.       тогда Каччан даёт ему вторую:       — там была ебанутая медсестра, которая издевалась над всеми детьми, но я ей, кажется, особенно сильно не нравился. она распускала руки — я взрывал замки в туалете. она на меня орала — я швырялся в неё едой. я не мог уснуть от боли или тошноты, а она… она заставляла меня бегать по коридору ночью, будила раньше всех и позже всех отпускала спать. и однажды она просто толкнула меня на лестнице. вряд ли намеревалась убить, но я всё равно полетел.       это было тогда, думает Изуку. перед глазами у него затягивает пеленой, пока он слушает, как Каччан рассказывает о периоде восстановления и приглашённых врачах.       тогда, много лет назад, Изуку об этом не знал. в его мире взрослые не били детей, а медсёстры не убивали их. в его мире дети не болели никакими разновидностями серьёзных болезней. им не нужно было ставить капельницы, из-за которых во рту потом стоял мерзкий вкус крови и рвало целый день.       а вместе с тем он понимает: это тот возраст, когда он умер во второй раз. возраст, когда Каччан перестал выходить гулять, а он упал с лестницы и пробил себе череп. первые дни его шестилетия.       только теперь он видит в широком формате, что именно случилось. Каччан пострадал, но не погиб. приглашённые специалисты смогли его подлечить, мать ничего не узнала. когда он попытался ей рассказать, она не поверила, ведь у него не было ни следа от шлепка на теле, ни положительного комментария о поведении. он был проблемным.       а Изуку погиб.       и почему-то теперь ему и правда легче. он улыбается, не в силах сдержаться. сжимается, обвивает руками Каччана крепче. вжимается в заднюю сторону его шеи носом, глубоко вдыхает. касается приоткрытым ртом едва заметного шрама от зубов у него на коже.       — у тебя сохранились те дневники, Каччан? — спрашивает тихо. а Каччан накрывает его руки у себя на животе ладонью левой, усмехается и расслабляется.       — дам тебе почитать.

хххх

      в старом дворе, вау, зелени больше, чем он когда-либо помнил. Изуку запрокидывает голову, смотрит на покачивающиеся над головой ветви. затянутые листьями, они заслоняют его от солнца. красные яблоки в них кажутся тяжёлыми и готовыми вот-вот свалиться. чудом держатся.       Изуку улыбается. рядом с его яблоней несколько новых, пока небольших. ласково, он трогает веточки, потирает листочки. чувствует счастье — тоже как будто бы впервые. посмеивается, смотрит на корни. не видит больше ни крови, ни раздавленных, гнилых яблок.       Каччан становится рядом. упирает руку в бедро, хмыкает. делает вид, что ему без разницы, но Изуку видит. он привязан к этой их рощице даже сильнее. сколько они посадили тут семечек? сколько из них проросли?       Изуку — тот, кто протягивает новые сегодня. Каччан смеряет его взглядом единственного глаза, ухмыляется, берёт половину, хотя знает, что у Изуку есть ещё. Изуку уверен, с собой он принёс тоже. вместе, они выкапывают небольшие ямки неподалёку от яблоневой рощицы и засеивают их.       на улице жарко. июль. солнце шпарит нещадно. оглушительно поют цикады, резвыми стрелами воздух пронзают стрекозы. пёстрые крылья переливаются в драных лучах золотистого света, рвущегося сквозь шуршащую зелень.       Изуку вдыхает запах лета и свободы полной грудью, плотно закрывает глаза. а когда открывает, Каччан смотрит на него насмешливо. сверкает красная радужка. в уголках рта сидит незаметная улыбка, но Изуку её знает, поэтому замечает.       всё так сильно меняется. Изуку думает об этом, склонив голову к плечу. пока смотрит на Каччана, водящего кончиками пальцев по шершавой коре.       всё меняется. они не становятся моложе, но становятся сильнее.       город восстанавливается после войны. героев теперь больше. в этот раз, без ведущей фигуры героизма, они настоящие. люди полагаются в основном на себя, не на них. это тоже хорошо. даже несмотря на это, Изуку думает, что момент, когда они с Каччаном смогут уйти на отдых, настанет нескоро.       теперь ему не нужно тянуться, чтобы поцеловать Каччана в губы или лоб. они равны — по росту, по рангу. даже строчку в рейтинге делят одну на двоих, две на двоих, хотя всем хорошо известно, что они давно за пределами любых голосований и систем.       их пытаются контролировать. они посмеиваются и подыгрывают. у них нет причин уничтожать что-то, хотя иногда подчищают немного тут и там.       теперь Изуку не нужно подгадывать момент, чтобы сжать зубы у Каччана на загривке — так, как он это любит, но никогда больше не скажет. Каччан считает, что одного раза достаточно. Изуку достаточно умён, чтобы не просить повторить. пусть даже ему очень хочется услышать тот задыхающийся, сорванный голос. хриплый и жалобный, умоляющий его укусить снова.       однажды, он знает, сможет добиться желаемого. а пока просто наслаждается тем, что у них есть.       всё меняется.       теперь Изуку не пытаются убить. у него есть недоброжелатели, конечно же. есть те, кто ещё с того раза, несколько лет назад, не простили его. кто боятся. но он их прощает. он их ждёт, играючи с ними расправляется, относится с уважением и не сдаёт полиции в надежде на то, что они исправятся сами.       ему больше ничего не нужно доказывать — теперь, когда мир в мире и внутри у него тоже мир, он расслаблен и доволен.       он помнит день, когда Каччан спросил:       — теперь ты не бессмертен, а, сраный ты таракан? — а Изуку всерьёз задумался.       — я бы не хотел этого проверять, — и был честен. Каччан ухмыльнулся, оседлал его и поцеловал так глубоко, как только мог. а Изуку ответил, как бы он только посмел не ответить, водил пальцами по шраму на правой стороне его лица. нежно гладил рубцы, пока Каччан не начал двигаться.       смешно о таком говорить в постели, наверное. в тот момент Изуку было плевать. он видел только Каччана, такого отчаянного и красивого. такого открытого для него и готового. он был счастлив: они выжили. они справились.       ему пришлось быть осторожнее. учиться заново драться, больше не полагаясь на бессмертие. на кого-то ещё. нескольких раз, когда Каччан прикрывал его собой, хватило, чтобы усвоить урок слишком хорошо. но и с этим он справился.       всё меняется. это точно.       Изуку садится на траву, прижимается к стволу спиной. бодает кору затылком. здесь тихо. в этом заброшенном месте, поросшем травой, сорняками, кудзу и, местами, ликорисом. здесь спокойно, только птицы поют. Изуку наслаждается каждым вдохом и выдохом, каждым прикосновением ветра к коже, каждым шорохом шагов.       Каччан падает рядом. облокачивается на него, своевольный, нахальный. прекрасный. Изуку ловит его взгляд, ловит азартный блеск и посмеивается в ответ. обвивает одной рукой поперёк груди, жмёт к себе ближе.       — ну и глупое же у тебя лицо, а, — Каччан фыркает, открыто его дразнит. а Изуку ведётся легко, как и всегда.       — о чём ты, Каччан? — и смеётся в лохматые светлые волосы, поглаживает пальцами лёгкую ткань футболки с одним длинным рукавом — справа, чтобы спрятать протез. сегодня Каччан без него, даёт себе отдых. рукав завязан. Изуку он всё ещё кажется таким уязвимым, хотя Каччан с новой игрушкой может ничуть не меньше, чем без неё. — я просто счастлив.       — на твоём месте я бы скорбел.       — э?       — никаких тебе больше поблажек, типа? проклятью конец, а значит ты теперь за себя сам в ответе. без всяких читерств. одна жизнь, Деку. проебёшь — не поплачешь в стороночке, — а потом тише, — каково это?       Изуку прижимается к его макушке щекой и размышляет. страшно, хочет сказать. многое может случиться. он забывает поесть, он игнорирует занозы, он работает до изнеможения, он не всегда следит за дорогой. он порой теряет голову, если Каччану грозит опасность — тогда опасность грозит уже им двоим.       каково это? хм. волнительно.       раньше Изуку не думал об этом, просто жил. оно случалось — он позволял. сейчас ему не хочется проверять, может ли он всё ещё умирать вот так, как это делал когда-то, по ряду причин (загибайте пальцы: Каччан может умереть; кто-то другой умрёт; Изуку может умереть окончательно; Каччан может умереть; Каччан может умереть; Каччан может умереть).       ну? разве имеет он право на ошибку?       Каччан терпеливо ждёт. он размышляет, и пока минуты идут, сердце Каччана бьётся ему в ладонь, уверенное и сильное. чудеса случаются повсеместно, если уметь их видеть.       Изуку использует кнут, чтобы сорвать яблоко прямо над головой. вытирает алый бок о свой, обнимает Каччана крепче и утыкается в его волосы носом.       всё меняется. кроме этого.       он протягивает ему яблоко.       — если будет нужно, для тебя я умру, Каччан.       Кацуки разворачивается в его руках и смотрит в лицо. холодный, отстранённый, будто. далеко не на самом деле. высматривает что-то, что только ему одному известно, что только ему одному нужно. а Изуку позволяет, любуется им, пока что. никогда не надоест.       он чувствует жажду, но жажду не крови. и не воды. он чувствует, что хочет обладать им, но не подавлять его. он чувствует, что уже это делает, что Каччан уже его, что они уже друг друга. что яблоко, которое Каччан принимает, не яблоко вовсе, нечто иное. тонкий алый лейтмотив, проходящий нитью через их жизнь. крепкий узелок бешено дёргался туда-сюда, пока они пытались разорвать его, а если нет, то перетянуть на свою сторону. а в итоге затянули настолько туго, что даже ножницы не справляются.       Каччан не улыбается, когда говорит:       — а я для тебя вернусь.       зато улыбается Изуку. всё его тело в мурашках. в горле ком, и он в ужасе, но в то же время и счастлив, правда.       — а разве не наоборот должно быть?       Каччан смеётся.       — поздно переигрывать.       маленькие искры пляшут по его пальцам. он надкусывает яблоко. ароматный сок в этой июльской жаре душист и тяжёл, отдаёт металлом. Каччан низко мычит, подносит яблоко к его рту. Изуку кусает с другой стороны. сок бежит по подбородку, а Каччан щурится весело, зная, о кого вытрет потом руки.       Изуку довольно урчит:       — сладкое.       Каччан улыбается и отворачивается. ложится в корни рядом с Изуку, так, как когда-то лежал маленький мальчик и протягивал ему яблоко дрожащей рукой. Изуку наблюдает за ним какое-то время. переводит взгляд к веткам. вверх.       там, среди них, видит кота, который его стерёг.       улыбается.       думает обо всём, что случилось. о том, что случается сейчас. о метках и ранах. о шрамах — своих и Каччана, и тех, что оставлены ими друг на друге. о давно заживших ожогах вокруг собственных запястий и следе от ладони на боку, тоже затянувшемся. о страхах, о памяти.       думает о том, что случится потом, когда они вернутся домой. когда станут старше, когда состарятся. когда кто-то из них умрёт, а потом второй. о местах в колумбарии, что они купили наперёд — так далеко, чтобы никто к ним точно не пришёл.       думает о случайностях, что привели их сюда, и о случайностях, продолжающих происходить. о закономерностях, держащих их друг с другом. о родственных душах. о связанных людях. об обещаниях, что они дают друг другу каждый год, закапывая семена в один и тот же день.       завтра годовщина победы над Королём Демонов и Шигараки — Изуку спокойно. дикий хаос в его голове сменяется одной единственной твёрдой и трезвой мыслью.       он смотрит на Каччана, что лежит рядом. на его лениво покачивающуюся ступню в кеде. на то, как небрежно он ест яблоко, а глаза его при этом закрыты, и солнце выбеляет ресницы и чёлку, целует шрамы.       он думает: если будет нужно, я за тебя умру. мне не будет жалко.       а сильное сердце в чужой груди всё так же бьётся ему в ладонь.